Текст книги "Горы дышат огнем"

Автор книги: Веселин Андреев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 35 страниц)

– Он все осторожничает, осторожничает, ничего и спросить о вас нельзя.

– Да ведь от этого вопроса и до веревки недалеко! – усмехнулся бай Иван.

– Удивляюсь я, глядя на вас, лесовиков... – И опять тетя Пана осеклась. – Простите меня, но вас все так называют, вот и я тоже...

Мы весело засмеялись, и не потому, чтобы избавить ее от чувства неловкости. Мы и в самом деле не сердились, когда нас называли лесовиками. Точнее, все зависело от того, как это говорили: в устах полиции и чорбаджий это слово звучало злобно, с издевкой; люди из народа произносили его с уважением, а подчас и с юмором. Ведь в действительности это так и было: мы скитались по лесу; спали на срубленных ветках; листья закладывали в обувь, чтобы избежать потертостей; листьями время от времени и закусывали...

Покраснев, тетя Пана стала еще миловиднее: невысокая, с мягкими чертами лица, доброй улыбкой и глубокими карими глазами. Только позже, значительно позже мы заметили, что она прервала свой рассказ, и не могли понять, что ее заставило это сделать.

Бай Иван выглядел добряком, но был суров. Его обдували не только старопланинские и среднегорские ветры, но и злые песчаные вихри Патагонии. Всех, кто побывал там, звали американцами, но это прозвище не закрепилось за ним: в селе уже был Петр Американец, Пройчо Американчик, Найден Америка. Историю своих скитаний он откровенно рассказывал мне не раз. Вообще-то, это общеизвестная история. И он отправился за океан с большими надеждами: деньги, деньги падают в Америке с неба! Он был в Уругвае, потом попал на нефтяные промыслы в Патагонии. Пустыня, песок и огненные языки (видимо, так он называл нефтяные пожары) – вот что я запомнил из его рассказов. И самые разные люди – от рыцарски чистых, смелых пролетариев до опустившихся бродяг. И борьба, жестокая, отчаянная борьба, которая закалила его.

Поняв, что долларами в Америке не разживешься, бай Иван вовремя, пока жив, вернулся домой. Ему удалось купить немного земли. Поставил двухэтажный дом. Не похоже было, что построен он на доллары...

Однако он привез с собой другое богатство: скитания по свету открыли ему глаза, и домой он вернулся уже не робким крестьянином...

Я блаженно лежал на спине. Чувствовал себя отдохнувшим, усталость оставила о себе память только легкой болью в мышцах ног. Я не шевелился – не хотел будить Колку и наслаждался минутой сладостной лени. Большой сеновал был доверху заполнен: стоило вытянуться, и я упирался в черепицу крыши. Дул ветерок. Я с упоением вдыхал ароматный запах сена. Не чувствовалось даже самого слабого запаха плесени. «Сено с сухих лугов», – подумал я. И вот уже передо мной наш луг, и надо мной уж не черепица, а шумит развесистая груша. Солнце, жужжат мушки, воздух прозрачен. Фиолетовый клевер лучше всех цветов и трав! Какие краски, какой аромат! Вдыхаешь всей грудью, и кажется, становишься все легче и легче. Еще немного – оторвешься от земли и отправишься в плавный полет. Как целительно это сено! Оно освежает, как хвойная ванна.

«Оп-па!» – это проснулся Колка.

Я поворачиваю голову. Колка тоже еще охвачен сонной негой. Мы молчим. Нами владеет какое-то спокойствие, даже расслабленность. Где-то в глубине души мы испытываем неловкость от того, что наш сон охраняет женщина. Правда, такой женщине по плечу это дело! Не только потому, что мы полностью доверяем ей. Просто охранять нас – для нее радость. Бай Иван отправился за дровами. Все мужчины села сейчас в лесу, и он не должен вызывать подозрений, которые сразу бы возникли, останься он дома.

Наше блаженство было прервано неожиданно: вошла тетя Пана с большой корзиной на спине. Она хотела подставить нам лестницу, но мы мягко спрыгнули с сеновала. Что за удовольствие – скатиться с сенной горки!

– Отдохнули немножко, ребята?

– Спасибо, тетя Пана!

Она достала из корзинки большую миску, затем появился круглый медный поднос, заставленный кушаньями. Мы умылись, поливая друг другу из кувшина, вытерлись полотенцем. Культурно! Потом уселись за еду.

Разговоры никогда не мешали нашему аппетиту. Тетя Пана смотрела на нас с доброй улыбкой. Наверное, мы смутились, а она рассмеялась:

– С каким удовольствием вы все уплетаете! Ешьте, ешьте на здоровье!

– А чего нам стесняться?.. – посмеиваясь, сказал Колка.

Она в ответ только погладила нас по головам.

Много лет спустя она говорила:

– Я думала, что лучше будет, если я принесу вам и завтрак, и обед, и полдник – все сразу. Однако этого, наверное, вам оказалось мало и для завтрака?..

– Ну, почему же?.. Для завтрака хватило. И когда ты успела все приготовить?

Живы ли ваши матери? Знают ли они что-нибудь о вас?.. У меня трое детей, но если я хоть одного потеряю, не перенесу этого...

Она поняла, что я из Пирдопа, но не знает точно откуда. Может, она хотела бы передать от меня привет, но об этом не решилась спросить... Мысленно я вижу маму и, странно, рядом с ней тетю Цонку, мать Колки. Они о чем-то разговаривают, хотя никогда даже не слышали друг о друге.

Ложки постукивают в мисках.

– Простите, ребята, если я вас опечалила. Но вы мне так дороги, да и матерей ваших жалко...

Не мерзнем ли мы? Как выдерживаем такие переходы? А сколько сейчас бешеных собак бросили, чтобы выслеживать нас!..

– Знаешь, тетя Пана, человек, пока жив, все выдержит, а уж когда...

Она закрыла мне рот ладонью и строго, с болью сказала:

– Не говори, сынок, таких слов! Не смей! Сердце ты мне разрываешь. Берегите себя, сынки! Очень берегите!..

Сердечность ее слов и прикосновение материнских рук глубоко взволновали нас. И хотя нас это смущало, но так хотелось этой ласки.

Приводя нового товарища, я каждый раз шутил:

– Наверное, многовато у тебя стало сыновей, а?

– Дети никогда не бывают обузой, сынок...

...Наши ятацкие сеновалы! Они были нашими клубами. Нашими кофейнями. Нашими корчмами. Местом встреч наших людей, где велись самые задушевные беседы. На сеновалах мы встречались с ятаками и единомышленниками. Скольких людей я вспоминаю с самыми теплыми чувствами! Я так и запомнил многих: кого наполовину зарывшимся в сено, кого в стеблях кукурузы, кого в соломе. Надо было бы написать об этих наших сеновалах оду... Нет. Зачем оду? Хотя бы простые слова благодарности за теплоту и искренность, с которыми нас там встречали.

– Как отблагодарить всех этих людей?

Колка не ждет, что я ему сразу же отвечу. Многое понятно без слов, каждый из нас об этом думал, и ни у кого нет точного ответа.

– Только б остались живы! Дождались бы лучших дней.

– Да, но... рискуют они всем, а дождутся ли?..

Мне не хочется думать о том, чем они рискуют: тогда надо было бы уйти и никогда здесь не появляться.

– Редкостные люди.

– Не такие уж и редкостные. А твои?

Это неожиданный вопрос. Он молчит, а потом говорит:

– Что мои? Они же такие...

– От рождения? А им чем легче? И они ведь рискуют всем!..

Он добавляет:

– Раз уж они поднялись на борьбу, что другое им остается? Терять им нечего.

В общем, он говорит верно, хотя... Какие разные люди встали на этот полный опасностей путь! Хотелось верить, что этот путь будет и путем славы. Для одних, как для нас, это – все, вся жизнь. Другие, как родители Колки, хотя и находятся на легальном положении, однако это одна видимость, и их жизнь заполнена нелегальной работой. А для таких, как наши хозяева, жизнь – это дети, дом, поля. В минуты отдыха они могут радоваться всему этому, но... приходим мы – борьба поглощает их целиком и... в один миг могут они потерять все, а для них это было бы несравненно тяжелее, чем для других.

Рисуют картину: мать провожает сына в отряд. Памятник: мать вручает винтовку сыну, отправляющемуся в партизаны. Это красиво как символ, но характерно ли? Это была одна из наших драм. Мало было счастливцев, которых так провожали! Многие матери узнавали о том, где были их сыновья, лишь когда бились в истерике над маленькими, кошмарно маленькими ящиками с прахом погибших...

Колка был из числа счастливцев. Его мать, тетя Цонка, рассказывала мне, что проводы сына в отряд были настоящим праздником. Печатница, одна из первых коммунисток в нашем краю, она лишь спросила: «Обязательно ли это? Ведь и здесь нужны люди!..» Ганчо, брат (он только что закончил математический факультет и тоже очень хотел в отряд, однако ему дали поручение вступить в военную авиацию; позже его там раскрыли, и ему пришлось пережить немало тяжелых дней), спокойно убеждал мать, что нет более надежного места, чем горы, что полиция отпустила Колку чудом, а во второй раз... Вон как изуродовали Тошко Стайкова! Пусть Колка и сказал властям, что не занимается такой работой, но он – член городского ученического бюро и переходит на нелегальное положение... «Понятно, – соглашается тетя Цонка, – что надо, но и здесь есть работа... Хорошо, сынок... Следи за ногами: главное, чтоб ноги всегда были сухими...» Мать. Веки ее дрожат, но она – коммунистка и знает, что сын должен отправиться в путь бодрым, а поэтому нет у нее прав на слезы. По крайней мере в его присутствии. (Потом, вернувшись домой, они сядут с бай Костой на кровать да так и просидят всю ночь, опершись на подушки и не произнеся ни слова.) Старый почтовый служащий, бай Коста, с неизменной мягкой улыбкой на лице, провожая сына, был необычайно строг и на прощание сказал: «Все хорошо, сынок, но смотри, чтоб не было позора!..» Сын удивился, даже возмутился, а отец положил ему руку на плечо и объяснил: «Позор бывает такой: уходят некоторые из отряда, тяжело... Мы такого не признаем. Пошел – держись до конца! В добрый путь, сынок...»

Какой там позор, бай Коста!

Мы шли от Лыжене, направляясь к овчарне под Мирковом. Ботинки натерли мне ноги до крови. Я будто скакал по раскаленным углям, и им не было конца. Даже когда останавливался, невидимые раскаленные иглы продолжали истязать меня.

Я стонал, сжав зубы, задыхался от боли, но мне не хотелось тревожить Колку. Наконец я не выдержал:

– Колка, больше не могу. Иди один.

– Ну-ну, – протянул он насмешливо, не обращая на меня внимания.

– Не могу, пойми! Ноги у меня горят.

Я знал эти дороги. Я отвечал за встречи и торопил, когда это было необходимо. Колка поэтому удивился:

– Очень больно? Потерпи, осталось немного.

Зачем он так говорит? Сколько мне стоило труда продержаться до сих пор! Я встал, чтобы снова тронуться в путь, но меня моментально пронзила жгучая боль, и я закачался. «Ну нет, не упаду!» – и прислонился к дереву.

– Андро, тебе плохо?

– Ничего, ничего. Иди один, я тебя догоню.

– О, боже мой, как ты не можешь меня понять? – повторяет он, как бай Сандо. – Отдохни, никто за нами не гонится.

– Иди, я тебе говорю! Оставь меня!

– Кибиче! – Это обращение – последняя мирная попытка. – Ты ведь видишь, что скоро рассвет.

– Мне все равно. Конец света, что ли, наступит?

– Чего ты болтаешь? Я не какой-нибудь идиот, чтобы тебя оставить! – Он даже злится на себя, что вступил в глупый спор. Я знаю, что все это глупо, но боль берет верх.

– Ну и что ты мне сделаешь?

– Ты пойдешь! Или я тебя понесу.

– Как бы не так!..

– Андро, вставай!

И я вдруг чувствую неожиданный прилив сил. Их мне придают пожатие его руки, его голос, озабоченное выражение его лица. Где-то в глубине души я радуюсь: «Посмотри каков он!..»

– Подожди, так мне удобней! – Я обнимаю его за талию, а он сгибается и подхватывает меня под мышки, стараясь поставить на ноги.

Как только начало смеркаться, тетя Пана кладет еду в наши рюкзаки, а бай Иван проверяет, нет ли кого поблизости. И мы отправляемся в путь.

Все наши пути ведут к людям. Чтобы рассказать им правду. Чтобы принести им надежду. Чтобы они выплакали нам свои страдания. Чтобы взять с собой в отряд тех, кому грозит арест...

Поэтому нас называли апостолами.

Нам казалось, что мы, как самих себя, познали Левского. Мы знали, что он был Апостолом. Настоящим. И мы стеснялись, когда нам присваивали это высокое звание.

Я много думал об этом. Ведь человек всегда стремится осмыслить свои дела, узнать, чего он стоит. И я говорил себе: вот в Ботевградском крае – Васо, секретарь Чавдарского партийного комитета; в Новосельском – Владо; в Локорском – Захарий. С ними идут молодежные апостолы Стоянчо, Начо, Делчо. И каждый партизан, отправляющийся на явку, – это апостол нашей правды. Может, все, вместе взятые, мы становимся тем, чем был сам Апостол?

И тогда о каждом человеке судили по его делам. Мы были разные, но тогда еще нам предстояло пройти проверку временем. Теперь я вижу, что было достаточно только одного Захария или только одного Владо, чтобы дать моральное право на это имя тем, кто его носил. Это и в самом деле были апостолы.

ВЛАСТЕЛИНЫ ГОР

К нам пришли Лазар, Велко, Васко, Пенко.

Мы всегда радовались тем, кто возвращался живым и здоровым. Этим же обрадовались особенно: ведь они пришли из другой четы. Мы хотели узнать об их успехах. Ведь если они превзошли нас, – значит, отряд становится все сильнее! Правда, втайне мы надеялись, что наша чета все же самая лучшая. В слове «бачокировец» было заключено для нас не только название четы, но и что-то вызывавшее необыкновенное чувство гордости.

Может быть, это нехорошо? Впрочем, почему же нехорошо? Человек начинается с уважения к себе, а от безликости гибнет. Это справедливо не только по отношению к отдельному бойцу, но и к партизанской чете в целом.

Конечно, и бойчоогняновцы были патриотами своей четы, и Васко, сама непосредственность, сразу же принялся подшучивать: «Ого, какие вы физиономии отъели! А что-то не слышно, чтоб вы со всеми гадами разделались!»

К нам пришел командир отряда, и мы сразу почувствовали себя увереннее. Большинство бойцов встречались с ним еще в бытность его заместителем политкомиссара, и теперь их интересовало, не зазнался ли он, став «главным командиром». Выяснилось, что нет. Его очень любили. Особенно за то, что он презирал показную удаль. Это наши ребята тонко чувствовали и безжалостно расправлялись со всякими проявлениями фанаберии.

Лазар был разговорчив и непосредствен. Он понимал шутки и сам любил пошутить. Не как командир, а скорее, как человек он был строгим, но строгость эта не угнетала. Своим здоровьем, выносливостью, ловкостью он импонировал бойцам. Его на зависть тонкое чутье гор делало его «королем ориентирования». Но он хорошо ориентировался и в нашей жизни: если поговоришь с ним и он скажет «ясно», значит, ему и в самом деле ясно. Его уверенность передавалась бойцам и удесятеряла их силы. Когда же в его словах улавливалась самоуверенность, люди напрямик говорили ему об этом, и Лазар прислушивался к их мнению.

Доклад Стефчо был краток и сдержан: вот, мол, что мы сделали. Мне хотелось обрисовать все более внушительно, но в то же время такой тон мне понравился. А в письменном докладе, который мы представили тогда областному комитету и штабу зоны, тон был другим. После сжатого рапорта об основных операциях следовал вывод:

«Смеем вас заверить, что в результате этой оживленной и плодотворной деятельности чета имени Бачо Киро пользуется огромным влиянием в районе своих действий. Партизанское движение становится популярным и близким народу. Нам удалось:

1. Подорвать престиж властей, которые теперь крестьяне считают бессильными.

2. Побудить и воодушевить крестьян на более смелую и активную борьбу с властями.

3. Укрепить наше влияние и авторитет среди народа.

О грандиозном эффекте (м-да... сильно сказано!) нашей деятельности можно судить по следующим примерам: о нас говорят повсюду – в корчмах, кофейнях и т. д., причем говорят только хорошее. Власти даже поторопились раздать населению увеличенные пайки. Люди понимают, что причина этого – наша активность. Крестьяне смеются над полицией, а когда она разыскивает нас, указывают ей ложные направления. Староста села Мирково бежал в Софию и заявил: «Хоть бы они побывали до моего возвращения!», а прежде он утверждал, что в Миркове мы не осмелимся появиться. Старосты Миркова, Челопеча, Радославова и Петрича подали в отставку... На своем пути мы встречаем многих крестьян и пастухов. Они не только не предают нас, а, напротив, часто оказывают нам помощь и готовы стать ятаками. Крестьяне ждут нас и считают, что, приходя в их села, мы оказываем им честь. Они приглашают приходить всегда, когда это нам необходимо. Они саботируют реквизиции. Ходят легенды о нашей численности, вооружении, храбрости и всемогуществе. (Так ли это было в действительности?.. Однако ведь мы это писали!..) Партизан окружают ореолом славы народных героев. Своей деятельностью мы оказываем ценную помощь в создании Отечественного фронта...

Огромное благотворное влияние на моральное состояние бойцов оказывает активизация действий четы. Боевой дух бойцов высокий...»

В тот день я, как никогда, почувствовал, какой дружной семьей стала чета имени Бачо Киро. Наши законы и наша мораль хотя и не отличались от общепартизанских, но все же имели свои особенности. Это была молодая чета и по возрасту (только бай Горану и Ванюше было за сорок), и, главное, по духу. У нас всегда преобладали шутки и веселье. И вели мы себя как-то более свободно, чем этого требовала партизанская дисциплина, но все задания выполняли на совесть. В чете были строгие командиры, но побаивались их лишь те, кто пытался лентяйничать. Были и любимцы, но эти люди никогда не пользовались этим в личных целях. Были и такие, кто иногда норовил словчить. Случались ссоры, возникали споры, иногда кто-то зло шутил... Но, спрашивается, могло ли всего этого не быть?..

Мы были разные по возрасту, по уровню образования и политической подготовке, но жизнь в отряде уравнивала нас. В ту боевую, веселую осень чета имени Бачо Киро уже имела свое лицо, свой характер. «Ну и чудаки же здесь собрались», – можно было иногда услышать от бойцов, но уже сам факт того, что люди так говорили, свидетельствовал о хорошей атмосфере в чете.

Многие из нас вели более или менее ответственную работу в Софийской организации: у некоторых был большой опыт подпольной работы. Такие люди легко могли стать бойцами и командирами.

Но надо было, чтобы они и в самом деле стали ими.

Мы уже многим поделились друг с другом. Каждый стал смелее, добрее. Естественность и вдохновение, которых требовала партия, проявлялись зримо: активные действия не только расширяли масштабы вооруженной борьбы, но и создавали атмосферу, благоприятную для проявления мужества и человеческой красоты...

Лазар сидел на колоде между нарами. Держался он прямо. Хотя я не сказал бы, что он отличался военной выправкой (видимо, она появилась несколько позже), но был он подтянут, в черных брюках гольф и светлой штормовке, на голове – берет. Улыбаясь, оглядел нас («Вы ли все это совершили?..»), прищурился. Было видно, как он радуется. Я даже подумал, что он нам немного завидует (потому что не был с нами), и, когда слегка насмешливо, чтобы не выдать своих чувств, он обхватил Стефчо за плечи, каждый почувствовал, что это объятие относится и к нему.

– Ти-ха, та-ва-рищи, ти-ха! – нарочно по-русски произнес Караджа, чтобы успокоить нас. – Товарищ командир, не расскажете ли нам что-нибудь о бойчоогняновцах?

Если это не был рапорт и мы не находились в каком-нибудь селе, то обычно не пользовались такой формой обращения, как «товарищ командир» или «товарищ комиссар». Лазар, Велко, Стефчо – так было душевней. Караджа, бывалый служака, обожал титулы, называть их было для него удовольствием. (Впрочем, как и для каждого из нас, «товарищ командир» значило наш, свой командир.)

– А ты как думаешь, есть о чем рассказывать? – хитровато подмигнул Лазар.

– Ну конечно...

– Ну что ж, расскажу, и не только потому, что вас это интересует. Мы – один отряд, и четы должны учиться друг у друга. – Лазар говорил серьезно, но улыбка не сходила с его лица. – Могу вам доложить, что и бойчоогняновцы не бездельничали...

...Рашково – очаг революции, когда-то коммуна, село ятаков, помогавших партизанской чете. Однако, как и во всяком стаде, здесь есть паршивые овцы, и нужно быть осторожным. Большую помощь оказывал Пешо, наш знаменитый интендант, рашковчанин.

...Штурмовая группа захватила здание управления. За этой тройкой идут главные силы, готовые к бою. На дорогах, ведущих к Ботевграду и Мездре, выставлены посты. С разных сторон в село входят группы партизан – всего тридцать человек. (Нет ничего удивительного в том, что народная молва, с одной стороны, и полицейские в поисках своего оправдания – с другой, значительно преувеличивали численность партизанской четы.)

Начинается знакомая работа: горят архивы, наполняются наши рюкзаки. Жители угощают нас, а наши ребята раздают им все, что имеется в кооперативе, беседуют с рашковчанами, заполнившими площадь. Начинается митинг. Крестьяне хотя и считают, что староста заслуживает смерти, но не хотят проливать кровь, и старого грешника отпускают. (А потом он, собака, еще будет кусаться!..)

– Да, это было двадцать восьмого октября... – уточняет Лазар. – А четвертого ноября мы вошли в Сеславцы.

...Точно так же, как в Рашково. Только здесь люди сильно запуганы и укрылись в домах. Тогда барабан бьет во второй раз, и глашатай объявляет, что состоится раздача продуктов из кооператива. Этот ход оказывается верным: село оживает, и командир начинает свою речь. Однако крестьяне почти не слушают. Они стараются лишь схватить побольше сахара, риса, керосина и поскорее исчезнуть.

Чета вынесла два смертных приговора. На продолжительные дебаты в селе времени не оставалось. Попа спасла не божья десница, а, скорее, погоня за земными грехами, в результате чего он оказался в другом селе. Полевой сторож получил по заслугам. Его расстреляли в рощице за селом. Самая большая его мечта – получить пятьдесят тысяч левов за партизанскую голову – так и осталась неосуществленной.

– Сколько же вы находились в селе? – удивился Брайко. – Послушай, Лазар, ведь это же в двадцати километрах от Софии!

– Пока не закончили свое дело. Когда появились полицейские машины, мы уже ушли.

Тогда мы тоже понимали, как это важно, но все же не так, как теперь. Эти «бандитские» нападения почти у самой столицы царства Болгарии весьма портили настроение регентам, министрам, генералам, шефам полиции. Именно в этом заключалось большое значение Сеславской операции. И каждой нашей операции.

Я знаю, что нападение на Горну Малину было совершено позже, 13 декабря, но у меня такое чувство, будто мы уже тогда говорили о нем...

Впятером (нужно обладать большим воображением и чувством юмора!) они объявили себя партизанским отрядом и решили напасть на село средь бела дня. Станко и Сандо приближаются к зданию управления и вдруг видят там около десятка полицейских. Неужели отступать? И они с ходу открывают огонь. Дело могло кончиться печально, но кончилось комически: полицейские (ну разве могли они предположить, что на них напали двое?), беспорядочно отстреливаясь, бросились бежать; некоторые из них нарвались на Лазара, Маке, Васко. Одного полицейского тут же настигла пуля. Погоня вскоре прекратилась. Партизаны взяли верх. «Отряд» занял село.

После такой пальбы было не до митинга, и партизаны лишь побеседовали с десятком селян у корчмы. В это время со стороны Новосельцев уже приближались полицейские грузовики. Пятерка скрылась в лесу.

Да, некоторые наши успехи казались сверхъестественными, но от этого они не переставали быть реальными...

Бойчоогняновцы направились было к Краеву в Ботевградском крае, но около этого села полиция проводила большие учения, и это помешало партизанам.

Они вели разведку и в Джурове, где находился центральный полицейский участок. Бойцы не раз предлагали силами двух чет взять Этрополь. Позже я узнал, что наш штаб и червенобрежцы договорились рассматривать этот район как общую базу.

– Теперь старостам в Новосельском крае есть о чем подумать, да и не только им! – сказал Лазар.

Двоим из этих старост думать больше не придется...

Староста Горно Богрова был приговорен к смерти революционным трибуналом за издевательства и террор. Однажды он отправился на вокзал Яна. Лазар, Ленко и Маке решили встретить его на шоссе. Вот появился фаэтон. Все произошло так быстро, что рассказать об этом можно в трех словах (а придется такое совершить – призадумаешься). Повелительный окрик «Стой!», луч фонарика освещает старосту, и тут же пули прошивают его. Он сползает с сиденья. Лошади, напуганные выстрелами, рвутся в сторону, но сильная рука удерживает их. Полевой сторож, также находившийся в фаэтоне, чуть было не убил Лазара. В фаэтоне партизаны оставили листовку, в которой красноречиво рассказали о происшедшем, а уцелевшие кучер и полевой сторож своими показаниями властям во много раз усилили впечатление. Да, на этих гадов надо было больше нагонять страху, чтобы они передавали его и другим.

Здесь можно рассказать и о трех других случаях, происшедших позже...

Митре и Страхил, сын бай Станьо, спустились в Огою, чтобы привести в исполнение приговор, вынесенный старосте. Они выдают себя за торговцев, и это позволяет им останавливать встречных крестьян, расспрашивать их. Вот встретился мужчина в городской одежде с большой глиняной миской кислого молока в руках. Разговорились. Оказалось – перед ними староста. Подозрительный самодур обещает им помочь в торговле – вот только отнесет молоко. Однако Страхил легонько толкает его плечом, Митре, улыбаясь, показывает ему маузер (вокруг люди). Они приглашают старосту пойти с ними. У рощи староста начинает спотыкаться, и его приходится почти нести... Боже ты мой! Какие еще бывают люди! Когда у старосты забрали пистолет и спокойно все ему объяснили, ему вдруг пришла такая идея: сдавайтесь, я устрою вас служить в полицию, так-то будет лучше, а то мы вас прикончим... Митре, артиста в душе, такие слова могли развеселить, но как сдержался Страхил и не зарезал предателя в тот же миг – совершенно непонятно. И в этом случае листовка рассказала, почему староста не вернулся домой...

...Ленко и Доктор, возвращаясь из Ботунца в лагерь, встретили «охотника» с замечательным ружьем. Что мог делать в те дни в горах человек, ни у кого не вызывало сомнений. Дело было совершенно ясным. А у этого гада находилось еще при себе удостоверение, что он служит в полиции. С тех пор он уже нигде не служит...

...Лесного сторожа из Литакова Милчо и Страхил застрелили почти у самого его дома. Этот сторож был «самым надежным сотрудником полиции в преследовании подпольщиков этого района» – говорилось в характеристике, выданной ботевградским околийским начальником...

Я слушал Лазара и думал: «Как легко теперь рассказывать, правда? И как просто кажется все, что осталось позади! А ведь сколько пришлось волноваться и беспокоиться! Мало ли какие неприятности могут произойти...»

Я мысленно участвовал вместе с Лазаром в этих операциях, видел его как командира, хотел понять его как человека...

Год с лишним назад ему в одно и то же время сообщили, что он приговорен к смертной казни и что у него родилась дочь. Он не испытал страха, ему стало даже смешно: ведь каждый прожитый день был отсрочкой исполнения смертного приговора. Лазар был весь во власти радостных чувств отцовства. «В сознание мое проникло лишь одно слово – доченька! После смерти первой дочери самой большой нашей мечтой было снова иметь девочку...»

Я хорошо его помню. А что он пережил, когда бежал к зданию управления (а там всегда могла затаиться смерть) и в сознании его мелькал образ доченьки, «этого маленького комочка»? Я спрашивал Лазара об этом, но он улыбался и не отвечал по существу. А я, чтобы понять его до конца, мысленно переношу своих детей в те дни, и мне становится страшно. Утешает мысль, что они были в безопасности по единственной причине: их еще не было на свете... Очень многое о переживаниях Лазара я впоследствии узнал из записей в его дневнике, сделанных в мае 1942 года: «Дорогая Лена, Аксюша, я не смог дать вам то, что хотел бы, и причина заключается в рабстве и невежестве, которые царят на этой потонувшей в крови и слезах земле. Я пошел по пути, ведущему к истине и правде; он тернист, тяжел, полон невзгод и неожиданностей. Этот путь грозит мне гибелью: Прощайте, родные мои». Видите, насколько он категоричен? Еще одно живое подтверждение тех чувств, ради которых мы дрались не на жизнь, а на смерть.

Он нашел в себе силы выдержать все испытания. Отца, убитого на войне, он не помнил и знал о нем только по рассказам матери. Из Врабева в Троянском крае, где Лазар родился в 1916 году, мать вскоре перебирается в Дамяново в Севлиевском крае и там выходит замуж. О смерти отчима у Лазара остались страшные воспоминания: отчим умер от побоев в сентябрьские дни 1923 года. И об отце, и об отчиме Лазар вспоминал с добрым чувством.

Вот этапы его ученической карьеры: из Свищевской гимназии его выгнали через полтора месяца (не было денег на школьную форму). На следующий год нужда привела его в Софийскую семинарию. Есть какая-то закономерность в том, что из этой семинарии вышло немало будущих коммунистов. Причина, вероятно, заключалась в усилиях, прилагаемых начальством для того, чтобы сделать своих питомцев более правоверными, чем римские владыки. Начался слепой, но сладкий бунт: насмешки над религией, бегство из церкви, нарушение канонов святого причастия. Его исключили, но оставалось право продолжать обучение в Пловдивской семинарии. На следующий год в Плевне он закончил шестой класс гимназии, получил ремсистскую закалку и... высшую степень наказания – исключен навсегда из всех гимназий царства. На следующий год он закончил один курс столярного училища в Тетевене с отметкой «0» за поведение и был исключен из всех столярных училищ. Затем (с фальшивым отпускным свидетельством) учится в торговом практическом училище «Васил Априлов» и экстерном заканчивает седьмой класс в школе имени Бачо Киро. Арест. Экстерном заканчивает и восьмой класс, но к экзаменам на аттестат зрелости его не допускают...

А в жизни испытания на зрелость приходится держать каждый день. Работа в подпольной типографии. Год – в тюрьме. Едва поступил на резиновую фабрику, как его выгнали за участие в забастовке. В унтер-офицерской школе ударил оскорбившего его унтер-офицера. Отделался легко: ему просто не присваивают очередного воинского звания. Потом работает на оловянной фабрике, в прачечной, на текстильной фабрике. Но главная работа – в РМС, в Подуянском районном комитете, среди солдат в Гюмюрджине и Ксанти...

По доносу провокатора его арестовали прямо на улице. Одной недели, проведенной в Эникёй, Лазару оказалось достаточно, чтобы сориентироваться и бежать из концлагеря. Испытаний, которым он подвергся на пути от Эгейского моря до Софии, было очень много. Этот путь привел его в партизаны.