Текст книги "Горы дышат огнем"

Автор книги: Веселин Андреев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 35 страниц)

А за месяц до этого полицейские убили великого сына Байлова – Димитра Йончева. Расстреляли по дороге в Софию, охваченные все тем же страхом убийц, которые боятся открыто судить таких людей, как Димитр. Обаятельный Димитр Йончев вел за собой коммунистов и беспартийных при жизни, но и после расстрела его бессмертное имя подняло на бой множество бойцов.

...Теперь я стою рядом с ними. Прямо передо мной возвышается Баба, на юге – Средна Гора. Гылыбец протягивает руки и связывает две чавдарские горы. Здесь прошел наш боевой путь. Здесь могила героев. Звали ли они нас тогда?

Все, о чем шла речь до сих пор, относится только к одному периоду и только к нашему району. Не знаю, сколько было убито «при попытке к бегству» во всей Болгарии, но вот некоторые цифры на 20 февраля 1944 года: сожжено 1730 домов; арестовано 53 800 человек; осуждено на смерть 9140 человек; брошено в концлагеря 28 300 человек...

Но ты выстоял, непобедимый народ!..

Достаточно вспомнить Димитру Антову, чтобы сказать, что совесть нашего народа чиста...

Удары сыпались на дверь градом пуль. Механически, еще во сне, она отбросила одеяло, ступила босой ногой на пол, да так и застыла на кровати. Сердце ее тревожно забилось. Мелькнула надежда: партизаны! Однако и без крика: «Открывай, полиция!» – все было ясно: так стучат только они. Зачем они пришли? Впрочем, удивительно, что ее до сих пор не тронули.

Ужас, охвативший ее, она ощущала физически: сразу же вспомнились те мучения, которым ее подвергли три месяца назад. Мелькнула мысль: теперь ей не выдержать. Тогда выдержала, а какие мужчины пасовали!.. Но теперь, когда она еще не оправилась после прежних пыток, ей такое будет не под силу.

– Хватит стучать! Дверь сломаете. Не даете человеку одеться...

– Быстрее, а не то запалим твой дом!

– Нам не мешает, что ты раздета...

Этим не мешает: они способны на все. Что она может? Кто защитит ее в эту ночь в одиноко стоящем доме? Михаила нет. Она все ждала его и вот дождалась: на дверь пришлось вешать траурные ленты. При мысли о муже больно сжалось сердце, но когда она подумала о детях, эту боль вытеснила другая: они останутся совсем одни... Она не могла попасть рукой в рукав и резко рванула платье. Может, что-нибудь им сказать, чтобы спасти детей? Не могла она ничего говорить, иначе по всему району запламенеют пожарища, погибнут люди...

Она старалась быть спокойной, но крики пугали ее, и ей никак не удавалось вставить стекло в лампу. Когда она открыла дверь, каратели не вошли, а ворвались. Не глядя, она узнала бы, сколько их: два стражника и агент, а снаружи наверняка еще и другие.

– Почему не открываешь? Кого прячешь? Хочешь, чтоб он убежал, не так ли? Но у нас и мышь не проскользнет!

– Где я буду прятать? Вы же видите – повернуться негде в этой лачуге.

– А здесь? Не вздумай врать, хуже будет! – И высокий полицейский направился к двери в маленькую комнатушку, но Димитра преградила ему путь:

– Туда не надо! Не пугайте детей! Чего вы хотите?..

Сила ее голоса остановила полицейского. Он посмотрел на агента, а тот лишь сдвинул брови. Они не очень бесновались, и это пугало еще больше: что они задумали? Они принялись всюду рыться, но делали это как-то вяло.

Дети, дети... Ей ли не знать, что такое сиротство? Отец ее умер рано. Через какую нищету и муки пришлось ей пройти! И у них уже нет отца. А если возьмут и ее? Много людей гибнет в последнее время...

Ей стало плохо, и она присела на порог, загородив собой дверь. Агент украдкой посмотрел на нее: «Спокойна. Никого она здесь не скрывает, но знает многих ятаков. Наверняка знает, где землянки партизан. Только она – кремень. Тогда ничего не сказала, и теперь нужна будет хорошая обработка!»

«Слаба я, – упрекала себя Димитра. – Много мы говорили о том, как себя держать. Сама учила других, а вот когда очередь доходит до тебя... Это не то, что декламировать «Йохан» или петь «Жив он, жив». Вот уж и Михаила нет в живых...» А она все видела его рядом с собой, таким, каким он был всегда. Так долго она готовилась, и вот ее час пришел, а она будто и не готова. Работала и в РМС, и в партии, водила женщин на Рашково и все время тогда слышала: проворная, смелая, справляется со всем. А как справится с этими?..

– С кем ты поддерживаешь связь? – вывел ее из размышлений голос агента.

– Верните мне мужа! – Она думала о том, как отражать удары.

– Сам виноват. Не надо было прыгать с поезда!

– А кто его у меня забрал? Хватайте теперь и меня, и тех, кто спит рядом. Погубите нас всех!

Прошло всего несколько дней после гибели мужа, и все в ней еще горело. Его арестовали где-то в Поповском крае, далеко. Оттуда повезли на допрос, а он, связанный, выпрыгнул из поезда, пытаясь бежать. И погиб.

– Вот видишь, от полиции никто не уйдет! – укоризненно произнес агент.

Она понимала, что нельзя его дразнить, но не вытерпела: это было единственное ее утешение.

– А все-таки он от вас ушел.

Тот промолчал. Да, Михаил Антов все унес с собой в могилу. Агент не крикнул, а тихо сказал:

– А теперь ты нам расскажешь все. Тебе уже некуда бежать.

Он прав – бежать некуда. И некому ей помочь. В тридцать пять лет человек должен трезво смотреть на вещи, не быть наивным. Жизнь подарила ей многое: радость борьбы и самую большую радость – Михаила. Редко встречаются такие люди, как Михаил. Бедняк, строительный рабочий, шахтер. Жизнь его была тяжелой, но он никогда не унывал. Крепкая порода. Шесть лет руководил ремсистами в Новаченском районе, два года всячески помогал партизанам. Он никогда не жаловался... Лицо ее светлеет. Она видит его с товарищами у печки. Они дрожат от холода. В ту декабрьскую ночь они пытались совершить диверсию на железной дороге, в ущелье, но свалились в Искыр. Одежда их обледенела, и они с трудом сдирали ее. Сами были все в синяках и крови. Хорошо, что вспомнили о гусином сале: мазались им и оживали!.. Верно, жизнь дала ей много радости. А теперь вдруг хочет все забрать. Она и так очень дорого заплатила. Когда потеряла мужа, все показалось ей бессмысленным. Страх охватил ее: что еще ей предстоит? Михаил в могиле, его товарищи где-то в горах. Она одна, совсем одна. И если бы она была одна...

Агенты не прекращали обыска. Что они могли найти в этой пустой комнате? И разве в первый раз ищут? А агент опять за свое:

– Тело твое сгниет, глаза вытекут... Запустят электрическую машину – кости переломают...

Что может она решить? Нет, и в самом деле нужно решиться! Как страшно! Но разве может она выдать своих товарищей, товарищей Михаила?..

– У нас нет времени, говори! Имей в виду: если мы тебя заберем, домой ты не вернешься...

Это верно, это совершенно верно. Здесь ничего она им не скажет. А там? Агент толкнул Димитру:

– Ну, пошли!

– Куда я пойду? Как оставлю детей?

Полицейских ищеек это мало интересовало.

– Если будешь сопротивляться, потащим силой.

Димитра обулась, сняла с вешалки пальто.

– Взгляну на них... – В ее голосе не было просьбы. Она даже махнула рукой, чтобы не мешали ей.

– Хорошо! – важно ответил агент. Он все еще верил, что судьба детей может сделать Димитру покладистой.

Она подняла лампу, чтобы взглянуть на лица детей. Они спали, прижавшись друг к другу: семилетний мальчуган и девчушка, ей два года, тепленькие, маленькие. Димитра задержала дыхание, чтобы не разбудить их. В этом робком свете она была прекрасна, как никогда. Мужественное лицо, губы будто высечены, но вся она излучала женскую теплоту и материнскую нежность. В светлых глазах застыли слезы.

Агент торопил – пошли! Мучительнее всего для Димитры было то, что она не могла обнять детей, не хотелось ей будить их. Ведь она уже знала, что больше их не увидит...

Тихо прикрыла дверь. Повесила лампу на стену, оглядела кухню, прикрутила фитиль. Пошла так, будто и не было здесь полицейских, будто отправлялась по какому-то очень важному делу, от которого зависела судьба ее детей, товарищей Михаила, ее судьба, женщины и ятачки. Агент чувствовал, что эта сильная женщина готова на все ради своих детей, и преисполнился надеждой – бывало и так. Он невольно отстранился, пропуская ее вперед. Стражник осторожно прикрыл дверь за офицером.

Димитра Антова медленно спустилась по лестнице, держалась прямо. Все произошло очень быстро, и каратели не смогли ее удержать. Она тщательно продумала все и очень точно нанесла удар ножом. Закачалась, оперлась коленями и руками о снег и мягко упала.

Агент склонился над ней, закричал, чтоб нашли повозку, но тут же понял, что Димитра Антова ушла от него.

В тот день – 18 марта 1944 года – мир отмечал годовщину Парижской коммуны.

Погибали не только ятаки, но и партизаны...

В начале декабря от отряда имени Бойчо Огнянова отделилась небольшая чета, носившая имя воеводы Филипа Тотю. Она была мобильной, боевой, участвовала в вихревом нападении на Горну Малину и в других операциях.

В конце февраля в Байлове свирепствовала полицейская чума. Узнав, что его жене грозит опасность, командир четы Станко однажды ночью привел чету в село и забрал жену с собой. Но снова предательство. Никто другой, как родной отец жены, наводит полицию на след...

Утром 29 февраля начался бой, исход которого, казалось, был предрешен количеством нападающих, но партизаны все-таки вышли из него победителями. Большинству удается прорвать кольцо окружения. Полиция схватила жену Станко, совершенно безоружную. Почему ее не защитил муж? Он погиб первым. Парень из Байлова, спокойный и страстный, тихий и храбрый Станко. Погиб Маке, сын рабочего из Горна Джумаи, веселый и смелый человек. Погиб Янко, студент из Долни Богрова (это он привел меня в отряд). Погибло только трое – командир, заместитель командира и политкомиссар...

В сентябре 1875 года из Червеной Воды ушли семнадцать человек. Они несколько ночей ищут восставшие села в Горнооряховском крае, но встречают лишь молчание и предательство. Турки изрубили на куски одного из четников, а других истязали по-азиатски, но те молчали, верные клятве. Но прав Никола Обретенов: «Червеноводская чета, хотя и не сделала ничего, но подняла дух народа. Она показала, что даже не подготовленными и без оружия можно бороться за свою свободу».

В «Исповеди македонского четника» Альберт Сониксен рассказал об уничтожении четы Георгия Сугарева: «Чета вошла в одно село, но была предана, захвачена врасплох и окружена солдатами. Начался бой – ни одному из двадцати пяти не удалось бежать». Больше всего меня поразили следующие слова Сониксена: «Несчастье Георгия Сугарева не было чем-то особенным. Такие истории случаются часто». Речь идет не только о фактической стороне. Здесь постоянно сталкиваешься с какой-то философией обреченности, стремлением воздействовать на читателя путем того потрясающего впечатления, которое производит гибель борцов. Такое бывало и во время других восстаний. Гибель героев не только приносила им славу, но и звала живых на борьбу против тирании.

Расстрелян Эрнесто Че Гевара (больше всего в жизни я жалел о том, что не был с ним в Боливии!). Как измерить силу, с какой потрясает его гибель латиноамериканские страны? Обладал ли живой Че такой силой?..

Но у нас, я хорошо помню, не было чувства обреченности. Мы не видели в гибели бойцов силы, зовущей к борьбе, и тяжело переживали удар, который нанесла полиция по чете Станко.

Да, погибали и партизаны. Я хочу реально оценить факты, многие из которых стали нам известны позже.

Антонивановцы... Я с душевным трепетом и сердечной благодарностью преклоняюсь перед их массовым героизмом. И в то же время я не могу принять как что-то неизбежное гибель многих из них. Тяжелые удары были нанесены по Старожелезарской, Бреговской, Чехларской четам. Разгромлена Тузлукская чета, а потом и весь Омуртагский отряд. У села Лисия полностью погибает малочисленная чета (девять партизан) из Горноджумайского отряда имени Николы Калыпчиева. Только в одном бою полегло семнадцать бойцов Видинского отряда имени Георгия Бенковского... И это еще не все.

Я знаю, что враг был силен, бесчеловечен, но в гибели героев есть и наша вина. Да, без жертв нельзя обойтись. А могло бы их быть меньше? Какой невозместимой потерей иногда бывала смерть даже одного человека!.. Неопытность, ошибочная тактика, необоснованное увлечение освобождением обширных районов и неоправданное использование для этих целей крупных сил, а также личные просчеты, иногда непростительные для командира, потеря бдительности, маленькие ошибки, которые становились фатальными... Чтобы иметь моральное право говорить о хорошем, нужно не скрывать и недостатки. Мы в долгу перед погибшими, перед их матерями и детьми, перед тем народом, который доверил нам своих сынов. И старшие, и младшие командиры – все мы несем вину за смерть боевых товарищей (кто не испытывает чувства вины, я таким людям не завидую). Поймет и простит ли нас не только история, но и погибшие, и живые?..

Смерть не раз грозила нам, оставшимся в живых. Погибшие звали к отмщению.

Мы заняли круговую оборону на Поповом Столе. Студеная тишина пустынных гор нарушалась лишь грохотом боя.

Находясь в окружении, мы встречали близких нам людей. Разведчики часто спускались с гор. Они привели бай Сандо и бай Ивана (братьев известных партизанских деятелей из Панагюриште), Эмила и Андро. После боя на Конской поляне в августе 1943 года эта четверка скрывалась. Привел их Филип, тоже из Панагюриште, старый партизан: он отстал от своих во время большого боя на Эледжике.

«Еще пять ртов, – скептически сказал бай Горан и тут же улыбнулся: – А может, это и к лучшему!» Мы подавляли в себе эти чувства, но они нет-нет да беспокоили нас: каждый новый человек означал, что на твою долю придется меньше еды. Однако все побеждала радость оттого, что силы наши растут. Пришлось познакомить бай Горана с сентенцией о том, что голод переносится легче, когда его разделяешь со многими. «Ну уж если нам и придется откинуть копыта, то с этими твоими сентенциями сделать это будет легче!» – шутливо заметил он.

Да, мы погибали, но борьба продолжалась.

Живы бачокировцы с Косматой: Коце вновь ушел из Софии на Мургаш, Ванюша отправился в Михайловградский отряд, Нофчо полностью посвятил себя боевой деятельности в столице, Стефан и Бойка остались на работе в Софийской организации, Цоньо уже не мог находиться в горах и помогал ломским партизанам...

Живы были бойчоогняновцы. Они перезимовали в Ботевградском крае: в Липнице – у Нако Стефанова, Николы Йотова, Марина Гарванского; в Новачене – у Антона Дюлгерского и Тодора Томова; в Родотине – у Васила Железничарского. Укрывались и в Софийском крае: в Кубратове – у Ради Маркова; в Бутулии – у Тодора Драганова; в батулийском квартале Сирман – у Николы Тодорова и Кирилла Георгиева; в батулийском квартале Голяма Мечка – у Николы Мечкарского; в Локорском – у Станоя Турчова и Гаврилы Петкова. Они переходили из дома в дом или оставались большей частью у одного ятака. Они были свидетелями самой простой и самой большой храбрости – не в момент боя (это легче!), а в нескончаемые дни и ночи, когда с надеждой ждешь сумерек и с тревогой – рассвета. Каждый из этих людей умирал тысячу раз...

Бойчоогняновцы начинали лето, имея на своем счету успешные боевые операции. На протяжении зимы они оказались более подвижными, более активными, чем мы, бачокировцы. Пусть условия у них были более благоприятными, но все же надо отдать им должное.

В нелегальном «Бюллетене» Софийской областной организации Рабочей партии неизвестный автор писал о митинге в селе Каменица Пирдопского края: «Утром 20 февраля чета имени Филипа Тотю окружила наше село. Восторженно и тепло встретили каменичане своих братьев – партизан.

Первыми, кто их встретил, оказались гости, бывшие на свадьбе в квартале Скумца. Всю ночь гости и партизаны плясали, веселились, беседовали. Когда один из партизан прочитал листовку, выпущенную Софийским комитетом Отечественного фронта в связи с бомбардировками, некоторые из эвакуированных расплакались.

На рассвете партизаны заняли село, не встретив сопротивления. Барабан известил, что партизаны созывают жителей села на митинг. Мужчины, женщины, дети – все собрались перед зданием общинного управления.

Командир отряда говорил о грабительской, погромной и антинародной политике регентов и правительства. Многие присутствующие плакали и обнимали партизан. Это было настоящее братание с партизанами. Крестьяне и эвакуированные жаловались на тяготы жизни, говорили, что газеты и радио обманывают их пустыми обещаниями.

Партизаны арестовали членов реквизиционной комиссии и заставили их публично заявить, что они не будут грабить крестьян. Такое же заявление сделал и староста.

После собрания все принялись весело плясать хоро́. Крестьяне принесли много хлеба, гювеч^[136] и другие продукты. Какой-то юноша с восторженным взглядом подошел к командиру и сказал ему: «Отец очень болен. Он хочет вас видеть. Прошу вас, идемте к нам». Все приглашали партизан по домам, как дорогих гостей.

При расставании молодежь построилась и вместе с партизанами прошла через село с песней «Жив он, жив»... Все село провожало гостей... В ответ на приглашение командира юноши заявили, что весной все придут в чету.

Каменичане никогда не забудут этого торжества».

Корреспондент кое-чего не знал, а может, и постеснялся написать об этом. Когда спросили, на скольких человек готовить еду, наши ответили: «На сто двадцать». А было их всего двенадцать, однако по тому, сколько было съедено, каменичане решили, что ошиблись они не намного... Командир же не слишком учтиво разговаривал по телефону с полицейским участком в Пирдопе. Лазар утверждает, что полицейский начальник вел себя весьма неприлично и приходилось отвечать ему соответственно.

...Иначе, строго и по-боевому, прошла операция в Кремиковцах.

Это блестящий, самый яркий у нас пример взаимодействия между партизанской четой и боевыми группами!.. В том краю тогда было тридцать бойчоогняновцев, а объектов для нападения предостаточно. Кстати, эти объекты располагались в пятнадцати минутах ходьбы от монастыря, где находилось убежище регентов, которых охраняли 150 солдат, и всего в восемнадцати километрах от Софии. Тогда было принято решение привлечь к участию в операциях товарищей из боевых групп: из Кремиковцев – двоих; из Локорско – четверых; из Войнеговцев – пятерых; из Световрачене – пятерых; из Чепинцев – четверых; из Бакьова – пятерых; из Подгумера – пятерых.

Хотелось бы, чтобы вы почувствовали, каково было им, мирным людям, покидать теплые дома и идти сразу в бой, в первый раз, без всякого опыта, порой даже без заржавленного пистолета. И прежде чем наступит утро, им нужно было незаметно вернуться в свои дома. Если вернутся...

Они шли по зову своих сердец, и все же очень важно, кто ведет тебя в бой. Вел их Захарий. Он мог и мертвых поднять на бой! (Только сам уже никогда не поднимется.) Крестьянин из Локорско, софийский рабочий, профессиональный революционер, секретарь Локорского районного комитета партии, настоящий апостол...

В одиннадцать часов вечера 7 марта штурмовые группы (может быть, более точно будет сказать: боевые колонны) входят в Кремиковцы.

Первую ведет Ленко. Цель – общинное управление. Рядом с ним расположена военная телефонная станция, связывающая регентское убежище с Софией. А луна! Какая предательская луна! Солдат-часовой, встревоженный воем собаки, стреляет, но сразу же падает раненный. Наш доктор перевязывает раненого, а тот, ничего не понимая, верещит, охваченный страхом. На телефонной станции партизан тоже встречают выстрелами, солдаты пытаются сообщить о нападении в Софию. Однако наши открывают ответный огонь. Завязывается бой.

Вскоре солдаты на телефонной станции и в общинном управлении капитулировали.

Второй колонне во главе с Бойчо предстояло пройти полями, чтобы попасть в восточную часть села, где находился гитлеровский склад медикаментов. Вопреки разумным советам сторож отказался открыть дверь. Бойчо два раза выстрелил, и тогда двери сразу открылись, а сторож протянул Бойчо свою винтовку. Рюкзаки стали быстро наполняться бинтами, ватой, лекарствами.

Третья группа еще в начале боя перерезала телефонные линии, и партизаны по двое патрулировали местность вокруг села.

Представьте такую волнующую ночную сцену: пленные лежат ниц на площади, а над ними стоит бай Цветан (он опять в отряде) и говорит как шоп с шопами – просто, строго... Уже два с половиной часа Кремиковцы были в руках партизан, а ни воинские части, ни полицейские отряды не появлялись. Они окажутся храбрыми лишь на другой день.

Наши разбили склады, интендантскую мастерскую полиции, забрали с собой шинели и кипы тканей...

Затем бойчоогняновцы отправились в горы, а бойцам боевых групп, получившим боевое крещение, предстояло быстро разойтись по домам. Я уверен, что на следующий день эти бойцы слушали рассказы жителей о происшедшем и только ухмылялись. Говорят, кремиковчане рассказывали, что в село приходило целое партизанское войско, стреляли пушки, не говоря уж о пулеметах...

Правы регенты: очень дерзким было это нападение рядом с Софией! И это после того, как Дочо Христов в Габрово заявил, что партизаны уничтожены...

Сила писателя в умении проникнуть с помощью своего воображения в жизнь, но сама жизнь намного сильнее в ее неисчерпаемом многообразии. В документальной литературе веришь такому, что вызвало бы у тебя снисходительную улыбку или обиду, прочитай ты об этом в романе. Имея дело с художественным вымыслом, ты все время озабочен мотивировкой действий персонажей. Жизненная правда документальной литературы в такой мотивировке не нуждается.

Сколько жизненных историй только и ждут, чтобы их рассказали. Готовые сюжеты...

...Какой-то полицейский начальник при облавах в селах в Софийском крае все время твердил один и тот же приказ: «После полицейского часа, если не скажут тебе пароль, смело стреляй!» Ему говорили: «Но ведь может произойти ошибка. Вдруг наш человек не знает пароль?» – «Замолчи! Стреляй, и все. Без пароля ты никого не знаешь!»

Однажды вечером он вышел из корчмы (вряд ли вы допускаете, что трезвый). Ему крикнули: «Пароль?» – «Ты что? Не знаешь меня, дурак?» – «Пароль, никого я не знаю!» – «Сейчас я тебе его скажу...» Но «сказал» ему часовой: раздался выстрел, и полицейский упал замертво. Было подозрение, что кто-то нарочно воспользовался его приказом, таким подлецом он был.

...Со времен Мургаша я знал Бойко как кроткого человека. Но ведь все зависит от обстоятельств, не так ли?.. Шли они с Сандо к Чуреку. Бойко был родом из этого села. Нагнали их двое и начали расспрашивать: кто вы, куда, покажите удостоверения личности. Бойко попытался перехитрить их и подмигнул Сандо. Те, однако, лезут на рожон. «Послушай, – говорит один из них, – это не ты ли был?..» «Я», – признался Бойко и нашпиговал его свинцом, прежде чем тот выхватил пистолет. Сандо – другого. В короткой записке, оставленной на трупах, они объяснили, что эти два представителя «общественной силы» вынудили их быть неучтивыми с ними.

...Я, кажется, уже упоминал о Геце Полицейском? Откуда взялось это прозвище? Старый коммунист, секретарь партийной организации в Байлове, ятак, однако властям не было это известно, и его мобилизовали в полицию. Он решил: путь один – в горы. Однако Лазар, Митре и Владо сказали ему: «Станешь полицейским! Надо!» Страшный риск – передавать тайные приказы, планы и каждую секунду притворяться, а ведь он – простой крестьянин, в школе разведчиков не учился. А позор? Каждый в него плевал: «Иуда!» Но Геца мужественно идет этим трудным путем в своей жизни. Путь ведет к полицейскому участку в Саранцах. Геца становится в нем партизаном. Долго продолжается его тайная война: он передает в отряд сведения, приносит инструкции, касающиеся преследования партизан, вводит в заблуждение врагов, спасает товарищей... Однако его самого никто не мог спасти. Сорок дней его мучают, сорок дней он молчит. Со связанными руками – представляете! – он сумел обезоружить полицейского, который его конвоировал, но бежать не успел. Теперь Георгий Панков – Геца лежит высоко на Гылыбце в братской могиле.

...Однажды в отряд пришел солдат с винтовкой и патронами: бежал из казармы. Значит, еще один человек услыхал наш голос? Однако существует великое слово – бдительность. Солдат утверждал, что ликвидировал трех фашистов. Оказалось же, что солдат убил учительницу, которую пытался изнасиловать, и, чтобы не было свидетелей, еще двоих учителей. Полиция с удовольствием трубила, что преступник – у партизан. Радость ее длилась недолго. Партизанские листовки рассказали правду: «Убиты невинные люди. Мы осудили его на смерть и расстреляли... Смерть фашизму. Свобода народу!..»

Как верить в человека?

...К бойчоогняновцам в феврале пришел в лес неизвестный молодой человек, солдат. Сказал, что родом из Желявы, типографский рабочий, дезертировал из царской армии. Выбился из сил, пока добрался до партизан. Он ликовал. Однако не провокатор ли он? Или отставший от части каратель? Или... черт знает кем он может быть еще?.. Его принимают, но внимательно наблюдают за ним.

Чавдарец Симо (Стоян из Желявы) стал настоящим партизаном. И погиб как партизан. После злосчастного сражения в Брусенском Черном Доле в июне 1944 года полиция закопала его живым вместе с восемнадцатью товарищами. Живым! Люди видели высунувшуюся из братской могилы руку. Кулак Симо, поднявшийся из-под рыхлой земли, долго тревожил сознание людей. Ужасна и символична была эта картина!..

Как не верить в человека?..

В «Хронике одной победы, 1939—1945» Георгия Георгиева (я буду называть ее просто «Хроникой») говорится об операции, проведенной в то время в Белопопцах, о том, как была прервана телефонная и телеграфная связь между Саранцами и Пирдопом. Полицейские документы отмечали и другие наши действия, некоторые из них мы даже забыли. Однако ни в какой «Хронике» нельзя записать многочисленные перестрелки, засады, неожиданные встречи, где всегда мог погибнуть любой из нас.

Важными целями партизанского движения было разрушение основ фашистского государства, предотвращение отправки болгарских войск на Восточный фронт, осуществление экономического саботажа, борьба за овладение народными массами. Конечная цель: разгром фашизма – народная власть.

Гитлер, естественно, стремился к противоположному – уничтожить болгарское партизанское движение. Вот факты: «Бекерле предъявил ультиматум: если не будет наведен порядок, он оккупирует всю страну» («Бюллетень» партийной организации Софии, номер 3). И подтверждение в «Хронике»: «8 февраля регенты письменно уведомляют Гитлера, что принимают его предложение от 1 февраля о полном подчинении болгарской армии германскому командованию в его лице».

Зимой мы оказались в тяжелейших условиях осады, однако вырвались из нее. Живые. Значит, победившие. Знаю, мы были очень далеки от победы, но приближали ее продолжительными, иногда безмолвными и всегда истощавшими силы фашистов боями. Это было уже настоящее вооруженное восстание, пусть пока и не объявленное, как Апрельское или Сентябрьское, колокольным звоном в определенный час. «Теперешнее восстание и его осуществление носят особый характер. Оно не может быть подготовлено по образцу обыкновенных восстаний. Некоторые ждут сигнала. Но ждать нельзя... И какой сигнал может быть лучше тех первых костров восстания, которые пылают, охватив все Балканы, Среднегорье, Трынский край и Северную Болгарию?» («Бюллетень», номер 3).

Однако я могу быть и пристрастным. Давайте послушаем наших врагов. Наконец-то и я выступлю в роли режиссера. Я только соберу их для вас. Вот они вместе, но не знают об этом и не слышат друг друга, так что не могут договориться о своих показаниях. Это настоящая драма. Трагедия. И комедия.

Итак, поднять занавес! Свет! Начинаем!

Дочо Христов. Не раз я уже заявлял, что болгарская звезда будет сиять и бог не отвернулся от нашего народа, вопреки малодушию некоторых людей... Мы скоро будем праздновать победу, но для этого нужно твердо и непоколебимо верить в нее. (Речь в Габрово, 5 февраля 1944 года.)

Богдан Филов. Я объяснил ему (т. е. Альтенбургу, посланнику Гитлера. – В. А.), что в результате событий на Восточном фронте коммунистическая деятельность усилилась, однако коммунистической опасности у нас нет, поскольку в конце концов полиция и армия успешно справятся с партизанскими бандами. (Запись в дневнике, 4 марта 1944 года.)

Дочо Христов (речь в Габрово). Болгарский крестьянин – прекрасный человек. Он готов сделать все для своего государства. Он дает зерно и шерсть (говорит, почти как об овце. – В. А.), смиряется с реквизициями и тяготами военной службы... Болгарский рабочий, с другой стороны, тоже не имеет неудовлетворенных устремлений. Он хочет, чтобы его потребности были удовлетворены. (Вы что-нибудь понимаете? Я – нет! – В. А.)

Софийский областной директор. Собрано очень мало зерновых продуктов, фуража, подсолнечника, свиного жира, сена и соломы. (Доклад 15 февраля 1944 года.)

В. А. Поскольку директор не говорит, имеет ли рабочий «неудовлетворенные устремления», нам придется заглянуть хотя бы в один номер «Бюллетеня»: в Софии борьбу ведут рабочие типографий Немечека, «Мир», «Культура», университетской, Драгиева; текстильщики фабрик «Лондон», «Хлопок»; меховщики-швейники мастерских Влайкова, «Объединенная Болгария», «Святой Илья», «Эскимос» и др. (И подумайте только, сколь знаменательна во многих отношениях эта приписка: «За меховщиками-швейниками есть, однако, один грех, и немалый. Они работают на германскую армию и, соблазненные высокой сдельной оплатой, не сделали почти ничего, чтобы кожухи не отправлялись немцам или, если отправляются, чтобы были негодны. Они не организовали актов саботажа.)

Новоиспеченный миллионер (поставщик кожухов для гитлеровской армии. Заявление в прессе). Много банкнот! Я построил трехэтажный дом со служебными постройками на улице Мизия, в доме номер 6. Забыл построить и склад для денег, для этих... банкнот.

Журналист. Подковы и гвозди для них нормируются. («Зора», 5 марта 1944 года.)

Богдан Филов. Божилов сообщает еще об одном требовании немцев – импортировать для переработки у нас тысячу свиней... Божилов, имея в виду сомнительную репутацию лица, которое будет импортировать свиней (это – немец, ходатайство было поддержано главным интендантом Беневицем. – В. А.), выражает опасение, будто это делается, чтобы замаскировать вывоз из нашей страны значительно большего количества сырья. (Из дневника, 8 марта 1944 года.)

Гитлеровский разведчик. С сентября 1943 года по 15 февраля 1944 года в Болгарии было отмечено 1204 акта саботажа и террора... Соответствующие болгарские власти не в состоянии справиться с этим... Растет число нападений на поезда, причем в ряде случаев ущерб был значительным. Как и прежде, деятельность саботажников можно охарактеризовать как весьма устойчивую.