Текст книги "Акционер (СИ)"

Автор книги: Виктор Коллингвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

Огибать мыс Горн – знаменитое кладбище кораблей на краю Огненной Земли – примерно то же самое, что садиться за карточный стол с толпой английских корсаров, зная, что колода у них краплёная. Сколько кораблей там потонуло – не перечесть! Ну и мы, само собой, готовились к худшему. Едва переведшая дух после антарктических эскапад команда «Надежды» крепила снасти и молча молилась: «пронеси, Господи!».

Но пролив Дрейка преподнес нам сюрприз. Вместо ревущих штормов и валов в полнеба нас встретил… полный штиль! Ветер спал, выглянуло неприличное для этих широт солнце. Океан, правда, не успокоился, мотая шлюп на мелкой, неприятной зыби. Однако, плыть в безветрие мы никуда не могли.

Крузенштерн не упустил такой подарок. Бросили якорь, и на корабле закипела работа. Нашли бухту, снова завалили шлюп на бок, принялись заново смолить и крепить нашу заплатку, конопатить разошедшиеся во льдах швы. Но, несмотря на тяжелую работу, на палубе царило на удивление благодушное настроение. Без Резанова, благополучно оставленного нами Бразилии, и капитан, и офицеры чувствовали себя спокойнее и бодрее.

Я же с учёными отправился на берег. После антарктических ледников поросшая кустарником Огненная Земля показалась нам почти курортом.

Не прошло и получаса, как из зарослей донёсся восторженный вопль. Поспешив на крик, я застал учёных в полном исступлении: они сгрудились вокруг высоких раскидистых кустов с гладкими листьями.

– Вот оно! – орал Тилезиус, размахивая сорванной веткой. – Это есть дерево Винтера, господа! Первейшее средство от цинга! Я всех спасать!

– Очень надеюсь, герр доктор, что вы не перепутали ее с какой-нибудь ивой! – заявил я, с сомнением рассматривая ничем не примечательный куст.

– Я гарантировать! Это именно он! – запальчиво воскликнул ученый.

Услышав про находку. Крузенштерн отрядил несколько человек на заготовку. Матросы, вооружившись ножами, принялись сдирать горьковатую пряную кору прямо на месте. В шлюпки полетели набитые корой мешки.

Я стоял у скалы, курил сигару и смотрел на этот ажиотаж. В голове уже складывался хитрый план. Ведь на Аляске, куда мы идем, этакое деревце было бы крайне ценным приобретением! Ведь там цинга – Возить кору в мешках – это удел портовых лавочников. Она отсыреет, сгниёт, кончится…. Вот если бы захватить с собой живые саженцы – это был бы совсем другой коленкор! Отвезти на Аляску не кору, а кусты этого Дерева Винтера, да и развести там его. Целые плантации! Можно стать единственным поставщиком противоцинготных средств на всем севере Тихого океана. Золотое дно!

Сказано – сделано. Оглядываясь в поисках подходящей тары, я приметил отличную просторную дубовую кадку, которую Лангсдорф уже успел с любовью засадить какими-то мхами и невзрачными сорняками.

– Ефимка! – окликнул я денщика. – Вытряхивай этот гербарий. Мне нужна кадка.

Ефимка без лишних вопросов подхватил кадку и вывалил драгоценную коллекцию Лангсдорфа прямо на гальку.

– Майн готт! Граф! – подбежавший учёный смотрел на растоптанные мхи с видом человека, у которого только что угнали карету. – Это редчайший эндемики! Для Академии наук!

– Спокойно, герр Лангсдорф, – похлопал я его по плечу. – Ваши лопухи Империю не прокормят, а эти кусты спасут наш флот от цинги. Мыслите шире!

– Вы есть варвар! Я буду жаловальтся! – заорал тот, на эмоциях сильнее чем обычно путая слова, и куда-то убежал.

Да пошел ты в задницу. Не надо было доставать меня с той тысячей гиней.

Не обратив на это никакого внимания, я кликнул собиравших кору матросов. Притащили заступ, кирку, аккуратно, с большим комом родной земли выкопали несколько крепких саженцев и бережно усадил их в отвоёванную кадку.

Когда мы вернулись на «Надежду», я велел поставить своё зелёное капиталовложение на самом светлом месте юта, укрытом от ветра.

– Слушай внимательно, Ефимка. – Я уставился немигающими глазами на денщика сверху вниз – этот приём всегда действовал лучше крика. – Это теперь твои лучшие друзья. Поливаешь, укрываешь от брызг парусиной, охраняешь как государственную казну. Засохнут – лично скормлю акулам. Понял?

– Не извольте сумлеваться, барин! – Ефимка испуганно захлопал глазами.

Через пару дней штиль закончился, и мы вышли, наконец в океан. Потянулись долги дни плавания. Тихий океан встретил нас длинными, раскатистыми валами, степенно качавшими корабль. Постепенно становилось теплее. Я расхаживал по палубе босиком, потягивал ром с водой, раскуривал сигары и откровенно наслаждался жизнью. Чтобы не расслабиться окончательно, много тренировался в стрельбе, а по утрам прямо на шкафуте тягал пушечные ядра, насаженные на железный лом. Матросы останавливались, молча смотрели, должно быть, думая «опять граф фокусничает».

Вечерами, сидя на корме, я с вожделением смотрел на волны. Тихоокеанская волна – мечта серфера! Идеальные по форме, бесконечно длинные, они катились с размеренностью хорошо заведённых часов.

Но увы, в открытом океане не покатаешься. Одна надежда была на остров Пасхи.

Дни шли за днями под скрип мачт и ровный плеск воды. Океан дышал спокойно, как человек, которому некуда торопиться. Потом на воде начали появляться длинные полосы плавающей зелёной травы, а из-под форштевня то и дело выпрыгивали стайки летучих рыб – серебристые, они рассыпались над волнами и падали обратно, как горсть монет.

Вскоре на горизонте сквозь лёгкую дымку проступили контуры острова Пасхи.

Вахтенный матрос вдруг завопил, тыча в сторону берега:

– Корабль под парусами! Никак, наша «Нева» дожидается!

Подошли поближе – и дружно сплюнули. Причудливая высокая скала, издали действительно похожая на судно. Кажется, с Невой мы разминулись.

Тем не менее, земля после долгого плавания была настоящим праздником. Южная часть обрывалась в океан слоистыми каменными утёсами, а вот с восточной стороны остров выглядел вполне приятно: яркая зелень, ровные аллеи банановых деревьев, кое-где поднимались столбы дыма – видно, местные что-то готовили.

И, конечно, статуи. Прямо по курсу чернели знаменитые монументы. Две высоченные фигуры стояли рядом, обнесённые чем-то вроде палисада. Чуть поодаль – ещё четыре у самого моря, один переломлен пополам.

Крузенштерн, однако, не собирался тут задерживаться. «Невы» Лисянского не было – ни корабля, ни следа. Попытки купить провиант закончились безрезультатно: кроме бананов, ничего купить не удалось. Уже во второй половине дня Иван Фёдорович велел сниматься с якоря и готовиться к курсу на Маркизские острова.

– Стоп. Иван Фёдорович, я категорически протестую! – воспротивился я. – Дайте хотя бы покататься! Я эту бальзовую доску через весь мыс Горн тащил не для того, чтобы смотреть на волны в подзорную трубу.

Крузенштерн поморщился.

– Граф, вы, несомненно, незаурядный человек, и мы вам многим обязаны. Но ваши выходки доведут вас до каторги!

– Вот там и поговорим! – подмигнул я капитану. – Ефимка! В трюм! Достань мою особую доску. Ту, что в Бразилии делали, помнишь?

Денщик вскоре выволок на залитую солнцем палубу мой лонгборд – три метра бальзового дерева, с любовью выструганного в доску для серфа. После испытания в Санта-Катарине я еще довел обводы, и теперь очень надеялся на плавный ход. Но оставалась одна проблема – сцепление. Дерево бальза – лёгкая, как пробка, держится на воде так, словно тонуть для неё принципиально невозможно, но вот отшлифовать поверхность невозможно: не та фактура у древесины. Зато можно было натереть чем-то водоотталкивающим. Специального воска, разумеется, не было, так что я велел принести с камбуза кусок вытопленного тюленьего жира и принялся натирать поверхность круговыми движениями.

На шканцах появились Головачев и Ратманов и дружно уставились на доску. Я еще не показывал команде, как на ней кататься.

– Позвольте полюбопытствовать, граф, – Головачев брезгливо принюхался. – Что это за сооружение? Вы решили гладить кружевные рубахи прямо на палубе? Или это колодка для провинившихся матросов?

Ратманов усмехнулся, поддерживая коллегу.

Отложив жир, я, не торопясь вытер руки о ветошь, глядя на офицеров с искренним сочувствием к их кругозору.

– Темнота вы, господа. – Это не гладильная доска, а билет в пантеон полинезийских богов. Называется «серф».

– Серф? – Ратманов нахмурился. – И что с ним делают?

– Укрощают океан. Запомните этот день, господа. Вы увидите первый в истории российского флота заезд на океанской волне.

Офицеры удалились, обмениваясь многозначительными взглядами. Кажется, что-то там было про тропическое солнце и мозги. Ну ничего, еще увидите. Ефимка, доску за борт! – я перемахнул через фальшборт. – Заберёте на обратном галсе!

Океан встретил меня длинной, роскошной волной. Я выгреб на лонгборде навстречу прибою, поймал отменный гребень и встал в полный рост. На корабле смотрели на меня во все глаза, да и на берегу вскоре собралась толпа: белый человек, летящий по воде на куске дерева, явно не входил в местный список привычных явлений. Аборигены бежали вдоль берега за моей волной, самые проворные карабкались на камни, чтобы разглядеть получше.

Высадившись на каменистый пляж, я не стал торопиться. Пока «Надежда» спешно маневрировала, спуская шлюпку, осмотрел местные плантации сахарного тростника, без лишних церемоний влез на основание одного из монументов и по-дружески похлопал каменного истукана по хмурому носу. Местные окружили меня, рассматривали со всех сторон, тыкали в доску пальцем. В общем, было прикольно.

Шлюпка подобрала меня, когда солнце уже клонилось к закату. минут через двадцать. Я поднялся на борт под взглядами офицеров – молчаливыми и красноречивыми одновременно – небрежно отряхнул ступни от песка и подмигнул Крузенштерну:

– Галочку поставили, сувенирных лавок нет. Волны хороши, сервис на троечку. Плывём на ваши Маркизы, капитан!

* * *

С каждым днём теплело. Шлюп шёл к тропикам, погода была великолепна, но провизии становилось всё меньше. Вернее говоря, все меньше хорошей провизии: солонины и бразильского риса у нас было в избытке. А вот свежей свинины и кур для кают-компании не хватало. На корабле начали вспыхивать некрасивые, мелкие ссоры из-за еды.

Особенно отличились наши учёные. За обедом в кают-компании так повелось, что сначала еду подавали им. Нисколько не смущаясь, немцы накладывали себе порции с таким энтузиазмом, что офицерам, (даже капитану) доставались жалкие крохи. В довершение всего, после обеда они повадились утаскивать еду к себе в каюту и там тихо хомячить в одиночестве. Лично я с голоду не страдал, у меня имелся собственный окорок и запас вяленого хамона. Но такое нарушение общего порядка терпеть было невозможно.

Последней каплей стала последняя на борту курица. Едва закончился обед, Лангсдорф и компания, переглянувшись, разобрали лучшие куски и разошлись по каютам. А Крузенштерн еще даже не обедал – он задерживался по службе. Короче, капитану предоставили честь лопать солонину с матросами.

Вот козлы! Не знаю даже, почему, но у меня вдруг возникло жгучее желание им насолить. Причем не то чтобы набить морды или вызвать на дуэль, а устроить что-нибудь этакое. С особым цинизмом.

Я вышел на палубу, задумчиво раскурил сигару, посмотрел, как ее дым уносит ветре…. И в голове моей созрел коварный замысел.

Первым делом я поманил пальцем своего лакея:

– Слушай, Захар Архипыч, – я озабоченно почесал подбородок, глядя на закрытую дверь в каюту академиков. – А не завелось ли в моей каюте каких-ни-есть, понимаешь ли, насекомых?

– Да что ты, батюшка! – всплеснул руками оскорбленный в лучших чувствах Архипыч. – Откель им взяться-то посреди окияна? У нас чистота такая, что хоть с палубы ешь!

– А я вот нутром чую, что какая-то паразитная сволочь у нас тут завелась, – продолжал я, многозначительно понизив голос. – Крысятничает по-крупному. Может, это с Министра блохи насыпались?

– Да не может быть, ваше сиятельство! – возмутился денщик, покосившись на дрыхнущего в тени пса. – Я ж Министра давеча два раза со щелоком мыл! Он теперь чище, чем парадный мундир капитана!

– И тем не менее, Захар Архипыч, санитарную обстановку нужно держать под жестким контролем, – я непререкаемым жестом поднял палец. – Я думаю, надо каюту окурить. Причем срочно, пока эта зараза последнюю провизию на корабле не сожрала. Тащите с Ефимкой серу! И смолы захватите. Да пеньки старой накидайте, чтоб горело на совесть.

Импровизированную жаровню я с особым цинизмом водрузил так, что ветер вытягивал дым аккурат в каюту уважаемых ученых. Переборки у нас не доходили до самого верха, так что по всему кораблю гуляли сквозняки. Этим-то я и решил воспользоваться.

Щедрой рукой засыпав в огонь адскую смесь из смолы и серы, я с чувством глубокого удовлетворения стал ждать результатов дезинсекции. Густой, желтоватый, невыносимо едкий дым радостно попер во все щели и стремительно расползся по кораблю.

Не прошло и минуты, как дверь с грохотом распахнулась, едва не слетев с петель, и академики пулей выскочили на палубу, словно ошпаренные. Они надсадно кашляли, терли слезящиеся глаза и судорожно хватали ртами воздух, напоминая выброшенных на берег карпов.

– Что это есть за безобразий? – едва вымолвил Лангсдорф, в ужасе тараща на желтый дым слезящиеся глаза.

Я стоял неподалёку, картинно прижимая к носу надушенный батистовый платок, а в другой руке философски держал дымящуюся сигару.

– Чревоугодие – крайне опасная болезнь для любого научного организма, господа, – я сочувственно и предельно издевательски посмотрел на пунцового, с трудом сдерживающего рвотные позывы Лангсдорфа. – А вот свежий воздух – напротив, весьма и весьма полезен. Пожалуй, введу это в привычку. Буду окуривать каюту ежедневно после обеда… конечно же, исключительно в профилактических целях!

Воспитательная мера сработала безупречно: после этой газовой атаки ученые больше не рискнули таскать еду из кают-компании.

Тем не менее, когда мы наконец-то достигли Маркизских островов, все вздохнули с облегчением. У туземцев, как говорили путешественники, можно было купить свиней и кур. Поэтому-то, когда на горизонте показалися гористый остров, мы все хором закричали «Ура!»

Вскоре мы уже входили в живописную бухту одного из Маркизских островов. С берега вскоре отошла лёгкая пирога. В ней сидел загорелый человек, сплошь покрытый татуировками, – мы все приняли его за местного жителя. Он заговорил с нами по-английски!

Оказался он англичанином по имени Робертс. Живёт здесь давно и, судя по всему, совершенно доволен этим обстоятельством.

Британский дауншифтер приветливо помахал нам рукой и сообщил, что мы прибыли на остров Нуку-Хива, и подсказал, где лучше бросить якорь. Рассказал, что в соседней бухте уже стоит еще один русский корабль. Мы страшно обрадовались: наконец-то, «Нева»! Также, англичанин пообещал немедленно сообщить местному королю о визите русского корабля. Для сугубой скорости я кинул ему в лодку бутылку рома. Поняв намек правильно, загорелый англосакс развернул пирогу и резво уплыл к берегу.

Хорошее начало!

Медленно качаясь на волнах, «Надежда» обогнула живописный мыс и вошла в тихую внутреннюю гавань. Оказалось, там, покачиваясь на спокойной воде, нас дожидалась «Нева». Лисянский всё-таки добрался. Корабли встретились.

Якорь ещё не успел лечь на дно, как от борта «Невы» отошла шлюпка. Через четверть часа капитан Юрий Фёдорович Лисянский и его старшие офицеры поднимались по трапу под одобрительный гул команды.

В кают-компании немедленно накрыли стол. Наши офицеры наперебой расписывали гостям антарктические приключения: ледяной ад, гроулеры, пробоину, пластырь из проваренной парусины. Лисянский слушал внимательно, искренне восхищался – но по мере рассказа лицо у него постепенно вытягивалось. Когда офицеры ненадолго отошли, Юрий Фёдорович пересел поближе к нам с Крузенштерном и заговорил вполголоса:

– Всё это, конечно, форменный героизм, господа. Но у меня для вас пренеприятнейшее известие. Камергер Резанов в совершеннейшем бешенстве!

– Что случилось? – я отпил ром. – На «Неве» кормят плохо?

– Граф, не паясничайте! – Лисянский махнул рукой. – Ему пришлось всю дорогу от Бразилии до этих Маркизских островов плыть со всей свитой на моём шлюпе. И ладно бы просто плыть – он и его свита ютились в моей капитанской каюте, перевернув там всё вверх дном. Ей-богу, я от этих столичных чинуш едва рассудком не тронулся! Невозможные люди! Раз двадцать я порывался отдать приказ выкинуть господина посла за борт на корм акулам. Не знаю, каким чудом Господь уберег от этакого греха! В общем, Иван Фёдорович, держитесь: Резанов сейчас приплывет и устроит вам такой разнос, что мало не покажется.

Предупредив нас, Лисянский отбыл обратно на «Неву».

Крузенштерн остался стоять на палубе. Бледный, тихий – с видом человека, которого только что ударили чем-то тяжёлым и не сразу понятным. До капитана доходило: наш самовольный уход во льды и технично слитый на другое судно полномочный посол в юридическом поле Российской империи назывались очень коротким и страшным словом – бунт.

Я подошёл к Ивану Фёдоровичу сзади и положил руку ему на плечо.

– Отставить панику, капитан. – Я говорил негромко, но внятно. – И лицо попроще! Вы великий первооткрыватель, а не подсудимый. Давайте так: работаем по схеме «всё валим на Толстого». В конце концов, я эту кашу заварил, мне и расхлёбывать. Резанов – чиновник, я – граф. Посмотрим, чья карта старше.

Крузенштерн вдруг вскинул подзорную трубу, остро вглядываясь вдаль: со стороны «Невы» уже шла шлюпка. На носу, вцепившись в борт, стоял Николай Петрович Резанов. Даже с почтенного расстояния было видно, что человек не в себе.

Едва нога Резанова коснулась палубы, над бухтой разнёсся крик:

– Изменники! Висельники! Бунтовщики! – камергер орал и тряс перед носом Крузенштерна какими-то бумагами. – Вы сорвали императорскую миссию! Бросили меня в Бразилии! Ушли черти куда, наплевав на волю государя! Под трибунал вас всех! Сгною! Разжалую!

Крузенштерн при полной выдержке с подчёркнутой официальностью произнёс, кивнув в мою сторону:

– Николай Петрович, помилуйте. Какое самоуправство? Граф Толстой лично заверил меня, передавая пакет, что такова была ваша воля – пересадить миссию на «Неву», дабы ускорить ход экспедиции, пока мы выполняем попутные гидрографические задачи.

– Заверения от графа⁈ – Резанов чуть слюной не подавился. – Да кто он такой⁈ Я – глава всей экспедиции! Полномочный представитель Его Величества! И вы, сударь, не имели ни малейшего права сниматься с якоря без моего согласия!

Зря он это сказал.

Крузенштерн побледнел. Ратманов потемнел лицом, сжал кулаки. Офицеры вокруг молчали, и это молчание было красноречивее любых слов.

Сама мысль о том, что придворный камергер – сугубо сухопутная штафирка, весь жизненный успех которого держался на удачной женитьбе на дочери покойного купца Шелихова – вдруг объявляет себя единоличным главой морской экспедиции, ни черта не смысля в навигации и флотском деле, была для этих людей неслыханным оскорблением.

Похоже, дело приобретало скверный оборот. Как бы действительно не отправили его за борт, освежиться!

– Господин посланник, – произнес лейтенант Ромберг, – у вас имеется на сей счёт документ от императора? Бумага, где чёрным по белому написано, что вы здесь главный и наша эскадра обязана исполнять ваши распоряжения?

Резанов отшатнулся.

– Вы… вы смеете сомневаться в слове посланника⁈

– На флоте верят бумагам, Николай Петрович, – сказал Ратманов. Старший лейтенант почему-то особенно невзлюбил посланника и теперь явно лез на рожон.

Остальные офицеры подтянулись за ним. Молча. Плечом к плечу.

Резанов понял, что штыков в свою защиту он здесь не дождётся. Побледнев, он полез за обшлаг мундира, вытащил сложенный лист с большой сургучной печатью и, сбиваясь и путаясь, зачитал ее. На палубе отчётливо прозвучало: «…назначается главой всей экспедиции».

Крузенштерн тут же извлёк из кармана свою бумагу.

– А вот мой документ, Николай Петрович, – произнёс Иван Фёдорович ровно и веско. – Подписан лично его императорским величеством Александром I. И согласно ему, командиром шлюпа и единоначальником для военного экипажа являюсь я.

Палуба взорвалась. Офицеры принялись кричать Резанову крайне нелицеприятные вещи. Ратманов, уже не сдерживаясь, громко объявил:

– Да он самозванец! Господа, если у вас была эта бумага – почему не предъявили ещё в Кронштадте⁈ Почему прятали до самых Маркизских островов⁈ Не для того ли, чтобы мы не могли ее проверить?

Матросы на баке переглядывались: офицеры открыто выражали неповиновение! На борту шлюпа явственно пахло настоящим бунтом – не метафорически, а самым что ни на есть реальным. Бледный как смерть Резанов начал торопливо озираться: вокруг стояли вооружённые люди, которые его презирали, и никто из них не торопился встать между ним и этим фактом.

И тут я понял, что пора.