Текст книги "Горы дышат огнем"

Автор книги: Веселин Андреев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 35 страниц)

Вначале я думал, что в силу своих романтических представлений и впечатлительности многое преувеличиваю и слишком много внимания обращаю на ворчание товарищей. Наконец я понял: что-то происходит.

Дня три назад со мной заговорил Киро. Этот деревенский парень был призван в армию, но бежал из казармы. Он был всегда подтянут, боевит. Потом я узнал, что он из Скравена, где был секретарем РМС. Спокойный, с открытым широким лицом, он долго говорил со мной о делах отряда. В его голосе звучала то печаль, то злость. Кое-что из того, о чем он говорил, мне показалось неприемлемым. Я даже засомневался: может, он ненавидит кого из наших? А разве такая ненависть допустима между партизанами? К нашему разговору прислушался подошедший Тошо. Это был высокий человек примерно тридцати лет, тоже из Скравена, член районного комитета РМС. Старый ятак, в отряд пришел давно. Он поддержал Киро. Они разговаривали со мной так, будто именно я должен был все исправить. Подошли и другие партизаны. Мне показалось странным, что все они обращаются ко мне, хотят, чтобы эти вопросы мы решили на собрании.

А вот и Делчо... Спрашивает стеснительно: «Можем мы с тобой поговорить?» Не знает, с чего начать. «Начни с конца», – пытаюсь я ему помочь. В сущности, мне и самому хотелось избавиться от какой-то скованности: меня смутило, что Делчо обращался ко мне с таким почтением.

Это была исповедь. Нет, вопль души... Отряд бездействует. Неужели мы бережем свои драгоценные шкуры? Сидим на шее у ятаков. А Красная Армия творит чудеса! И другие отряды в Болгарии. А мы... только ругаемся. Не годится так ремсистам...

Он был рядовым ремсистом. Среднего роста, легкого сложения, с квадратным бледным лицом и очень светлыми глазами. Русые волосы выбивались во все стороны из-под фуражки с набухшим козырьком. Родом из Ботунца, Делчо был рабочим в Софии, а теперь – организатором РМС. Говорил мягко, даже стеснительно, но четко. Умеренность в выражениях только подчеркивала четкость его позиции.

Слушая его, я испытывал чувство неловкости, будто становился участником какого-то заговора. Однако даже когда он метал стрелы в адрес товарищей из штаба, личной озлобленности не чувствовалось. А может, от досады видит только одни отрицательные стороны?

Делчо настаивал:

– Если вы не исправите положения, никто его не исправит!

Почему же я? Почему на меня возлагают такую ответственность? Я ответил неопределенно:

– Хорошо, я поговорю с товарищами...

Он смотрел с удивлением на меня. Я – на него. Я чувствовал, что произошло какое-то недоразумение.

Все спят. Тишина, будто никого здесь нет. Я смотрю на спящих с высоты своего поста и завидую. Нет, это кто-то другой во мне или только мое тело завидует, а сам я рад. Я горжусь. Ведь я – на посту! Они доверили мне свой сон. Значит, я уже боец!

Ночью звуки леса обманчивы, а слух мой еще не совсем научился распознавать их. Шумит река, барабанит дождь, послышался даже гул мотора самолета, но все это – только лес и ветер. Ты ждал полной тишины, а она оказалась сотканной из бесчисленных звуков.

Была ли тогда на небе луна, или просто стояла такая светлая ночь? Я видел, как ходят буки, нет – плавают и становятся то огромной матрешкой, то испуганной птицей, то присевшим львом. Белые, обманчивые облака.

Но кажется, и в самом деле шаги. Кто-то тихо крадется. Пусть крадется, я слышу его издалека... Не стреляй в темноту, только выдашь себя. Обопрись удобнее о бук, возьми себя в руки. Уйми сердцебиение! Это сейчас важнее всего! Лес со всеми его страхами входит в меня. Кто-то идет по тропинке, Не буду никого будить, уложу сам... Не придумывай, друг, кто может сейчас здесь быть?.. Ведь я никогда не охранял стольких людей! Слушай...

Ох, мерзкая скотина, я не мог даже разглядеть тебя!..

Неужели так будет и дальше? Где штаб? Почему не принимаются никакие меры? О чем думают товарищи в Софии? О том, что мы победим, да? Как же!.. Все пропадем за милую душу...

Партизаны приходили в лагерь и уходили опять. Происходило это чаще всего ночью, на рассвете или вечером. Может, тогда я и не разглядел кого-то из них, но сейчас отчетливо вижу их там, в тот осенний мургашский день. Это бойцы четы имени Бойчо Огнянова, и в моих воспоминаниях они всегда собираются на этом биваке. Особенно те, с кем позже мы вместе действовали.

Иван Белый был и в самом деле белолиц, с мелкими веснушками, кудрявыми рыжеватыми волосами, стройный. Всю его фигуру отличала какая-то необыкновенная живость, особенно это было присуще его глазам и улыбке, которая, как мне казалось, всегда была дружелюбной. Мы встречались с ним еще в Софии. Активный ремсист, раньше он командовал четой имени Бойчо Огнянова, а в то лето должен был стать комиссаром Шопского отряда.

Другому Ивану, чтобы не путать с Иваном Белым, дали партизанскую кличку Зеленый. Это был человек среднего роста, круглолицый, с тонкими губами.

У байловчанина Станко, в прошлом члена околийского комитета РМС в Новосельцах (ныне Елин-Пелин), – типичное деревенское лицо с толстыми губами и горбатым носом. Туго затянутый ремень делал его сутулым. Он был кадровым младшим унтер-офицером, а в партизанах стал командиром отделения. Вспыльчивый и в то же время добрый. Фуражку он носил лихо, набекрень, лихо бил и фашистов. Прихватив форму и винтовки, он бежал из казармы вместе с Маке, парнем из Благоевграда. Станко и Маке всегда ходили вместе, во-первых, потому, что Маке этих мест не знал, а во-вторых, со Станко его связывала давняя дружба. Маке был более крепкого сложения, с высоким чистым лбом, спокойный, даже тихий, и в то же время очень подвижной.

С Милчо из Литакова мы разговаривали много раз. О чем, я уже не помню, помню лишь тепло нашей дружбы. Его широкое лицо заканчивалось острым подбородком, острым был и его проницательный взгляд, особенно когда он сердился, а вообще-то он был добряком. Милчо никогда не старался обратить на себя внимание, но его присутствие в чете ощущали все. Ему было, наверное, за тридцать. Его отличала выдержка. Это еще один представитель тех молодых коммунистов на селе, которые перенесли все тяготы деревенской жизни, стали рабочими в Софии, а потом интеллигентами – в тюрьме. (Он был осужден во время своей службы в армии.)

Очень меня обрадовала встреча с Кочо из Доганова. Он учился в 3-й мужской гимназии. Мы окончили ее вместе. Всегда приятно встретить знакомого. Некоторое время он учительствовал и отдавал все силы подпольной работе. Однажды ночью его дом был окружен полицией, но ему удалось скрыться, и он ушел в отряд. Высокий, с русыми волосами, он производил впечатление сильного, даже властного человека, хотя взгляд его светился нежностью. «Боец первого класса», – кратко охарактеризовал его бай Димо, обычно скупой на похвалу. Кочо на некоторое время задержался на Мургаше, бродил по тропинкам своего края, выполняя поручения партии и РМС.

Заслуживают ли такие хорошие люди эту участь? Или в этом они виноваты сами? Наверное, есть какие-то более глубокие причины?

ГЛУБОКОЕ РАЗДУМЬЕ

В последующие два дня после нашего разговора с Делчо он смотрел на меня так, будто я в чем-то провинился. И наконец улыбнулся – понял свою ошибку. И не только он. Бойцы ждали посланца партии, который исправил бы положение. Горя нетерпением, некоторые приняли меня за него.

Посланец партии действительно прибыл. Вернее, два. Тогда все и разъяснилось.

На нем были брюки гольф, штормовка и туристские ботинки на толстой подошве. Я узнал его издалека. И опять радость согревает душу – знакомый человек... Он приложил ладонь к кепке, сильно пожал руку.

– Ну, здравствуй! Как дела?

– Хорошо...

– А что у тебя хорошего-то?

Этот свой шутливый вопрос он задавал всегда, когда стремился поднять настроение людей. Однако я тогда не засмеялся: и в самом деле, что у нас хорошего?..

– Э, да ты, кажется, недоволен? Ведь ты уже партизан!

– Конечно, я доволен...

– Доволен, да не очень... Давай-ка поговорим.

– Старые партизаны обо всем расскажут лучше, я здесь каких-нибудь десять дней...

– Ничего, значит, ты еще можешь быть беспристрастным. – И настойчиво потребовал: – Говори все, что думаешь.

Мы поговорили. О многом он знал уже в Софии (по рассказам Велко и Начо), но хотел услышать подробности от бойцов. Пока мы ждали партизан из четы имени Бачо Киро, он успел поговорить со многими. Это был тот самый товарищ, с которым мы встречались летом, после смерти царя. Тогда он остался для меня безымянным. Теперь же сказал, что зовут его Янко. Это был член областного комитета партии и его уполномоченный.

Второй, в полевой форме подпоручика, был Калоян^[42] – начальник штаба Софийской военно-оперативной зоны.

Они вышли из лесу неожиданно. Вышли, будто на сцену. Командир Цветан^[43] – крупный, внушительный, с черными усами. Васо, политкомиссар – спокойный, медлительный. Лазар был в коротких брюках: в этот холодный, сырой день они совершенно не грели. На открытом лице Лазара выделялись близко поставленные глаза. Худой, смуглый Бойчо был в довольно потертой коричневой сафьяновой шубе. Стефчо можно было узнать издали по его иксообразным, сходящимся в коленях ногам. Его широкое лицо казалось все время улыбающимся. Вот и Филип – военный инструктор, высокий, стройный. И Васко, которого вы уже знаете. Первые впечатления врезаются в память на всю жизнь, потом они лишь дополняются. Рукопожатия, объятия...

Все были в сборе, и конференция началась. Тогда мы считали это военным собранием, однако позже, когда определилась его важная роль в истории отряда, мы назвали это собрание второй Мургашской конференцией.

Не помню, как началась конференция. Вижу только, как говорит Янко. Острый нос, острый подбородок делали его лицо будто точеным, и он казался более худым, чем был на самом деле. Глаза его то улыбаются, то становятся презрительно-холодными, когда он говорит о враге. Его лукаво-доброжелательная улыбка очень быстро может стать убийственно-иронической. Выражение его лица также быстро меняется. Вот он поднимает указательный палец над головой, затем делает им резкое движение вниз; убеждая, растопыривает пальцы, призывно сжимает их в кулаки, поворачивается, чтобы посмотреть в глаза каждому. Движения его быстры, целеустремленны. Бесспорно, у него есть опыт оратора, он стремится увлечь слушателей. По его речи чувствуется, что он из наших краев, но прошел городскую школу; видимо, был рабочим, а затем стал профессиональным революционером. Он говорил, не заглядывая в записи, уверенно цитировал документы, отпускал острые словечки, иногда приводил пословицы, с удовольствием смеялся своим шуткам или замечаниям слушателей. Он все время повышал голос, будто выступал перед значительно большей аудиторией, чем та, которую составляли мы, однако спохватывался и продолжал говорить тише, но вскоре вновь забывался. К партизанским обычаям он еще не привык, чем сердил некоторых из нас, чересчур осторожных.

А основания говорить во весь голос у нас были. «3ора» уже писала: «Преувеличенные советские сообщения о новом наступлении Красной Армии на Днепре...» Хорошо, пусть преувеличенные, но... где Волга, а где Днепр?!

Я не пытаюсь на память воспроизвести речь Янко, но думаю, что она очень близка к той характеристике тогдашней обстановки, какую он дал в нелегальной газете «Отечествен фронт»:

«Гитлеровские эмиссары и их болгарские слуги обворовывают нашу страну, без стыда и жалости грабят народ, дерут с него три шкуры. Они хищнически присваивают себе плоды тяжелого труда болгарского крестьянина. Болгарский рабочий и болгарский чиновник не могут накормить и обогреть своих детей, не могут их обуть и одеть... Тысячи и десятки тысяч рабочих и работниц оказываются выброшенными на улицу, лишенными работы, у них отнимают последний кусок. Плоды богатой болгарской земли, ее продукты и сырье вывозятся в Германию.

У болгарского народа отнято право свободно думать, говорить и писать...»

А какова обстановка в мире?

«Гитлеровская военная машина терпит страшные поражения на всех фронтах. Она больше уже не может сопротивляться победоносному наступлению Красной Армии, которая наносит ей сокрушительные удары. Гитлеровская военная машина на пути к гибели».

Болгарские правители совсем запутались. Смерть царя напугала их. Они прилагают отчаянные усилия, чтобы спасти себя, корону, Гитлера. Если их не обуздать, они превратят страну в поле битвы с русскими, с нашими советскими братьями. Болгария стоит перед катастрофой.

«Наш народ ищет пути к спасению. Единственно правильный, спасительный путь указывает ему Коммунистическая партия – путь всеобщей, народной борьбы, путь сплочения всех патриотических сил; путь всеобщего, различного по формам сопротивления внешним и внутренним врагам родины, путь изгнания из Болгарии гитлеровских разбойников, устранения от власти нынешнего правительства, состоящего из предателей, и создания подлинно болгарского национального правительства».

Его слова, тон, жесты становились все более решительными. Янко заговорил о партизанском движении и задачах, стоящих непосредственно перед нашим отрядом.

Да, успехи есть. Теперь отряд многочислен, имеет в своем составе две четы, лучше вооружен, расширил свои связи с ятаками, провел ряд смелых операций.

Однако и международная обстановка, и положение в стране, и силы отряда давали возможность добиться большего: требовались более активные действия, а вместо этого наблюдалось отступление перед трудностями, пассивность. В полной мере не был использован революционный, наступательный порыв партизан; произошло известное расслабление. Эта слабость неоправданна, терпеть ее нельзя...

Янко говорил просто и доходчиво, а его убежденность в правоте партийной позиции и чувство личной ответственности за судьбу отряда придавали его словам действенную силу.

Путь ясен, путь только один – активные действия, боевые и политические. Удар должен следовать за ударом!

Но для этого нужно критически проанализировать имеющиеся недостатки, использовать весь положительный опыт отряда.

– А теперь выскажитесь вы, спокойно и откровенно... – закончил он.

...И надо же было такому случиться! Будто нарочно!

Янко строго осудил все необдуманные реквизиции: им не должно быть места, даже если бы мы умирали с голоду! Реквизировать можно только у фашистов или богачей, чтобы эта мера была наказанием и имела в то же время политическое воздействие. (Следует сразу же сказать, что даже в периоды самой острой нехватки продуктов чавдарцы очень редко нарушали этот закон, хотя суровые условия и могли бы оправдать такое нарушение.)

Не успел Янко закончить, как в лесу, выше по склону, раздался какой-то шум. Все вскочили, схватились за оружие. В следующий момент взорам всех предстал интендант Пешо с теленком. Вообще-то, если говорить точнее, то сначала показался теленок, волочивший за собой Пешо.

Надо было видеть эту картину!

Как мы ни старались, нам не удалось удержаться от смеха. Цветан чуть заметно махнул рукой. Васо сжал губы, лицо его покраснело. Лазар нагнул голову. Митре смеялся беззвучно, его выдавали лишь трясущиеся плечи. У Янко был несколько удивленный вид.

А Пешо, милый Пешо! Он сразу же понял, что допустил какую-то оплошность, хотя еще не знал какую. И он улыбнулся так невинно, как это умел делать только он. Животное, испугавшееся было нас, вскоре успокоилось.

– Что это? – спросил Янко.

– Скотинка, – с очаровательной улыбкой ответил Пешо, но, почувствовав, что такого объяснения недостаточно, добавил: – Фашистская. Грязная фашистская скотинка!

– Так кто же фашист – скотинка или ее хозяин?

Это было похоже на шутку, но Янко говорил строгим тоном. Теленок опять разбушевался и, мечась из стороны в сторону, поволок за собой Пешо, который едва удерживал его на тонкой веревке.

Пешо разозлился и закричал, обращаясь ко всем нам, будто надеясь найти поддержку:

– Разве вы не видите, что это фашистская скотина? Вон какой гладкий, с жиру бесится!

– Хорошо, потом увидим! – неопределенно сказал Янко.

Потом?.. Потом Пешо доказал, что и в самом деле теленок принадлежал негодяю. Но этот случай заставил нас еще раз подумать о том, что нельзя спешить с оценками. Неправильная оценка наносит большой вред.

Если бы кто-нибудь смог нарисовать эту картину, все время меняющуюся пространственно и психологически, такой, какой я ее вижу!..

Вокруг – буки, они, наверное, помнят самого Чавдара – грозного воеводу. Они глубоко вросли в родную землю и вытянулись к небу, чтобы видеть все вокруг. Кажется, они издали заметят любого врага и дадут ему отпор: стоят плечом к плечу, образуя желто-зеленую, будто ощерившуюся пиками стену. На пологом склоне они расступились, образуя зеленую поляну. Песчаник просох, между кочками желтеет неприхотливая трава, бурым ковром лежат опавшие листья.

Если бы не полсотни человек, собравшихся на этой поляне, можно было бы подумать, что ничего здесь не изменилось за последние столетия. Одни стоят, опершись на винтовки. Другие сидят, и дула винтовок торчат над их головами. Некоторые, опершись на локоть, улеглись на классическое партизанское ложе – пружинящие ветки деревьев. Несколько человек протянули руки к костру на краю поляны, отвернув лица от дыма. Все расположились полукругом.

Невообразимая пестрота царит в одежде этих людей – выгоревшие штормовки, брюки гольф, короткие куртки, потрепанное военное обмундирование, дубленые полушубки, полицейская форма, сапоги, туристские ботинки, цырвули, кепки, береты, фуражки.

Присутствие этих пятидесяти мужчин оживляет все вокруг. Ходить небритыми здесь не принято; партизаны следят за своим внешним видом. Они слушают, устремив взгляды перед собой и поеживаясь от холода. По их лицам можно безошибочно угадать, что думает сейчас каждый из них. Одни одобрительно кивают головой, беззвучно шепча что-то губами; другие скептически пожимают плечами, третьи так сжали дула винтовок, что побелели руки.

Выражение лиц все время меняется: то пробежит тень недовольства, тревоги и гнева, то посветлеют они от веселой шутки или высказанной надежды.

Когда Янко закончил речь, все пришли в движение. Было видно, что людей окрылила надежда: что-то должно произойти, не может не произойти! До этого некоторые опасались, что будет предпринята попытка скрыть ошибки. Сейчас об этом не могло быть и речи.

Эти слова – начальник штаба первой Софийской военно-оперативной зоны – мне очень понравились. Звучали внушительно, и существование такой стройной военной организации порождало чувство уверенности. Мы будто сами становились более значительными.

Говорил Калоян.

Сначала я сомневался в том, что он – офицер. Думал, что форму он надел для того, чтобы облегчить путь в горы, однако мне сказали, что он действительно подпоручик запаса. Прекрасно! Не бог весть какой у него чин, но все-таки офицер. Специалист. Придет время, и у нас будут генералы. Не такие генералы, как прежде (такие мысли были бы оскорбительны), а настоящие, выдающиеся партизанские командиры.

Калоян был среднего роста, худощав, но его густые брови, большие глаза и полные губы придавали ему солидность. Очень смуглый, с черными волосами, лет тридцати.

Сразу было видно, что он интеллигент (оказалось даже, потомственный интеллигент, так как происходил из учительской семьи). Впрочем, все профессиональные революционеры в то время были похожи друг на друга: интеллигенты растворялись в рабочей среде, рабочие становились интеллигентами. В пятнадцать лет – комсомолец, потом – член партии, секретарь районного комитета, член окружного комитета, сотрудник аппарата ЦК партии, инструктор ЦК комсомола. Затем ссылка, с сорок первого года – в подполье, ответственный за работу среди солдат софийского гарнизона, начальник штаба зоны. Просто и ясно.

Первый смертный приговор. Он сразу же находит одно практическое решение: жениться. Тогда его жена, участвовавшая в подпольной работе, всегда сможет сказать, что встречалась с ним, как с мужем. С подпольного свадебного торжества – прямо на явки. В тот день их было три. С присущим ему ироническим безразличием он встречает и два следующих смертных приговора. Потом ему сказали, что Венка убита. Только после победы он встретит ее, живую (а сколько времени он переживал эту смерть!). Убита была ее сестра, Аннушка, наша Аннушка Драгиева...

Густые брови и острый взгляд придавали ему сердитый вид, а его манера говорить лишь усиливала это впечатление. Указательным пальцем он часто делал такое движение, будто перечеркивал что-то, а саркастическое подергивание уголков губ придавало его лицу язвительное выражение. Видимо, эта внешняя суровость говорила о его характере, а опасная работа, которую он проводил в казармах, тоже наложила свой отпечаток. В дружеской беседе он становился намного мягче, лицо озаряла неожиданная улыбка. Он морщил нос, и глаза его светлели.

Калоян и раньше бывал в отряде. Теперь он подробно анализировал его деятельность... На первой конференции, в июне, мы четко определили стоящие перед нами задачи: расширить связи с членами партии, ремсистами, ятаками; удвоить число партизан; вести обучение военному делу; разведать некоторые крупные военные объекты; начать усиленную боевую деятельность.

«...Кое-что сделано, – продолжал Калоян. – Однако этого недостаточно. До прихода грузовика с оружием вы воздерживались от крупных операций. А сколько времени прошло с тех пор? Вам был послан военный инструктор. Вы усиленно готовились... А потом?..»

Вопросы, вопросы... Однако это не обвинения, это призыв к борьбе.

Где он сейчас? Остался ли в живых? Я даже спрашиваю себя, а существовал ли он вообще? Спрашивал товарищей: не было такого Стойко. А я вижу его яснее ясного. Этот образ, вероятно, складывался в моем сознании годами, обрастая чертами других людей. Тогда это у меня единственный выдуманный образ. Невольно я вспоминаю Цвейга: в памяти «события укладываются, как камни на дне потока; они трутся друг о друга и изменяются до неузнаваемости. Они прилаживаются друг к другу, меняются местами, каким-то непонятным образом принимают форму и цвет». Цвейг утверждает также, что Стендаль не мог сказать, действительно ли, находясь в армии Наполеона на Сен-Бернаре, он «переживал» то, что описал в своих мемуарах, или же эти переживания были впоследствии навеяны одной гравюрой...

Стойко сидит на бревне возле костра, стряхивает пепел с веточки, а иногда наставнически поднимает ее вверх.

– Мы ушли в горы не для того, чтобы ни за что погибнуть, а чтобы уберечь себя. Сколько в Болгарии коммунистов? Если все бросятся в открытый бой против этой страшной организованной махины, опирающейся на гитлеровскую Германию, все погибнут. Этого только и ждут фашисты.

– Чтоб тебе пусто было! Ты-то в бой не рвешься, так что не погибнешь! – замечает бай Станьо и обметает веткой каравай, большой, как колесо телеги. Винтовку он повесил за спину и, когда поворачивается, того и гляди выколет глаз рядом стоящему, поэтому все держатся от него подальше.

– Ты – большой герой, если только есть кому драться вместо тебя!

– Вон уж где Красная Армия! – важно продолжает Стойко, не обращая внимания на возражения. – Кто будет её встречать? Кто будет строить новое государство?..

– Эх, вредный ты человек! Не беспокойся, найдутся люди и для этого. Только наголодаться до тех пор придется вдоволь.

– Ладно, дай человеку высказаться! – нервно выкрикивает бай Димо.

– Не в твои годы слушать такие сказки!

– Ты свои годы считай. Правильно говорит человек!

Только один бай Димо и сказал: «Правильно». Остальные же либо посмеивались, либо одергивали Стойко. А тот невозмутимо продолжал рассуждать. Почему-то я вижу его только со спины – широкие плечи, крупная голова. Может, то неприязненное чувство, которое я долгие годы испытывал к нему, помешало мне запомнить его лицо?

– До тех пор пока мы не создадим в горах (веточка теперь дымит, как кадило!) запасы муки и фасоли, нельзя предпринимать никаких действий! Прежде чем действовать, мы должны создать запасы! По крайней мере, две тысячи кило муки.

– Мало! – прерывает его Станко. – Две тысячи тонн.

– Правильно говорит человек! – повторяет бай Димо. – Мы пришли сюда не для того, чтобы голодать!

– А чтобы лакомиться жирными барашками, да? – подхватывает Велко.

– А где они? – поднимается Милчо и делает вид, будто собирается ловить ягнят.

– Когда мы развернем свои действия и зададим трепку фашистам, будут у нас ягнята! – спокойно, убежденно говорит Маке.

Стойко молчит с видом человека, которого обидели или не поняли.

Бойцы все настойчивее говорят: нужно захватить оружие у врага!

Оружие!

У трех первых чавдарцев была всего одна граната и дамский пистолет с двумя патронами. (Увидев в горах лису, они спорили: стрелять или не стрелять. Потом вполне разумно решили отказаться от добычи: ведь выстрелишь – и половины боеприпасов как не бывало.) Но, даже будучи фактически безоружными, они понимали правоту ленинских слов: «Отряды должны вооружаться сами, кто чем может... Даже и без оружия отряды могут сыграть серьезнейшую роль... Ни в каком случае не следует отказываться от образования отряда или откладывать его образование под предлогом отсутствия оружия»^[44]. Конечно, первые чавдарцы на себе испытали, как плохо без оружия. Бай Станьо любил повторять: «Скудный запас мяса на пятерых – куда ни шло, но одна берданка – никуда не годится!» Поиски оружия велись буквально по всей стране, в каждом ее уголке. Трудно было найти даже какой-нибудь музейный черногорский пистолет. Каких усилий стоило раздобыть каждый пистолет, каждое ружье, каждую сохранившуюся еще со времен Балканской войны гранату, хотя никто не мог сказать, взорвется она или нет! Я не хочу принижать замечательные успехи других народов, но скажу, что на территории Югославии в горах и реках нетрудно было отыскать совершенно новую винтовку или другое оружие, брошенное разгромленной в боях армией. В Болгарии же молодежь шла издалека к разрушенной греческой линии Метаксаса, чтобы попытаться в этих развалинах найти какую-нибудь гранату. С неба для нашего отряда оружие также не падало, хотя кое-где такие парашютные чудеса случались.

Оружие...

Бай Стояну^[45] нет еще и тридцати, но все называют его «бай», и это кажется естественным. Низкого роста, с покатыми плечами и широким лицом, он казался полным рядом с изможденными бойцами... У него светлые глаза и нездоровый цвет лица – следствие вредных испарений, наполнявших помещение цинкографии, где он проработал почти с детских лет. Кто его хорошо не знает, может подумать, что он наивен. Так, например, решил и полицейский, которому поручили арестовать его за участие в подпольной работе в армии. Бай Стоян сказал полицейскому, что речь наверняка идет о бриджах, которые он не сдал и которые он сейчас принесет, чтобы потом господину старшине не пришлось за ними ходить самому... У него добрая душа и миролюбивый вид: даже не подумаешь, что он вершил такие дела. Говорит тихо, необычно тонким голосом, рассказ его звучит буднично и спокойно.

...Июльская ночь. Воздушная тревога. София будто вымерла. Из ворот инженерной мастерской выезжает тяжело нагруженный грузовик. Русский памятник... Площадь Святой Недели... Дондуков... Ботевградское шоссе... Не зажигая фар, шофер гонит грохочущий «опель-блиц».

Бай Стоян, начальник штаба отряда, раскачиваясь в ритм движению, устремил взгляд через стекло. Знакомое шоссе возвращает его к действительности. Переполняет безграничная радость: все кажется сном. Столько оружия! Ребята обалдеют. Столько оружия! Теперь эти гады узнают... Цано Вылчев сжимает руль так, что пальцы его побелели; он прижимается лбом к стеклу. Его открытое деревенское лицо то и дело хмурится. «Слишком быстро он гонит», – думает бай Стоян и просит Цано сбавить скорость. Но парень весь напрягся и, кажется, ничего не слышит.

Унтер-офицер Атанас Хаджиянчев выставил над задним бортом грузовика ствол ручного пулемета. Конечно, он сейчас об этом не думает, но проводимая операция как бы подводит итог всей деятельности сына бедного дегтяря из Якоруда. Когда-то учитель поручал ему проводить за себя уроки. Затем Атанас стал металлистом. В армию вступил для выполнения партийного задания. Его группа, выполняя партийное поручение, в решающий момент сработала, как точный, безукоризненно действующий механизм. Атанас не оборачивается... Он и так может себе представить лица своих товарищей в этот момент. Вот сжимает винтовку солдат Васил Костов, невысокий, круглолицый, черноглазый. Его переполняет радость от этого невероятного успеха; он заранее знает, как будут обнимать и целовать их партизаны... Сияют счастьем глаза Бончо Радованова; он также держит в своих руках винтовку. (Бончо родом из того далекого, глухого Ястребино, которое вскоре станет всем известно как уничтоженное, но неистребимое Ястребино...) Присела на рулон материи, ухватившись руками за навес, Санка Хаджиянчева, по-спортивному стройная, с пышными волосами. Она вся подалась вперед, к окошку кабины.

Грохочут колеса, проезжая по мосту через Искыр. Цано включает фары, и побеленные известью тополя колоннами встают по обеим сторонам дороги. София позади. Это несколько успокаивает. Счастливого пути! Между прочим, этот путь ведет и в родную для Цано Крушовицу в Плевенском крае. Неожиданно послышался гул самолета. Бай Стоян делает знак рукой, и фары гаснут.

Хаджиянчев не снимает пальца со спускового крючка, но в силу своей привычки все проверять и обдумывать он все еще там, в инженерной мастерской... В десять часов он впустил бай Стояна и спрятал его в одном из грузовиков. В одиннадцать – свою сестру. В полночь все солдаты-отпускники пошли спать. Двор опустел. Цано подогнал грузовик к складу. Все уже было заранее упаковано и положено в условленное место. Васил и Бончо подавали, бай Стоян принимал, Санка укладывала. Атанасу казалось, что все делалось очень медленно, однако он понимал, что это происходит от напряжения, и несколько раз подходил и говорил: «Спокойно! Все в порядке!» Да, все было продумано до малейших деталей, но тысяча случайностей могла все испортить в один миг. На пяти постах должны стоять свои люди, а если будут не свои, то их необходимо обмануть. Правда, сегодня он обладал властью – дежурный по части. Только было тронулись, как Цано задел грузовиком за ворота! Какой из него шофер! Ведь этот парень служил в охранных войсках, водить машину учился сам и за руль садился лишь от случая к случаю. «Все пропало!» – ахнул Хаджиянчев, увидев, что одна из планок верха кузова сломалась. Подбежал к грузовику. Постовой пытался было вернуть машину: куда, мол, она такая поедет, неисправная? Хаджиянчев встал и быстро загородил собой дыру в брезенте, через которую просматривались винтовки, не давая тем самым постовому заглянуть внутрь. И тогда завыла спасительная сирена – воздушная тревога! «Поднимай шлагбаум! – приказал Хаджиянчев. – В Самокове, здесь недалеко, можно будет починить!» Он вышел через другой проходной пункт и на первом же перекрестке вскочил в грузовик... Как взбесится завтра начальство! Что ты. Дойдет до царя, да и Гитлеру сообщат его доносчики...