Текст книги "Горы дышат огнем"

Автор книги: Веселин Андреев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 35 страниц)

Горяч был и другой копривштичанин, внук участника восстания 1876 года, племянник Антона Иванова. Он был молод, хотя и выглядел значительно старше своих лет, но уже принадлежал к числу ветеранов: он давно участвовал в революционном движении, не раз совершал побеги из полицейских участков, имел опыт вооруженной борьбы. Все почти забыли, что первоначальной его кличкой была Бора, и дали ему певучее имя Лебедь. Во время одного ночного похода он шел впереди колонны и вдруг исчез. Его красивого полета никто не видел, но все услышали звучный всплеск воды в водоеме. «Как лебедь полетел!» – с восторгом рассказывал потом Ильо. И Бора навсегда стал Лебедем, может быть как раз потому, что совсем не отличался грациозностью.

Бывают такие истории: сколько их ни повторяй, они сохраняют свою прелесть. К их числу относится следующая. Лебедь вел колонну и, дьявол его знает как, отстал в темноте. Около шести дней скитался он в поисках товарищей. Искали и они его, но напрасно. Когда же они все-таки нашли друг друга, Лебедь невозмутимо или, точнее, с возмущением принялся обвинять своих в том, что они его потеряли: он, мол, был ведущим и надо было идти за ним! Вспоминая этот случай, друзья подшучивают над ним до сих пор. Это уже стало игрой, а он лишь смеется – узколицый, длинношеий, в очках. (Написал я это, а вот сейчас, когда правлю свою рукопись, нет уже Лебедя!)

Был и Вихрь. «Плод юношеской фантазии!» – подумал я, впервые услыхав это имя. Однако оно очень подходило к его обладателю: подтянутый, стройный, с мелкими чертами лица и светлыми глазами, быстрый – не догнать...

Постоянно подшучивали друг над другом такие неразлучные друзья, как ветераны бай Стайко и Святой Петр, и совсем еще юнцы Алеша и Детелин. Бай Стайко был стреляный воробей. В подполье находился с августа сорок первого. С изрытой оспой лицом, крупным носом, массивный, он казался неповоротливым, но ходил, как лань. Только однажды у него отнялась нога – шагу не ступить. (Помню, я испытывал при этом то ли удовлетворение, то ли облегчение и не мог преодолеть этого чувства: с бай Стайко произошло то же самое, что и когда-то со мной. Потом я очень полюбил Досту. Он каждому говорил «дост»^[117], и в конце концов его прозвали Достой.

Святой Петр из Стрелчи и в самом деле носил при себе небольшую связку ключей, но предназначены они были не для райских ворот, а для дверей общинных управлений и домов богатеев. Успех почти всегда сопутствовал ему, кроме тех случаев, когда это особенно было нужно. Своенравный, с тяжелым характером, он иногда был склонен к проявлениям партизанщины, а это, следует подчеркнуть, случалось в обоих отрядах редко. Однако парень он был неплохой и ловкий боец!..

Алеше, тоже из Стрелчи, было семнадцать лет, и как-то неловко называть его опытным революционером, но он им был! Еще гимназистом, он на «отлично» выдержал испытания перед полицией. Несколько месяцев его таскали по участкам и тюрьмам, однако вынуждены были отпустить за отсутствием доказательств: не мог же он им объяснять, что руководит РМС в копривштинской гимназии? Он умел работать с молодежью. Товарищи любили и уважали его. Хитер он был за троих, и Ильо прозвал его Кумушка Лиса.

Самым молодым, вероятно, был Детелин, шестнадцатилетний копривштичанин, унаследовавший имя известного воеводы. Пусть говорят, что трехлинейка в два раза больше его, но держал он ее крепко. В нем еще было столько детского очарования, но он на глазах мужал...

Кто-нибудь, возможно, скажет: хватит, разве можно запомнить стольких людей? Понимаю. Однако я их никогда не забуду.

Не могу не познакомить вас с бай Цико. Рядом с ним люди чувствовали себя моложе и бодрее.

То, что бай Цико выжил, само по себе является в известной мере чудом. Он рано лишился отца и совсем ребенком ушел из родопской деревни Арда. В поисках пропитания отправился в Пловдив. Но ведь не хлебом единым жив человек – и он стал ремсистом. Вскоре его арестовали. Он бежал. Девять лет он проводит то в подполье, то в тюрьме (в то время приговор к двадцати пяти годам заключения был большой честью), то на родине, то в Греции. Правда и тюрьма ему пошла на пользу: там он занимался своим образованием. После нападения гитлеровцев на Советский Союз начался его долгий путь по Родопам. Он стал одним из организаторов отряда имени Антона Иванова. Потом он – в отряде имени Георгия Бенковского. В бою на «Конской» был ранен, но уцелел.

Бай Цико, секретарь партийной организации бенковцев, шел к людям с открытой душой и добрым сердцем. Он любил свою работу и был счастлив, что избрал такой трудный путь в жизни. Любил свою винтовку и называл ее Пенкой. Любил свою манерку, и для нее у него нашлось имя – Минка...

Помню, стояли сильные морозы, нос не высунешь из землянки, а бай Цико спешил с баклагой и манерками к источнику: сегодня он был дежурный водонос. Мы называли его водочерпий! Принесет воду и предлагает: «А ты не забыл попить?» Ты только что пил – все равно не отказывайся! Он будил даже спящего: «Выпей сладкой водички!» Тому не до воды, он отворачивается, что-то бормочет. «Послушай, тебе же хочется пить, но ты сонный и не понимаешь этого. Выпей!» Тот только машет рукой и пьет.

Песни он любил, как людей. Один блокнот он уже исписал и мелким, убористым почерком заполнял второй. Каких только песен там не было: болгарские, русские, сербские, французские, греческие, итальянские, турецкие, арабские... и даже на языке эсперанто. Он пел их сам, учил других и даже дирижировал хором.

Гошо научил его одной нежной, протяжной песне (не помню, то ли арабской, то ли еврейской), у которой был тяжелый, отрывистый припев с ударением на каждом слоге: «Ко-тел ма-ра-бу». Вскоре бай Цико переделал это в «Ко-тел с ба-ра-бой»^[118], и хор мощно, увлеченно исполнял его вариант песни. В ответ на аплодисменты бай Цико раскланивался всегда очень скромно. Чудесную программу он подготовил ко дню Парижской коммуны.

А теперь о нем расскажет еще и Максим: «Вряд ли во всей стране найдешь такого библиотекаря. Прежде чем получишь от него новую книгу, выслушаешь целую лекцию о том, как беречь книгу, как читать ее и когда вернуть.

– Книга что живой человек, – говорил он, – береги ее от сырости, а то она может схватить тяжелую болезнь и пропадет, а другую взять неоткуда. Я ценю ее даже выше человека, потому что одной человеческой жизни не хватит, чтобы собрать столько ума-разума, сколько содержится в ней... Так что береги ее как следует...

Не дай бог было потерять книгу! Он так тебя проработает на собрании, так пропесочит, что места себе не найдешь».

«А что, у этого человека не было никаких недостатков?» – спросите вы. Почему же? Иногда он проявлял некоторую ограниченность, был склонен к сектантству, что ли. Но ведь сектантство сектантству рознь. Сектантство может защищать чистоту коммуниста, а может и оправдывать тупость, умственный разврат, угодничество. И даже если мы в чем-то не соглашались с бай Цико, то всегда чувствовали чистоту его побуждений...

Потоки и реки текут вниз. Человеческие потоки способны подниматься вверх, чтобы слиться в реки на вершинах гор. На Баррикады стекались потоки со всего Центрального Среднегорья.

Первая чета формировалась в сорок втором, около Стрелчи, главным образом из стрелчан. Командиром ее был Святой Петр. Следующей осенью в бою погиб комиссар четы Танчо Шотлеков. Приток новых бойцов в чету продолжался.

В сорок втором к западу от Панагюриште начинает действовать еще одна чета. В сорок третьем две эти четы образуют отряд имени Георгия Бенковского. После нескольких операций он быстро приобретает популярность. Потом он временно объединяется с одноименным отрядом ихтиманцев. Однако после героического боя на «Конской», где погибли командир Марин Христов (обаятельный молодой человек! Как о нем говорили!), Ралчо Сапунджиев и многие другие, уцелевшие разбрелись по разным сторонам, и лишь некоторые из них пришли на Баррикады.

В селах на равнине – Старо Железаре, Церетелеве и других – тоже появились подпольные группы. В сорок третьем Кара объединяет их и ведет в горы.

В октябре 1943 года отряд был сформирован. Тридцать партизан выбрали командиром Кару, а политкомиссаром – Ильо.

Мне нравятся слова Максима, простые и точные: «Теперь мы заводим личные дела на людей, где находят отражение наиболее важные моменты их биографии. Тогда люди шли к нам с верой в победу и с ненавистью к фашизму. И нам этого было достаточно. Мы давали им партизанские псевдонимы, и с ними они жили в отряде. Теперь каждый сам создавал свою новую биографию, и никто не интересовался ни рекомендациями со стороны, ни чьими-то ходатайствами, ибо человек, идущий на смерть во имя светлых идеалов, не нуждается в опекунах и покровителях. Здесь собрались люди, готовые в любой момент сложить голову во имя победы над фашизмом...»

Под Богданом бенковцы обратили в бегство отряд полиции. В конце октября они взяли село Крыстевич.

Имя отряду дали после того, как он получил боевое крещение. Георгий Бенковский! Больше всего отрядов носили его имя: Ихтиманский, Асеновградский, Видинский, Черноморский и, кроме того, некоторые отряды в других бригадах. Почему? Партизаны восторгались многими гайдуками, деятелями национально-революционного движения, революционерами-коммунистами, однако, перед глазами каждого из нас в первую очередь стоял образ Бенковского во главе Летучей четы. И если теперь с нами в строю не было Бенковского, мы хотели, чтобы его заменил отряд...

Потом были взяты Душанцы (об этом мне рассказывал Антон). В декабре партизаны во второй раз вошли в Крыстевич: надо было свести счеты со сборщиком налогов, лютым фашистом. В первый раз его не было в селе, а теперь ему не удалось избежать народной кары. Он хотел было выхватить пистолет, но его опередили. Бенковцы доказали людям: «Как бы полиция ни бесновалась, мы живы!» В селе была разрушена работавшая на гитлеровцев фабрика. Тогда и попал к партизанам брезент, из которого они пошили плащ-палатки, рюкзаки и штормовки.

Бенковцы хорошо подготовились к зиме: их запасы состояли не только из муки, полученной в Душанцах. Однажды они захватили у кулаков около семидесяти свиней. Однако, повстречав большое стадо рогатого скота, реквизированного у копривштичан, бенковцы не взяли ни одной коровы, а всех вернули крестьянам.

За осень, во время успешных операций, и за зиму, в ходе разведывательных действий, бенковцы крепко сдружились. В их отряде тоже проводились занятия, изучалось оружие, шла боевая подготовка. Они изучали исторический материализм, политическую экономию, историю партии большевиков и нашей партии. Много внимания уделялось тому, чтобы в отряде была крепкая дисциплина, товарищеские отношения, высокая мораль. Бенковцы разработали свой кодекс. Там были такие слова: «Три вещи есть у нас в жизни: наше славное коммунистическое движение, наши дорогие далекие семьи и наши прекрасные товарищи».

Никогда ни одна регулярная воинская часть, как бы сильна ни была солдатская дружба, не может быть такой сплоченной, внутренне единой, как партизанский отряд. В армию люди идут по мобилизации, очень разные, иногда и в идейном отношении. Партизанские подразделения у нас складывались долго и были организационно прочными. Помимо единства идей, чувств, единства командования еще многие другие факторы сплачивали партизанские подразделения в единый коллектив.

Общего между двумя отрядами было очень много. Мы очень походили друг на друга! А различия? Наш отряд был софийским. В нам приходили находившиеся в подполье работники партии и РМС из Софии, профессиональные революционеры. Отряд имени Георгия Бенковского был более сельским. В нем было что-то от участников Апрельского восстания, от Захария Стоянова, да партизаны этого отряда и в самом деле были их внуками.

Да, если различия и были, они лишь взаимно обогащали нас. Но самым большим нашим богатством была дружба. Сердечная. Мужская. Ей предстояло стать боевой дружбой.

...ПОСЛЕДУЙТЕ, БРАТЬЯ, НАШЕМУ ПРИМЕРУ

Бомба потирал ладони:

– Что-то чешутся у меня руки. Страшно чешутся, скажу я вам!

– Наверное, деньги получишь! – предсказывает Матей.

– Да нет, гадов хочется почесать!..

Орлин завершал формирование моторизованного партизанского подразделения и разработал тактику его действий.

– Орлин, почему только грузовики, можно и танки, что полегче... – предлагает Бора.

– Смейтесь, смейтесь, но будет у нас и это!

Стрела уже предвкушает:

– Вон какую силу мы собрали, зададим им трепку!

А Данчо есть Данчо:

– Ой-ой, если Дочо узнает – хватит крысиного яду!

Появились толкователи снов, потому что всех усиленно посещали сновидения, в которых или все было красным, или все горело и грохотало. Одно в толкованиях было бесспорным: «Скоро сбудется!», «А как?», «Мы войдем в Копривштицу!», «Ничего подобного, в Стрелчу!», «Много ты знаешь! Мы ударим по Панагюриште!».

Наиболее яростно спорили Алеша и Детелин.

– Если мы возьмем Копривштицу, эхо прогремит по всей Болгарии, – утверждал Детелин.

– А ты представляешь себе, что такое Стрелча? Просто так, что ли, ее называют маленькой Москвой? – возражая ему, спрашивал Алеша.

Они старались не обижать родных мест, да и можно ли было сказать плохое слово об этих селах-бунтовщиках, но Алеша все же намекал, что в Копривштице есть и реакционные элементы...

– Э, вот мы их там и прикончим! А ты знаешь, сколько людей нас ждут? – не отступал Детелин.

Каждый боец имел свое решение, но командирам надо было принять единственное. Самое лучшее. К Копривштице, Стрелче, Панагюриште, окрестным селам через снега, собачий лай, человеческую низость – и конечно, через большую преданность! – шли наши разведчики... Под Стрелчей одна группа захватила трех сторожей. Сторожа, как и лесники, были довольно жалкими представителями государственной власти, но могли стать и опасными для нас – они отлично знали все тропы. Вот и эти наверняка отправились пронюхать, где мы. В самый раз работа для Бомбы, а наш Святой Петр любил сам решать, кого послать в рай, а кого – в ад. Но сторожа эти были отчаянными бедняками, которые ничего не имели, кроме кучи оборванных детишек. Всегда, попадая в наши руки, враги начинали умолять о пощаде ради их детей, понимали, собаки, что этим могут уговорить нас. И самое главное: они чистосердечно рассказали все, что знали, так что Ильо, посоветовавшись с товарищами, решил отпустить их. Он дал им предупредительные письма к старосте и командиру охотничьей команды (потом те горько раскаялись в том, что не прочитали письма внимательно).

Часовой, стоявший на южном посту, привел двух дрожавших от страха парней. И часовой их перепугал, но больше всего пугало их то, о чем они рассказывали. Их прислал Ватка, ятак из Стрелчи, чтобы предупредить нас о появлении карателей. Парни улыбались во весь рот, когда мы принимали их в партизаны: пастушата, мало хорошего видели они, и радость их была по-детски чистой. Звали их Румен и Слави (надо было обоим дать имя Румен – такие румяные они были).

С Баррикад мы вместе с ними смотрели вдаль, и картина становилась все более ясной.

И все более тревожной.

В Стрелче остановились башибузуки из охотничьей команды 9-го пехотного полка, в Панагюриште – из 27-го Чепинского. Не на богослужение пришли они и не фруктовые деревья подрезать – это они недавно отрезали головы патриотам, а теперь вовсю пьянствовали. Так мы узнали о разгроме родопчан, о трагическом бое на Эледжике, о том, как были разбиты четы отряда имени Васила Левского. Тогда до нас не дошла еще вся правда о героической драме антонивановцев. Мы не хотели верить запоздавшим вестям, но нас не покидало ощущение чего-то ужасного, еще неизвестного. «Охотники» показывали фотографии голов партизан, только голов, «потому что трупы были закопаны стоя», добавляли посланцы Ватки. Этому трудно было поверить.

К Пирдопу и Златице направлялся охотничий отряд 6-го пехотного полка. «Охотники» намеревались остановиться в Копривштице. Официально жандармерия еще только формировалась, но фактически она уже существовала – именно эти «охотники» вызывали проклятия женщин и ненависть мужчин.

Мы должны были не только избежать внезапного нападения, но и первыми нанести удар, чтобы помочь антонивановцам. Но не знали мы, что уже поздно...

Были у нас разговоры о том, что мы, дескать, сами лезем волку в пасть, надо подождать, пусть сначала растает снег, потому что эти проклятые следы нас выдадут, а вот потом бей врага, не давай ему опомниться! Но эта точка зрения популярностью не пользовалась.

Командиры и сами ходили на разведку, подробно расспрашивали разведчиков, кроили и перекраивали планы действий. Бойцы не знали всего о нависшей над ними опасности и только догадывались, какое решение будет принято: Копривштица!

Теперь, зная факты, мы выдвигаем соображение, которым мы тогда не руководствовались: это первый город, освобожденный партизанами! Тогда мы этого не знали. Да, для нас он был первым. Но более важным было другое: мы ясно понимали, какое громогласное эхо вызовет освобождение Копривштицы – места сбора гайдуков, города, где началось Апрельское восстание, центра повстанческого движения в тревожный период после сентября 1923 года.

И если мы в чем-то ошиблись, так это в том значении, которое приписывали предстоящей операции. История увидела в этой ранней свободе Копривштицы более великий смысл.

Решали не только командиры. Партизанский лагерь кипел от предложений и споров:

– Ну, снесем им голов пятьдесят!

– Хватит тебе, давай говорить всерьез!

– Куда уж серьезней? И Бенковский сказал: чтобы вернуться в Копривштицу, надо уничтожить сотню богатеев!

– Но ведь он их не убил, правда?

– Ему не хватило на это времени. Мы должны покончить с реакцией, и не только в Копривштице!

– Да что вы себе думаете: на две тысячи человек – пятьдесят убитых? О нас такое расскажут в мире, да и ЦК нас не похвалит! Мы не гитлеровцы.

Число жертв уменьшилось до тридцати. И снова разговоры о гуманизме (никто не возражал – абстрактном!), о революционной чистоте. Число жертв уменьшилось до двадцати.

– Это же все-таки не бараны!

– Какие бараны – волки они!

– Ну, так уж и волки! Пусть мы уничтожим пятерых, но таких, которых все осудят!

Число жертв уменьшилось до десяти...

Революционный трибунал вынес пять смертных приговоров...

Лебедь не очень доволен таким милосердием, но в силу своей дисциплинированности принял его и сказал:

– Я вам напоследок приготовлю такие пончики, что бачокировцы пальчики оближут!

– Типун тебе на язык! Замолчи! Проваливай со своими пончиками!

Мы узнали, что как-то зимой, едва Лебедь начал жарить пончики (и в самом деле замечательные!), появилась полиция, которая чуть не обнаружила землянку. Лебедь, русоволосый, усатый, с изрезанным морщинами лицом, смеется.

Шеренги, начавшись возле замаскированной землянки, шли вдоль нее почти к самому оврагу. Мы были довольны: шестьдесят четыре бойца! Поводов для радости у нас было много.

Утром состоялось партизанское собрание. Восторг не помешал бойцам выступить с практическими предложениями. У каждого было такое чувство, что это он разработал план действий. Политкомиссары, партийные и ремсистские организаторы, командиры отделений беседовали с людьми о завтрашнем дне, который всем представлялся как большой праздник.

Максим знал, что оружие начищено до невероятного блеска, знал, сколько у кого патронов и гранат, но проводил тщательный осмотр. В военном деле свои законы, мало ли какая случайность может подвести... Мы вполне могли организовать выставку оружия, если не мирового, то по крайней мере европейского масштаба: немецкие манлихеры и карабины, французские, бельгийские, итальянские, сербские, греческие, турецкие винтовки, даже русская трехлинейка! О старинных пистолетах я уж и не говорю. А одежда? Форма – великое дело, она подтягивает солдата, делает его сильным. У нас этой силы не было, одеты мы были кто во что, но все было заштопано, почищено. Щеки тщательно, до синевы, выбриты – остряки не унимались: «Эй, хлыщи, на свиданку, что ли, собрались?»

Максим осматривал нас, а я невольно думал о нем. «Объединенное командование» составляли Максим, Ильо, Велко, Стефчо, но в бою командовать предстояло ему, Максиму. Как товарища я его уже знал, а что он за командир?

Максим проучился год в гимназии, записался и на второй, но надо было зарабатывать на жизнь. Однако какой же заработок в Копривштице? И он перебрался через горы, в Этрополь, нанялся в ученики к шорнику. К правде сердце склонялось еще до того, как он узнал о существовании РМС, а когда узнал, открылись его глаза и сердце. Так он становится Камарадо, организатором этропольской молодежи.

Во время прохождения военной службы, в 1942 году, его арестовали в связи с копривштинским делом, но он выдержал побои. Доказательств у полиции не было, и пришлось его отпустить. Оставался только один путь – на Баррикады.

Да, солдатом он был, но достаточно ли этого, чтобы стать командиром отряда? Я уже знал, что и военный опыт приобретается быстро, было бы немного таланта и желания. Максим говорит спокойно, но внушительно. Бенковцы верят ему...

Маршал сейчас был только доктором: он проверял готовность медикаментов и перевязочных материалов. Их не так уж много, и дополнением служили его советы и пожелания, чтобы меньше пришлось ими пользоваться.

«Давай! Пошли! А то жандармы разбегутся!» – раздаются шутки в строю.

Звучит команда, мы перестраиваемся и становимся колонной. Походной. Боевой.

В добрый путь, ребята!

Мы отправились около четырех часов после полудня. Синеватый снег весело звенел под ногами. Когда позади осталось ущелье Меде, начался снегопад. Мы вышли из затишья букового леса и попали под удары ветра с липким снегом. Среди голых горных хребтов, в молчаливом мраке мы чувствовали себя не очень-то уютно в своей видавшей виды одежде и обуви. Радость теплилась только где-то глубоко в сердце.

Через некоторое время добрались до государственной животноводческой фермы под Бунаей, укрылись в мандре и в хлевах. Я бы не сказал, что крестьяне встретили нас с энтузиазмом. Скорее, со страхом – появились мы нежданно-негаданно. Потом они успокоились, угостили нас свежей брынзой, молоком, сывороткой. «Лучше бы они нам ничего не давали!» – злился я потом, потому что хлеба не было, а эти коварные продукты испортили нам желудки.

Около четырех часов утра Максим дал последние указания штурмовым группам, и отряд перестроился в соответствии с планом операции. В каждой группе был проводник, хорошо знавший город.

По снежной целине за нами тянулась узенькая тропинка – достаточная для того, чтобы местность больше не казалась безлюдной. У Чалковской мельницы мы оставили заслон на дороге, ведущей к Стрелче. Всего несколько человек, но ведь ими руководил Антон! Конечно, ему очень хотелось войти в Копривштицу – ведь там он провел школьные годы, юность, вступил на путь борьбы и надежд. Но, по некоторым соображениям, его не должны были видеть в городе.

Огоньки мигали, бледно-красные, одинокие. Скоро шоссе привело нас в тесную улочку. Копривштица!.. И никакой торжественности, колокола не бьют. Холодные, глухие утренние сумерки. Почему-то тяжело на душе. Что это – предчувствие опасности или горькое чувство от того, что ты здесь будешь всего лишь мимолетным гостем? Мобилизуешь всю свою решительность и спокойствие, а на душе все-таки остается какой-то осадок... Отодвигается занавеска, высовывается и испуганно скрывается чья-то взлохмаченная голова.

Мне хотелось броситься вперед бегом, но Максим, чтобы снять напряжение, вел нас только быстрым шагом. Впереди показались два вооруженных человека: очевидно, караул, выставленный на шоссе к Стрелче, посчитал, что исполнил свой ночной долг, и возвращался в участок. Мы немного замедлили шаги, а мне хотелось мчаться, и я уже второй день подряд все повторял про себя: «Если вы, братья, настоящие патриоты и апостолы свободы, то следуйте нашему примеру...» Я измучился, безуспешно стараясь вспомнить все слова «Кровавого письма»^[119], но слова «Если вы, братья, настоящие...» помнил точно. Группа Чавдара, бенковца, отправилась, чтобы окружить дом городского головы, другая группа свернула влево, чтобы арестовать Ивана Рашкова, третья спустилась вдоль реки к дому Гавриловых.

Я спешил вместе со своей группой к назначенной нам цели, но сейчас не могу избавиться от чувства, что присутствовал во всех группах. Ведь каждый из нас думал: «А что происходит там?..», да и сколько потом я выслушивал рассказов уцелевших участников этой операции, видел фильм с четкой композицией, более четкой, чем она была в действительности. Со временем мы начинаем видеть себя со стороны все более умными, более умелыми... Эти слова должны не поколебать доверие к моему рассказу, а усилить его...

Мы знали, какие силы могли нас встретить: десяток полицейских, четверо сторожей, пятнадцать мобилизованных – ночной патруль, и еще пятьдесят вооруженных бандитов – «общественная сила». Совсем немало, только они не должны были успеть собраться. В этом-то и было все дело – упредить их.

Наш Стефчо, подняв воротник черного пальто, засунув руки в карманы, неотступно следует за этими двумя из караула – кривая улочка позволяет это делать. К нему присоединяется высокий Гроздан, на нем новая унтер-офицерская форма, блестящие сапоги. Дойдя до почты, Стефчо и Гроздан обращаются с каким-то невинным вопросом к мерзнущему там часовому, моментально выхватывают пистолеты, забирают винтовку. Часовому это кажется просто злой шуткой: ведь один из подошедших – настоящий унтер-офицер, а второй – типичный агент. Часовой просит вернуть ему винтовку, иначе его отдадут под суд, но Стефчо шипит со злостью: «Замолчи! Взялся гадов охранять! Дурак! Я тебе покажу винтовку!»

Группа Иконома уже перелезла через забор, перебежала двор и, забравшись в окна, врасплох захватила дежурного телефониста. Бай Горан, взглянув в окно, доложил: «Порядок!» Он и Детелин теперь начальники станции, ничего, что они в этом деле ни бум-бум – под их руководством телефонист будет отвечать: «Все в порядке...»

Стефчо и Гроздан приближаются к полицейскому участку. Гроздан в отряде со вчерашнего дня, а минувшую ночь он провел в полицейском участке. Его приняли там с доверием, как сверхсрочника, унтер-офицера из соседних Душанец, и он все разузнал. Вслед за Стефчо и Грозданом двигаются Максим, Кара, Орлин, Мильо, Вихрь. Незаметно подкравшись к участку с тыла, выскакивают бенковцы Странджа, Лебедь, Велко, снимают часового, врываются в одну комнату, Стефчо и Гроздан – в другую. Холодно, тонко звенят стекла: оставшиеся снаружи просунули через окна дула внутрь: «Сдавайся!» Можно было обойтись и без этого, но уж очень это эффектно, даже кровь стыла в жилах.

Полицейский участок мы захватили без единого выстрела. Это был тот же самый конак^[120], на который напал Каблешков 20 апреля 1876 года. «...Знамя развевается... ружья гремят... и юнаки целуют друг друга...» Поцелуи будут позже.

В соседнем доме оказались жандармы. Подняли руки, просят сохранить жизнь.

Всего лишь за несколько минут до нападения караульный начальник выглянул наружу и произнес такую фразу: «В эту пору лесовики входят в села». Узнал он это не по звездам, у него уже был опыт: это его мы раздели в Смолско, после чего начальство и направило его сюда.

Вскоре мы уже заняли общинное управление. Группа партизан блокировала шоссе, ведущее к Пирдопу.

Двадцать четвертое марта тысяча девятьсот сорок четвертого. Рассвет застает в давнишней столице болгарской культуры и свободолюбия партизанскую власть. Я счастлив видеть это...

Мы сдерживали себя, старались действовать спокойно. Все кончится хорошо, я уверен в этом, но будь внимателен, ты за это отвечаешь, надо, чтобы кончилось хорошо! Общинное управление было закрыто. Мы взломали двери.

Внутри мы вели себя очень культурно. Маршал и я сортировали общинные документы: одни нужно сохранить в интересах народа, другие – в огонь. Алеша обнаружил в комнате городского головы замечательный вальтер, открыл секретный архив, документы которого полностью обличали хозяина, как врага народа.

Привели секретаря – сборщика налогов, о котором никто никогда не сказал плохого слова. Он начал помогать нам. Когда мы с шумом выбрасывали документы на улицу, он вздрагивал, когда разбили радиоприемник – даже подскочил.

Развели костер. Слежавшиеся, тяжелые конторские книги горели плохо. Снег отступал от огня, черный мокрый круг увеличивался, расплывался по земле.

– Уплачены! – подмигнул я сборщику налогов.

– Что?

– Налоги, пени.

– Как так?

– А так! – я показал на костер.

– А-а, понятно, уплачены!

Я стоял перед зданием общинного управления, когда запыхавшийся от быстрой ходьбы Веселин доложил Ильо, что председатель реквизиционной комиссии не сдается.

– А ну-ка, Андро, сходи посмотри! – сказал Ильо.

Веселин рассказывал на ходу: дом был окружен, когда председатель, ничего не подозревая, вышел на середину двора. Двое партизан, просунув дула винтовок в отверстия в воротах, закричали: «Руки вверх!», а он повернулся и скрылся. Я не могу сдержать улыбки – говорили, что это уже пожилой человек. Может быть, дело было в его громких титулах: реквизитор, экзекутор, комиссар по продовольствию?

Выложенная крупным булыжником мостовая привела нас почти к дому реквизитора. Веселин показал: «Здесь!» Высокий каменный забор, чугунные ворота, через щели глубоко во дворе виден дом.

– Пока перелезешь – он тебя десять раз прикончит, – горячился Веселин. «Достаточно будет одного!» – подумал я.

Надо было вступить в переговоры. Я окликнул хозяина, но ответа не последовало.

– Мы знаем, что ты прячешься! – закричал Веселин. Молчание. – Вылезай, а то подожжем!

На лестнице появилась пожилая женщина:

– Сейчас, сейчас! – Но посреди двора она вдруг остановилась: – Люди, зачем вам бай Никола?

– Списки пусть даст, реквизиционные списки!

– А вы его самого не тронете?

– Нет, конечно. Только откройте двери!

Ворота распахнулись, и женщина внезапно бросилась мне на шею. Партизаны подняли было винтовки, но женщина только всхлипывала:

– Ведь вы его не тронете, освободите, сынок, ведь вы обещаете? Прошу вас, сыно-о-ок, он хороший человек, только вот слу-у-ужба такая.

Я чувствовал себя беспомощным, мне было неприятно. Тебя считают убийцей.

– Хватит, не зли нас! Мы – партизаны, слово свое держим! – И я вырвался из ее рук.

Она пошла в дом. Ну и зрелище! Этот человек забрался под печку, только ноги торчали наружу. Она крикнула, что нет ничего страшного, а ему, видно, мерещились дула. Жена боялась, что этим он только разгневает нас... тянула его за ноги, а он отбрыкивался: