Текст книги "Горы дышат огнем"

Автор книги: Веселин Андреев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 35 страниц)

В 1932 году уезжает в Советский Союз. Четыре года напряженной учебы. По возвращении – секретарь районного и окружного комитетов РМС. Затем – сливенская тюрьма. Секретарь райкома партии. Концлагерь Эникёй, из которого бежит вместе с Митре.

Деревенский парень стал специалистом с высшим образованием. Он знал силу товарищеских рук, поднимавших его на трибуны. Не каждому бы удалось несколькими словами убедить людей заложить дом и внести залог для освобождения арестованных, а он это сделал. Он прошел немалый жизненный путь, но время казалось бессильным перед ним – он оставался молод душою. Делчо рассказывал о его смелости: «Он мог средь бела дня отправиться в село, а увидев полицейского, не только не испугаться, но и отпустить в его адрес шутку».

– До сих пор мы собирали силы. Может, это продолжалось и дольше, чем требовалось... Важно, что мы начинаем действовать. Начало положено! – восклицает он.

...Он рассказывал интересно, и все же мне трудно было представить, что наступит день, когда для меня таким же привычным делом станут «визиты» в села.

...Этой операции предшествовало неблагоприятное предзнаменование – предательство. Правда, все обошлось благополучно. А случилось вот что. Один угольщик из Бунова встретил в горах пять наших бойцов. Они задержали ого. Тогда еще мы страдали своеобразным бедняколюбием («бедняк, ясное дело, будет нашим товарищем») и не стали особенно за ним приглядывать. А этот бедняк, действительно последний бедняк (черт бы его побрал!), убежал и прямым путем отправился к старосте. Полицейские начали прочесывать местность. Наши устроили было им засаду, но полицейские случайно избежали ее.

Неужели и эта операция будет отменена? Еще одна неудача? Но сколько можно так?

Штаб принимает решение – действовать!

5 октября 1943 года партизаны по долинам, оврагам и холмам незаметно приближаются к селу. Дело происходит днем, в пять часов. Группы действуют быстро и точно: одни перерезают телефонные провода, другие ставят заслоны на шоссе, ведущем к Софии и Миркову. Лазар и Караджа берут с собой одного крестьянина в качестве проводника и захватывают здание общинного управления, за ними в село входит штурмовая группа, а потом и вся чета. Сопротивление сломлено, враг не успел организовать оборону.

Село Буново освобождено! Первое село, в которое чавдарцы входят с оружием в руках.

Жители села растеряны и смущены. Не находят сразу нужных слов и бойцы. Раньше чем глашатай объявил о митинге, все село уже собралось на площади. Дело было не так, как иногда сегодня представляет себе это молодежь: пришли партизаны, и все бросились их обнимать... Крестьяне и партизаны испытующе смотрят друг на друга, перебрасываются какими-то замечаниями, с некоторым колебанием протягивают друг другу руки. Однако лед недоверия постепенно тает. Крестьяне удивляются, за что же этих людей называют разбойниками. У них такие добрые лица и вид у них весьма опрятный, хотя они и живут все время в горах!..

Больше всего удивления, конечно, вызывают две партизанки. И с их помощью быстро устанавливается дружеская атмосфера. Ведь буновчанкам было легче найти общий язык с женщинами!..

Знакомство состоялось, и теперь все слушают командира. А у того есть что рассказать: о победах Красной Армии, о действиях других партизанских отрядов, о растерянности фашистской власти. Бай Цветан был прирожденный оратор!

Затем командир объявил, что в соответствии с революционными законами предатель-угольщик приговаривается к смертной казни. Это приводит жителей в замешательство: ведь такой приговор возлагает на все село большую ответственность! Однако если бы не доверие к партизанам, никто не осмелился бы просить о помиловании. Крестьяне просят наказать предателя презрением: у него много детей и их надо кормить. Когда партизанский суд соглашается удовлетворить эту просьбу, крестьяне и чавдарцы вздыхают с облегчением...

А на площади уже горят налоговые книги, реквизиционные списки. Конечно, люди тем самым не освобождались от всех поборов, но у них теперь появлялась возможность кое-что оставить для себя. Члены общинного управления сами катят из маслобойни бочонки с маслом, несут круги сыра. Наполняются партизанские рюкзаки, а большинство продуктов, собранных здесь, попадет теперь не в глотки гитлеровцев, а достанется жителям Бунова. Прикрывая кастрюли и миски передниками, женщины снуют возле того места, где идет бесплатная раздача продуктов. Из партизан и жителей Бунова быстро создается комиссия, которая устанавливает порядок: каждый имеет право подойти только раз.

Жизнь – этот величайший режиссер – не обходится и без комических эпизодов. Какая-то старушка прибежала с опозданием, нагнулась над кадкой, чтобы собрать остатки масла. Кто-то нечаянно толкнул ее, и две ноги заболтались в воздухе. Кадку быстро перевернули, старушку поставили на ноги, а она, вся измазанная, извинялась и благодарила:

– Мне, старой, тоже захотелось отведать маслица, Господь вас благослови!

Попробуй придумай такое!

Из Бунова бойцы уходили возбужденными: они вкусили радость победы и крестьянской поддержки. Они идут, согнувшись под тяжестью рюкзаков, набитых хлебом. Идут, высоко подняв головы. Крестьяне тоже обрели надежду: они воочию увидели, что такое партизаны, и поняли, что те несут возмездие кровопийцам...

Случались и ошибки, но успехов было больше. Если бы конференция состоялась после Буновской операции, то участвовавшие в ней бойцы наверняка бы внесли новую струю...

– Да, есть у нас и недостатки. Определенная пассивность в тактике, вернее, в действиях штаба. Недостатки есть и у меня...

Командир пытался отметить самое главное, но ему пришлось очень трудно. Некоторые огульно отрицали почти все. А легко ли отказаться от того, что создавал с таким трудом и самоотверженностью? Да и во имя чего? Мучительно признавать даже явные ошибки: ты их видишь и уже знаешь, как исправить, тебе хочется поработать еще немного, чтобы все увидели и успехи. Легче говорить об ошибках, когда есть успехи...

Серьезные обвинения, предъявленные штабу, не были сняты с повестки дня. Никто не пытался избежать и личной ответственности, хотя сегодня легко смягчить некоторые промахи. Мне просто хочется, чтобы люди, далекие от таких конфликтов, поняли, как велика была ответственность. Мы говорили тогда, что она продиктована временем. Не решались сказать – эпохой. Но это факт.

Я не ставлю целью во всех подробностях описать эти два дня на Мургаше. Мне хочется донести до читателя их внутренний смысл, иначе многое останется непонятным.

– Оторванность от народа – вот главная наша слабость! – утверждал Владо. Он всегда любил четкие формулировки. Обаятельный человек, талантливый руководитель молодежи, совсем еще юный, но очень серьезный (правда, я запомнил его все время улыбающимся), Владо, с виду медлительный, но очень быстрый и ловкий, пользовался всеобщим уважением. Позже мы с ним подружимся. – Мы оторвались от народа, – продолжал он. – Поэтому иногда у нас нет правильного представления о действительности в селах и городах. Бойцы деморализуются. На что это похоже?

Эти слова Владо встревожили меня.

– Правы те товарищи, кто выражает свое недовольство в связи с нехваткой продуктов, – гневно рубит Пешо. Это довольно неожиданный тон для нашего интенданта: обычно он всегда весел. Пешо прилагает огромные усилия, чтобы накормить стольких людей, и ему, добросовестному и сердечному, приходится очень туго.

– Эй, Пешо, короче! Гнев – плохой советчик! – отзывается бай Станьо, и тон его голоса тоже не очень спокойный.

– А есть ли, бай Станьо, более худший советчик, чем голод?

– А ведь ты прав...

– Кто сказал, что партизаны обязательно должны голодать? Нормирование – да, и то лишь когда положение особенно тяжелое. Во время окружения, например. В противном случае – никакого нормирования. Ну, разве это паек – то, что мы получаем? Проводи операции, отбирай продукты у врага и ешь досыта! Ноги нам нужны сильные! – Пешо не удержался и ослепительно улыбнулся. – Не только, чтобы убегать, но и чтобы догонять. Да, помогут и ятаки, но мы должны не только сами себя снабжать, – за счет врага! – но и помогать населению тоже!..

– Народ нас бережет. Он нас кормит, но он дает нам и наказ – бить врага! И мы должны с честью выполнить этот наказ! – начал Васо, политкомиссар отряда, старый член партии, самый пожилой в штабе. Это был мягкий, медлительный человек. Говорил он обстоятельно. – Необходимо усилить политическую работу. Каждый боец должен быть политработником, не должен отрываться от народа... – далее политкомиссар говорит о слабостях штаба. Ему задают вопросы, он разъясняет...

Филип – военный инструктор. Ему примерно лет тридцать. До прихода в отряд служил в противотанковой роте. Сейчас он высказывает недовольство состоянием дисциплины. Случаев умышленного невыполнения приказа не было, но он отмечает некоторые вольности, присущие штатским людям, как-то: распущенность, ненужное проявление самостоятельности и т. д. Сам Филип на занятиях по материальной части, стрельбе, тактике, строевой подготовке, караульной службе, разведке, в ночных учениях и в повседневной жизни пытался ввести строгую военную дисциплину. Многие реагировали на это довольно резко: «Мы пришли в горы сознательно, по своей воле! Солдафонства мы не потерпим!» И все же дисциплину надо было укреплять. Однако даже когда у нас появились крупные воинские формирования, в отряде и бригаде солдафонских порядков мы не устанавливали.

Свертывание деятельности, как линию, не защищал никто (кроме Стойко. Но дело не в этом человеке. Важен был сам факт: внутреннее желание некоторых партизан). Как возможная практика, это свертывание деятельности находило если не защиту, то оправдание.

В другую крайность ударился неукротимый Васко.

– Каждому старосте, полицейскому, леснику – по дырке в голове! Террор, только террор по отношению к ним! – призывал он.

Основное же ядро отряда нащупывало верный путь... Отряд – как человек. Остались позади детство и юность, наступила пора возмужания, пора критических оценок и самоанализа. И вот однажды он серьезно задумывается над тем, как жить дальше. Иногда это бывает мучительно: не все можно увидеть самому; еще труднее бывает расстаться с некоторыми иллюзиями и привычками. Однако, когда человек знает, что это необходимо, и если он сильный человек, ему это удается. Это – возмужание. Как человека, так и отряда.

Я думаю, что так мужали многие первые партизанские отряды в Болгарии. Отряды, созданные в 1944 году, развивались быстрее: и время было другое, и помогал опыт первых отрядов.

Нет, я не стою в стороне, как бесстрастный судья. Собравшиеся так живо, с таким жаром говорили обо всем, что передо мной прошла вся жизнь отряда, начиная с его создания. Но я еще ни за что не отвечал, не было у меня никаких заслуг, и это, видимо, позволяло мне легче улавливать настроения.

И теперь, возвращаясь в воспоминаниях к тем дням, я изумляюсь нашей силе. И Велко, и Пешо, и Владо, и Бойчо, и другие бойцы резко, даже беспощадно критиковали командиров. Нужно ли говорить, что никто не боялся за себя? Удивительно было другое: некоторые были не только боевыми товарищами, но и задушевными друзьями, и это не мешало им говорить самую горькую правду. Товарищи из штаба принимали не всякую критику, они отнюдь не казались беззащитными. Но ни у кого из них и в мыслях даже не было приказать бойцам замолчать. Так те, кто взял на себя тяжкое бремя командования своими товарищами, добивались подлинного авторитета, испытав горечь правды и яд несправедливых обвинений. Впрочем, авторитет там был только один: подлинный. Или его не было совсем.

Никого не пугает, что мы – горсточка людей – выступаем против враждебного и сильного государства. Никто не говорит: «Стойте, такие разговоры ослабляют нас!» или «Враг услышит». Мы не могли пассивно ждать победы, бояться, что враг услышит. Именно чтобы победить, мы должны были яростно спорить друг с другом. В сущности, и каждый сам с собой.

Это наше маленькое Оборище^[49] очень высоко поднимало нас. Да, я знаю, что такое Оборище для Болгарии...

В глубоком раздумье Мургаш. Старый ветеран, соратник мстителей и революционеров, ятак и защитник. С его светлых травянистых полян гайдуцкому взору открываются широкие просторы, и отсюда долго всматривались в даль Чавдар, Мануш, Сидер, Рада. Под зеленым шатром, образуемым его буками, полыхали высокие костры. Здесь Левский разворачивал знамена четы Хитова, Тотю^[50], здесь звучал его голос, щедрый и ясный, как мургашские родники. В этой земле, укрытые листьями, покоятся четники Ботева.

Мы пока еще не воспринимаем Мургаш как своего побратима и соратника, но очень скоро мы почувствуем его таким. Демократический дух Мургашской конференции придает нам силы!

Тишина была наполнена ожиданием. Поднялся Янко. Лицо его слегка побледнело, губы плотно сжаты. Он стоял перед нами, устремив взгляд куда-то вдаль, туда, куда он должен был повести нас. Сколько глаз смотрело на него с ожиданием!

– Главное, что мешает деятельности отряда, – это робость, политика ожидания, ликвидаторство. Отряд не поднялся пока до того уровня, которого требуют задачи момента, но достичь его он может. Успехи есть, но неудач больше.

Основная вина ложится на штаб. Виноваты и некоторые бойцы, но это особый разговор. Нельзя замалчивать ошибки отдельных товарищей из руководства, но важнее всего определить слабые места в той линии, которой придерживался штаб...

...Насколько я помню, Янко перечислил при этом пять пунктов. О личных дрязгах, человеческих слабостях, проявлениях низкой морали он сказал в самом конце своего выступления. Я почувствовал облегчение: это избавляло нас от тех мелочей, которые мешали выделить основное. Он вел конференцию гибко, не навязывая своего решения, но твердо, чтобы каждый боец сам пришел к этому решению. Здесь требовалась особая решимость – преодолеть обостренные отношения и, затронув чье-то самолюбие, в то же время сплотить нас.

Может быть, ему, уполномоченному областного комитета, было легче со стороны окинуть спокойным взглядом путь, пройденный отрядом, но для этого требовалась необходимая подготовка. Позже мы все узнаем его биографию, но тогда она оставалась втайне, как и биография каждого бойца.

...Его путь на наш Мургаш был близким (вон он – Правец!) и в то же время далеким: на него он стал тридцать два года назад. В начале своего пути он запомнил побеленный известью дом, крытый каменными плитами, свободу гор и унижение бедности. «Мое родное село Правец с давних времен было гнездом бунтарей, – прочитали мы недавно. – Сюда дважды приходил Левский, здесь он основал революционный комитет... Будучи студентом ботевградской гимназии и участником марксистско-ленинских кружков, я воспринял идеи болгарских коммунистов. Позже, будучи рабочим государственной типографии, вступил в комсомол, а затем и в партию. И случилось так, что свое коммунистическое крещение и боевую закалку я получил в той же самой среде, в которой начинал свой великий путь Георгий Димитров». После ареста, чтобы избежать исключения из гимназии, он уезжает из Ботевграда, заканчивает училище графики, а потом экстерном – 3-ю софийскую мужскую гимназию (пролетарскую, как мы ее называли) и в целях конспирации записывается на юридический факультет университета.

По профессии он – печатник, хотя, в сущности, все, что он делал в жизни, было делом профессионального партийного работника. Юношей он вступил в комсомол, в двадцать лет – в партию. Его закалили уличные трибуны, бои с конной полицией, избиения во время арестов. Он стремится к молодежи, чтобы влиять на нее и накапливать в этой работе опыт. Делает он это повсюду: участвуя в хоре, в самодеятельном театре, выступая с декламацией стихов Ботева и Смирненского. Его квартира в Софии представляет собой «общежитие». Долгое время он – секретарь первичной партийной организации, потом – член районных комитетов, секретарь Ючбунарского райкома...

– Некоторые товарищи говорят, что долго были отрезаны от областного комитета и штаба зоны. А вы что? – смеется Янко, но этот смех звучит упреком. – Хотите, чтобы вас водили за ручку? Вы получили ясные указания. Разве этого недостаточно? В теперешних условиях партия осуществляет свое руководство посредством директив. Получив их, товарищи, которым она оказала доверие и поставила на руководящие посты, должны действовать самостоятельно.

Что нужно теперь? Наступательный дух! Не успешно обороняться, а успешно нападать! Еще и еще раз – наступательный революционный дух! Шире разверните боевой Чавдарский фронт! Мы имеем полное моральное право быть хозяевами своей страны, и мы должны стать ее хозяевами на деле!

Велко поднял кулак, будто призывая на штурм. Бай Станьо, сказав: «Вот так-то!», опустился к костру. Васко одной рукой обнимал Делчо, а другую, в которой держал пистолет, поднял вверх, салютуя. Казалось, ему стоило больших усилий, чтобы удержаться и не открыть настоящую стрельбу.

Я вслушиваюсь в воспоминания и не слышу рукоплесканий. Аплодисментов не было: то ли потому, что мы должны были соблюдать тишину, то ли потому, что конференция была деловой, то ли рукоплескания не соответствовали принятому стилю?

И опять тишина. Штаб. Кто поведет отряд в большое наступление? Янко говорит медленно, наверное, чтобы лучше мы запомнили каждое имя. Командир отряда – Лазар. Политический комиссар – Велко. Заместитель командира – Митре. Начальник штаба – бай Стоян. Интендант – Пешо. Врач отряда – Доктор.

Почти без изменений осталось руководство чет, но тогда имело значение уже само подтверждение того, что человека оставляли на своей должности. Командир четы имени Бойчо Огнянова – Бойчо. Помощник командира – Станко. Комиссар – Милчо. В чете имени Бачо Киро командир – Стефчо^[51]. Его заместитель – бай Михал. Комиссар – Коце^[52].

Бойчо был рабочим – обувщиком из Чурека. Он с детских лет зарабатывал себе на хлеб и рано стал активным коммунистом. Когда в апреле возникла опасность, что его как ятака арестуют, он пришел в отряд. Весной нам с ним довелось действовать вместе, и мы хорошо узнали друг друга.

Некоторых сначала удивило то, что в штаб вошли и прежние командиры. Другие еще не все поняли. Однако все выражали свое одобрение, причем некоторые довольно бурно. Пожимали руки новым командирам, но даже краткое, до боли в пальцах, рукопожатие казалось недостаточным. Другое дело – так хлопнуть по плечу, чтобы товарищ зашатался.

Когда страсти улеглись, Янко сообщил об организационных изменениях в политической работе. Отдельные районы на территории отряда объединялись в Чавдарский партийный район и Чавдарский ремсистский район. Секретарем райкома партии был назначен Васо, прежний политкомиссар отряда. Ему предстояло руководить работой и в Ботевградском (Новаченском) районе. Стоянчо стал секретарем Чавдарского райкома РМС и отвечал за работу с молодежью в Пирдопском крае. Секретарем Локорского райкома партии стал Захарий, а комсомольскую работу здесь возглавил Делчо. В Новосельский край уходили Владо, Кочо и Васко. Начо (тот самый молодой человек, встречу с которым устроила мне Лиляна) стал руководителем ремсистов Ботевградского (Новаченского) района и Этропольского края. Я должен был вести партийную работу в Пирдопском крае.

Вторая Мургашская конференция отряда «Чавдар» закончилась.

Конечно, были и такие, кто остался чем-то недоволен. Их не могло не быть: слишком велики были иногда обиды. Наивно было бы и полагать, что достаточно принять решение, как дела сразу же пойдут на лад. Нет, эту задачу нам еще предстояло выполнить. Однако все сразу же почувствовали себя как-то увереннее: разрабатывались планы, выдвигались предложения. Каждый считал своим долгом помочь советом. Мы никуда еще не собирались, а люди уже вовсю готовились, будто им вот-вот предстояло отправиться в путь.

В сущности, отряд действительно отправлялся в свой большой путь...

Вечером штаб, руководство чет, секретари партийных и ремсистских комитетов собрались на совещание. Надо было подробно обсудить тактику на осенне-зимний период, разработать конкретные планы. Заседание прошло дружно и быстро.

Васо дал партийным и молодежным работникам практические указания. Уточнили явки и пароли. Мы оставались бойцами. Нам предстояло участвовать в операциях, но большую часть времени мы должны были проводить в селах, вести там политическую работу.

Была даже мысль создать в горах типографию, настоящую типографию, и начать издавать газету. Предполагалось редактором назначить меня. Не могу сказать, почему мы не осуществили этот замысел. Может, нас целиком поглотила другая деятельность? А многое можно было бы сделать!..

Янко и Калоян ушли. И хотя мы оставались совсем не подготовленными к зиме в горах, а эти двое отправлялись в Софию, в домашнее тепло, я хорошо понимал, что мы здесь находимся в большей безопасности, а они идут навстречу смертельному риску. Кусты терновника где-то на ночной тропинке похитили военную фуражку Калояна, и теперь он часто проводил рукой по своим кудрявым черным волосам. Я невольно подумал: «Как доберется к себе наш подпоручик? Ведь многим он может показаться подозрительным...»

Мы пожали друг другу руки. Они пожелали нам боевых успехов. Янко высоко поднял сжатую в кулак руку: «Смерть фашизму!» Потом до самой весны мы всегда будем вспоминать его таким – с поднятым кулаком. А весной мы стали бригадой и познакомились с ним ближе.

С Янко и Калояном ушел также бай Цветан. Вот что рассказал Лазар:

– Я посмотрел Цветану в глаза. Янко сообщил ему, что он отправится на партийную работу в Софию. Что чувствовал в этот момент мой старый товарищ, мой кум, человек, которого я долгое время считал своим руководителем, который был близок мне, как брат? Его взгляд был спокойным и ясным. Он подошел ко мне и сильно пожал руку: «Поздравляю, Лазар! Поздравляю тебя с ответственным делом». – «Сможешь – возвращайся сюда!» Он усмехнулся: «Ты ведь знаешь: мы идем туда, куда нас посылают!..»

Это было точное определение образа жизни, который мы вели в то время. Мы шли туда, куда нас посылали. И когда партия сочла необходимым, она через несколько месяцев направила Цветана опять в отряд.

Может, в этой главе чересчур много публицистики, политических размышлений, рассуждений по организационным вопросам? Что поделаешь! И мне приятнее рассказывать о гайдуцких ночах, дерзких нападениях на врага, глубоко личных переживаниях. Но и то, о чем говорилось здесь, было для нас внутренним, глубоким переживанием. Не рассказать об этом – значило бы обеднить образы своих погибших и живых товарищей.

На следующий день, 12 октября, в Пловдиве господин министр внутренних дел (и – надо же! – здравоохранения!) Дочо Христов осчастливил нас своим великодушием: «...Правительство желает сдержать свое обещание и объявляет всепрощение (о, даже не просто прощение!) всем раскаявшимся изменникам родины. Однако и наше терпение не безгранично». Министр хотел выглядеть оптимистом: «Несмотря на то что кое-где появились некоторые нелегальные группы, несмотря на попытки вовлечь народ в противозаконную деятельность, эти попытки не дали результатов. Приняты все меры, чтобы в ближайшее время сорвать эти попытки».

Это был прямой, хотя и заочный, диалог между Пловдивом и Мургашом. Они принимали меры. Мы – тоже. Что будет?!

БЕСКОНЕЧНЫЙ ПОХОД

Этот поход убил меня.

Нет, в нем я родился как партизан.

Фантастическое путешествие. Мы все время шли по Балканам, а казалось – по разным краям. Для нас не только люди, но и события – небольшой бой, вступление в какое-нибудь село, незначительный переход, – все имело свое лицо, свой характер (а когда они были безлики, мы быстро забывали их). У этого похода было очень строгое лицо, которое в конце концов озарилось щедрой улыбкой...

Я должен был отправиться в чету имени Бачо Киро, куда-то в Этропольские горы. Христачко отстал в ходе Макоцевской операции, добрался до Софии, а оттуда – снова в отряд: он должен был вернуться к бачокировцам. Нас повел Митре, который по решению штаба отправлялся в эту чету в качестве представителя нашего штаба.

Я впервые почувствовал, как сжимается сердце партизан при разлуке. Впервые – от Васко – я услышал выражение, ставшее крылатым в отряде: «Ну, смотри, чтоб не заржавели гвозди в твоих ботинках!» Оно означало самое сердечное пожелание. Владо стукнул меня по спине: «Слушай, лупи их, гадов, всех подряд, дружок!» Лазар своим рукопожатием чуть не раздавил мне пальцы, и я долго тряс их, будто обжегся. Эту привычку он сохранил до сих пор. Похлопывания по спине, объятия. И вдруг я уловил в этой сердечности тревогу: увидимся ли еще?

Мы двинулись к Мургашу как бы наискосок, но поднимались очень круто вверх, так что одна нога болела от того, что все время оставалась согнутой, а жилы другой вытягивались. Пока мы шли по лесу, было тихо, и я слышал свое дыхание как бы со стороны. У меня перехватывало дух, но я делал глубокий вдох и шел дальше. Когда мы взобрались на голую вершину, поднялся сильный ветер.

Нет, это был не ветер, а какой-то космический вихрь. Плотный, жесткий, хлесткий. Он толкал в грудь и отбрасывал назад, так что устоять на ногах было трудно. Пытаешься сменить направление – не помогает. Ведь это не дерево, которое можно обойти, а упругая, отталкивающая тебя стена. И ты наклоняешься вперед, чуть ли не ползешь, пытаясь пробить эту стену головой... Митре и Христачко, согнувшись, будто изучают чьи-то следы, маячат далеко впереди меня. Я открыл было рот, чтобы крикнуть им, но ветер попал прямо в легкие, и крика не получилось. Я выхватил платок, прикрыл им рот, чтобы облегчить дыхание.

– Митре-е-е, привал!

Вряд ли он меня услышал, но, увидев, что я остановился, Митре повернулся спиной к урагану:

– Давай, давай, барышня! Привыкай!

У меня перехватило дыхание. Как можно? Заместитель командира отряда и – «барышня»? От злости я ничего не мог сказать. «Ты еще у меня увидишь! «Барышня»...»

За долгие годы борьбы, подполья и тюрьмы Митре огрубел (позже я не раз увижу, каким неожиданно сердечным он может быть). Он буквально мчался вперед в шубе и кепке, прикрывающей его брови, широко ставя ноги. Картина казалась невероятной: человек будто не шел, а несся над землей. Я потряс головой. Нет, конечно, он шел, но по-гайдуцки: ведь полтора года носился он по этим горам. «И куда он мчится? Черт бы его побрал! Убежит, что ли, эта чета? Он-то привык, а мне всю душу вымотает! Тоже мне – товарищ...

– Давай, давай!

Он не кричит, а если и кричит – я его не слышу. Не оглядываясь, он машет рукой. И я даю. Даю, но сдаю. Еще два шага, и я, выбившись из сил, задыхаюсь. Уф! Уф! «Митре, стой! Неужели ты не человек?..»

– Давай, Андро, поднажми немного!

«Христачко, Христачко-то еще учит! Вот несут тебя черти! Душа еле держится, а тоже из себя строишь! Что ты из себя представляешь?..» Я, конечно, не говорю им ни слова. Я ворчу сквозь стиснутые зубы.

Но злость помогает. И я иду, хотя испытываю такое чувство, что у меня вот-вот разорвется сердце и лопнет грудь...

Больше всего я злюсь на самого себя. «Ну как, видишь, какой ты? Если ты себя знаешь, почему не остался сидеть в Софии? Почему не послушался бай Петко, который мог тебя устроить послушником в монастыре, пока не придет Красная Армия?.. Может, нужно быстрее миновать опасное место? Может, нас ждут? Все может быть. Ты должен идти. Ты пойдешь!..»

А небо все более заволакивали тучи. Какое небо? Не было никакого неба. Кругом только потемневшая, ревущая мгла. Я провалился куда-то в глубь земли, откуда нет возврата...

Теперь я понимал, как приходилось в ту зиму русским. В непроходимых снежных сугробах, когда вот так же бесновались метели. Сотни братушек^[53] тогда становились жертвами коварной белой смерти. А тысячи шли дальше. И даже в такую зиму!.. Однако это меня не утешало и не прибавляло сил.

Я помню только один привал. Митре улегся на бок и сжал сигарету в согнутых ладонях. Предложил закурить и мне. Я весь дрожал. У меня не было даже сил подумать о сигарете. Впервые. Вряд ли он меня сейчас понимает.

– Молодец, браток, ты еще не привык, а выдержал! Нельзя нам было останавливаться, да и хотелось мне, чтоб ты себя проверил.

«Ну да, рассказывай мне теперь...»

Однако, совсем изнуренный, я отмечаю деликатность Митре: ведь он сказал «чтобы ты себя проверил», а не «проверить тебя». Я благодарен ему, хотя он и измотал меня.

Потом – ничего. В моей памяти – тьма, еще более густая, чем темная ночь. Я шел уже автоматически. Всю ночь.

Неужели есть на свете солнечная земля?

Это было почти как в сказке. Из долины мы поднялись в горы, только доставили нас туда не орлы, а несчастные наши ноги.

Большой лес остался где-то далеко – на куполах холмов, громоздящихся друг на друге. Только у самого дальнего горного хребта видна ленивая туманная дымка, подчеркивающая блеск горизонта. И кажется, что солнце сверкает не с синего, неправдоподобно синего неба, а с этого хребта.

Мы спускаемся по старой вырубке, где густые заросли бука едва доходят до груди. Склон открыт – и перед глазами безграничный простор... Тонкие ветки, склоняясь под тяжестью снега, трепещут в тихом блаженстве. Снег пушист, но под солнцем он уже набух и отяжелел. Достаточно малейшего дуновения ветерка, и кристальные гроздья, повисшие на ветках, мягко, беззвучно падают. Стоит полное безветрие. Только мы время от времени задеваем ветки.

А тишина звучная, необъятная, сладкая. Я невольно стараюсь не задеть, не смахнуть белые украшения. Молчит Митре. Молчит Христачко. Молчу и я. Мы будто парим. Все кажется таким воздушным: один звук – и эта волшебная картина исчезнет.

Да, есть на свете такая солнечная земля!

А мы уже в другом краю. Светло. Сквозь густой туман пробивается солнце. Все кажется бледно-матовым. Снега нет: мы вышли из зимы, вступили в осень. Чернеют проселочная дорога и вытоптанные скотом тропинки. Трава сохранила еще зеленый цвет. То тут, то там алеют своими листьями буки. Земля еще живет, но уже остывает.

Местность здесь голая, и нас могут заметить издалека. Я удивляюсь, почему мы идем в открытую, но внутренний голос говорит мне: Митре знает. Хорошо, когда тебя ведет друг. Ты только идешь и ни о чем не думаешь; ведь иногда думы слишком утомляют.

Меня вдруг охватывает дрожь. Потом наполняет радость. Мы уже в знакомом краю. Совсем близко – родные места.

Я еще много раз за время своей партизанской жизни буду возвращаться в родной край и много расскажу о нем, но я никогда не забуду того волнения, которое охватило меня, когда я впервые, будучи партизаном, приближался к нему по горам.