Текст книги "Горы дышат огнем"

Автор книги: Веселин Андреев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 35 страниц)

– ...Мы будто и не расставались, – сказал я, а сам подумал: «Кое-что отделяет нас от тех дней и еще больше сближает». Не было с нами Марина и Велко. Очень скоро мы заговорили о них.

– Они могли и не погибнуть! – Голос его прозвучал строго. Теперь он не сказал бы так, но тогда мы все искали виновных в самих себе – не для того, чтобы обвинять, а для того, чтобы уберечься. Мы полагали, что, если бы их не оставили в этой пустой даче, может, им и удалось бы избежать смерти.

Я сказал, что им было очень трудно скрываться в Пирдопском крае, а он после раздумья добавил, по-видимому вне связи с моими словами:

– Но они совершили такое, чего, наверное, не сумеем сделать мы: погибли, не дрогнув, в бою...

И это говорил ты, Антон!

Мы уселись поудобнее на мелких камешках. Под прикладом винтовки поскрипывал песок. Потом мы улеглись в глубоком высохшем русле реки, укрытые от ветра. Прижавшись друг к другу спинами, мы делили скудное тепло на двоих, и это было чувство верности.

Эти два года мы шли, казалось, разными дорогами, но, в сущности, путь был один: он вел в партизанский отряд. О себе Стефчо рассказывал очень скупо, но я уже многое знал от Коце, а потом мне стало известно и остальное.

После гибели Марина и Велко он скрывался в Софии, но какой-то легионер, односельчанин, выдал его. Стефчо доставляют в Пирдоп. Его зверски избивают, а он упорно молчит. Он потрясен человеческой низостью: провокатор – вчерашний его товарищ – указывает на него как на одного из руководителей РМС в копривштинской гимназии. Но Стефчо не подавлен, он полон презрения к предателю. По поводу показаний против него Стефчо каждый раз повторял:

«Заявляю, что этот человек всем известен своей лживостью и глупостью, и поэтому по праву носит прозвище, которое недостойно того, чтобы его здесь упоминать... Я не давал ему коммунистическую литературу и абсолютно ничего не говорил по этим вопросам. Этот человек просто сумасшедший, и ничего больше».

И в самом деле – ничего больше. Полиции опять приходится отпустить Стефчо.

Но только на две недели. В панагюрской гимназии провал, какой-то парень из Лыжена заявляет, что Стефан Минев давал ему книги. В пирдопском полицейском участке им устраивают очную ставку. Стефчо только того и надо – один лишь его взгляд рождает в парне смелость, и тот отказывается от своих показаний. Так повторяется несколько раз.

Стефчо и парня переводят в Софию. Пятый полицейский участок был известен своими садистами – те сами поддерживали свою репутацию: «Попадись в наши руки камень – и тот заговорит». Но Стефан Минев был крепче камня. Можете ли вы, спрашиваю я, представить себе, что это значит – четыре месяца, несмотря на пытки, отвергать предъявляемые обвинения? «Отняли у меня здоровье» – вот все, что я услышал от него, но значило это многое...

Снова нет доказательств – и его лишь ссылают в родное село.

Через три дня на лугу Стефчо подвергается неожиданному нападению. Нет, не полиции (такое нападение не могло бы стать неожиданным для Стефчо), а какого-то рассыльного. Стефчо не мог и предположить, что тот собирается напасть. Рассыльный молод (всего на два-три года старше Слефчо), вооружен, и попытка Стефчо вразумить его ни к чему не приводит. И вот идут с луга два молодых человека, два односельчанина, идут навстречу своим совершенно различным судьбам. Тот, кто сейчас кажется сильнее, кто еще станет плевать на тела убитых ятаков, повесился в день победы народного восстания. А тот, кто был обречен в этой схватке, станет славой села, примером подлинной человеческой красоты и гордостью поколения...

Нужно взять с собой одежду. Стефчо заходит в дом, а потом выбирается через давно уже подготовленный в крыше люк, спускается на стоящую рядом постройку и соседскими садами уходит в Балканы. Сотни раз ночами, проведенными в пятом участке, давал он себе клятву больше не попадаться полиции.

Он долго ходит по лесу. Домашние спрашивают себя, где ему удается скрываться? Самое страшное заключается в том, что после этих инквизиторских пыток он часто испытывает непереносимые муки, и при этом не должен оставаться один. И Стефчо делает самый рискованный шаг: он идет к своим дядям, братьям Стефану и Христо Плыковым, в центр села... А ночью – по дорогам в Пирдоп, Душанцы, Копривштицу. У ремсистского организатора отпуска и быть не может. Еще тогда, в сорок втором, он вместе с чавдарцем Чапаем заполнил один тайник мешками с мукой, и весной сорок четвертого эти запасы спасли третий батальон...

В конце сентября Максим из Копривштицы привел Стефчо в отряд имени Георгия Бенковского, состоящий из копривштян, стрелчан, панагюрцев. Вот тогда-то Стефчо и стал Антоном...

Он невольно приподнимается из-под плащ-палатки, когда рассказывает о взятии Душанец. Я понимал его: разве сам я забыл, как мы входили в освобожденное село? Эти Душанцы красивы не только Тополницей и Средне Горой, подходящей прямо к селу, но и своими людьми: крепкими, дружными горцами. Бай Цено (он был самым активным в общине) бил в барабан и кричал, что пришли народные будители.

Собрание, которое состоялось там, было очень живым, активным. Выступали комиссар Ильо и командир Кара. Мельница работала на полных оборотах, партизаны получили шесть повозок муки. После собрания душанчане и партизаны образовали хоровод...

Я и радовался, и завидовал: мне стало жаль, что я не был тогда в Душанцах.

В темноте я с трудом мог видеть его волевое лицо, похудевшее, с заострившимся подбородком. Все тот же Стефчо: неукротимый, активный, прямой.

Ветер не утихал, мы все повторяли: «Ну, надо уже идти» – и все продолжали наш разговор.

– Ну и холодина, зуб на зуб не попадает! – засмеялся Антон.

Я рассказал ему о наших операциях, а потом, между прочим, спросил его:

– А из вашего отряда кто-нибудь сдался?

Он вдруг отстранился от меня, повернул голову:

– Чего ты плетешь?

– Подожди, их и у нас нет, но Коце говорит, что в Карловском крае некоторые сдались...

– Не может быть! Эти слухи фашисты распускают, а мы их разносим.

«Не может быть» – эти слова выражали его, нашу веру в то, что такие подлости невозможны. Конечно, мы в известной мере были идеалистами: некоторые бывшие партизаны и в самом деле сдались на милость властям. Не буду говорить об их ужасной судьбе.

– Подзадорь-ка брата, – отправляя меня на встречу, сказал Коце. – Ему оказал уважение сам областной директор...

Я его послушался:

– Да ведь ты получил специальное приглашение, очень любезное?

– Дикость! – подскочил он. – Откуда ты знаешь? Сумасшедшие люди! Сумасшедшие люди, и ничего больше!

Сейчас это письмо «господину Стефану Миневу» лежит передо мной: «Чтобы успокоить население и как акт высшей справедливости в условиях теперешнего исключительного времени, господин софийский областной директор благоволит направить следующее последнее предупреждение: «Никто из находящихся в подполье лиц, даже и осужденных на тяжелое наказание, не будет преследоваться, если в пятидневный срок, начиная с 1 июня 1943 года, выйдет из подполья и вернется в свой дом». В случае неповиновения... будет «объявлен разбойником, имущество будет конфисковано, а сам уничтожен...».

Да, теперь, когда мы знаем, что для Антона не было более ужасного несчастья, чем возвращение в свой дом, «благоволение» областного директора кажется нам глупостью, но тогда, когда приходилось вести такую собачью жизнь... Антон трясся от гнева, будто само письмо оскверняло его.

Мы вместе пошли по шоссе. Договорились о встречах, о паролях, о совместных действиях двух отрядов. Очень важно было предупреждать друг друга о действиях в «пограничной зоне», чтобы где-нибудь в темноте не побить своих. У села нам надо было расстаться: он повернул вниз, я – к горам. Мы быстро обнялись, пожали друг другу руки:

– Привет товарищам! До скорой встречи!

Я не подозревал, какой скорой и необходимой будет эта встреча.

Мы снова в нашей пастушеской хижине у Братойова колодца. Хворост горит в очаге, едва освещая нас, но нам тепло, потому что вокруг свои, близкие люди, и разговор идет о наших успехах. Когда кто-нибудь хорошо говорит о тебе, невольно тянешься к нему всей душой, – может быть, поэтому я так люблю этих людей? Нет, конечно, их добрые слова об отряде приятны мне, но есть и еще кое-что кроме этого...

Бай Кольо присел, обхватил руками колени, плотный, широкоплечий. В его черных волосах и усах ни одного седого волоса. Говорит он медленно, с достоинством. От него не жди восторженных слов, и потому более значительной представляется мне его оценка. Дела идут хорошо. Эти операции, очень хорошо осуществленные в политическом отношении, заставили фашистов замолчать. Люди верят нам, они почувствовали в нас свою опору.

Бай Кольо устремил свой взгляд на огонь, и я с удовольствием смотрю на него. Двадцать лет назад Андрей, тогда еще паренек, был вместе с ним во время восстания и в Средне Горе. Сегодня я, двадцатипятилетний, седьмой в семье, снова с ним. Все мы были с ним. С тех пор как в нашем крае начала свою деятельность партия, он после Недко Ненова был секретарем околийского комитета, олицетворяя ее волю и разум. Это меня, с одной стороны, стесняло, а с другой – радовало и помогало. Мы были партизанами, с уже более или менее сформировавшейся психологией военных людей, знали себе цену (эту цену постоянно возвышали наши враги). И иногда проявляли озлобленность в отношении некоторых товарищей, находившихся на легальном положении (они имели для этого основания!). Все это могло вылиться в попытку стать над партией, поставить военную организацию выше партийной. Фактически такой уклон означал бы отрыв от той опоры, на которой зиждилось партизанское движение. Такие уклоны имели место. Кто знает, может, и я допустил бы такое, но авторитет бай Кольо предохранял меня от этого.

Гичо, его брат, черный и худой, такой худой, что даже его сердечная улыбка казалась мученической, прилег на утоптанное сено, курит цигарку за цигаркой, приподнимаясь то на одном локте, то на другом, и говорит: «Хорошо, так и держите!» Тетя Пенка, усевшись на колоде, подперла голову ладонью, миловидная, с одухотворенным лицом, она смотрит на нас с состраданием и радостью, наверняка думает: «Будьте осторожны!» – и тихо добавляет: «Покоя им не давайте!» Бай Иван Камбера сидит, скрестив ноги по-турецки, разгребает прутиком угли в очаге, грузный, с крупным лицом, огонь трепещет глубоко в его глазах, он наверняка думает о Сентябрьском восстании, потому что негромко говорит: «Ну, на этот раз, может, мы и доведем дело до конца!» А Коце, присевший было, начинает расхаживать, очень ему тесно в этой хижине, он снова садится, но усидеть не может: «Да что об этом говорить! И так ясно!»

Но говорить есть о чем, и разговор этот тяжелый. Провалы. Очень опасное положение создалось в Челопече. В Бунове арестованы только жены и родственники. Но если кто-нибудь из челопечсеких ребят проговорится!.. «Э, оставьте, – машет рукой Гичо, он поддерживает связь с селами, полиции известен и его дом, – а то еще накличете беду».

Мы стараемся во всем разобраться и все предусмотреть. Нужно поддержать арестованных, чтобы держали язык за зубами. Нельзя ли установить с ними связь через того знакомого охранника?

Самое главное – не отдать врагу больше ни одного человека! Вот пути к чете, вот пароли, явки. Работу надо продолжать, никакой паники!

Я сказал это и почувствовал неловкость – никто и не был напуган. Кроме того, нам с Колкой предстоял долгий путь, а те возвращались, чтобы жить среди волков. Как они будут работать и скрываться? Но это нужно: так мы всегда ободряли друг друга. А этим людям еще предстоит удивить нас весной своим подвигом.

Мы с Колкой немного проводили их, тетя Пенка поцеловала нас в лоб, и внезапно они исчезли в темноте.

Они ушли в Пирдоп. А я не мог этого сделать.

«Приходи хотя бы на одну ночь». – «Не могу, мама, ты знаешь, как мне хотелось бы этого, но нельзя!» – «Все то же – нельзя. А что можно? Только бы тебя увидеть...» – «Чтобы те, кто слоняется вокруг дома, изрешетили меня?» – «Нет, не говори так, типун тебе на язык! Ступай, будь только живым и здоровым!»

Иногда матери невольно толкают своих сыновей на встречу со смертью, потому что думают, что спасают их. Или готовы целую жизнь не видеть их – только бы сыновья остались живы...

Аресты и в самом деле не носили массового характера. Бабушка Мана, ее дочь Катерина и внучка Павлина сочинили жалостную историю о двух неизвестных мужчинах, которые, пригрозив им оружием, заставили дать ночлег... Они отделались только побоями. Иван Тренчев и Петр Данчев из Радославова, арестованные по подозрению, выдержали восемь пыток электрическим током и не выдали партизан. Отпустили и большинство челопечских ребят. Но некоторые из арестованных ничего не скрывали, и тюрьма разлучила нас с бай Сандо, Иваном Ганатой, молодыми Томой Филиповым, Василем Алипиевым, Сыбо Стефановым. Этот удар – по Челопечу и по нас – окажется особенно ощутимым весной.

А теперь мы в другой пастушеской хижине – мирковской. Мы захватили ее после разведки и решительной атаки, по всем правилам. Была она пустая, холодная. Но огонь – душа дома, и эта душа всегда может быть возвращена. Оживляя все, запылали сухие дрова.

Мы поджарили кусочки хлеба в свином жире, посыпали их сахарным песком, даже плов сделали себе.

После дороги мы валились с ног от усталости, еда нас совсем разморила, опасаться было нечего – кто придет в это время в Арамово ущелье! Мы закрыли дверь на засов и растянулись на полу во внутренней комнате – не могли же мы после такого пира спать в «кухне»!

Услышали ли мы шаги? Или свет разбудил нас? Не знаю, но все же винтовки мы схватили. Кто-то фонариком освещал комнату через окошко. Я мог бы описать этот момент очень драматично, но пусть все будет таким же простым, как и тогда – очень скоро мы разобрались: Мильо, Лена, Брайко, бай Горан, Данчо, Чавдар радостно ворвались в хижину, мы еще радостнее встретили их.

Но с печальной вестью пришли они из Бунова. Вы ведь помните – они должны были там зимовать, но после провала оставаться там было бы безумием, да и местных жителей охватил страх.

Как хозяева, мы развели большой огонь, и все исчезло в паре, поднимавшемся от их мокрой одежды. Гости были подавлены неудачей в Бунове, устали и промокли в дороге. Чтобы их утешить, мы сказали, что можем приготовить для них плов.

Они посчитали, что мы шутим.

– Посмотри-ка на них. Да что может быть легче, чем сварить плов? Угостим их, Андро?

– Как же, угостите... отрубями! – презрительно процедил сквозь зубы бай Горан.

Я поднял рюкзак:

– Очень просто, ребята, берешь пирдопский рис, пирдопский сахар, бросаешь их в мирковскую воду и варишь. Кому из вас дать облизать сковороду?

Радость ребят была неподдельной. Сон, однако, оказался слаще плова.

На следующее утро мы с Чавдаром спустились к колодцу у реки. Только мы успели умыться и наполнить фляжки и котелок, как услышали голоса. Они то затихали, то усиливались. Я выпрямился и увидел: в самом деле, по дороге, ведущей из Миркова, идут полицейские и какие-то штатские и как-то смешно, один за другим, выпрыгивают из-за поворота. Солнце стояло еще очень низко, мы смотрели на них снизу вверх и видели их на фоне неба с ореолами вокруг голов. Вот тебе и раз – полицейские с нимбом! Смешно, но именно так они выглядели.

Я подмигнул Чавдару, и мы бросились наверх. Мы их упредим, успеем, поднимем товарищей... Дорожка косо перерезала склон, лес был невысокий, и мы должны были бежать пригнувшись, чтобы они нас не заметили. «Зачем Чавдару эта вода в котелке?» – подумал я, и в тот же момент он ее выплеснул: какой след остался на сухой, побелевшей от пыли дорожке! Я готов был убить Чавдара за такую неосторожность, но лишь прошипел: «Скорее!» Чем дальше мы бежали, тем круче становился склон, и когда вошли в хижину, то буквально не могли перевести дух. Кое-как, жестами мы объяснили товарищам, что происходит. Впрочем, некоторые уже увидели полицейских и начали будить остальных. Я знал, где самая густая чаща, и повел всех наверх.

– Андро, нет Мильо! – вдруг доложил бай Горан.

Мы остановились.

– Мы его тормошили, а он подумал, что мы его разыгрываем. Наверное, снова заснул! – сказал Данчо и бросился назад к хижине.

Но Мильо уже бежал к нам.

– Эх, вот не везет! – вспомнил вдруг о плове Брайко.

– Оставь, главное, чтобы вы не подумали, что мы обманщики, не смогли вас угостить пловом! – бросил ему в ответ Колка.

Бай Горан, самый веселый пессимист из тех, кого я встречал, успокоил его:

– Не беспокойся, сейчас нас угостят орешками до отвала. Маленькими такими, свинцовыми...

Хорошо, что на этот раз бай Горан ошибся. «Вся полиция здесь была, – потом расскажет бай Иван Топуза. – Ну и злились они, что вас упустили!»

Мы вышли на поляну. По ту сторону оврага заметили двоих в штатском с винтовками за спиной. Наши взгляды встретились, но винтовки не были сняты. Кто это был? Наши? Или агенты просто не хотели рисковать своей шкурой? Но и мы хороши – в глубине души мы были им благодарны, но не могли продолжить свой путь без того, чтобы не сказать им несколько язвительных слов...

Какой это был год– не знаю, но весь этот декабрьский день помню солнечным, просторным. Мы шли над ущельем, и мне все казалось, что нас видно с шоссе, идущего к Этрополю, и из котловины, и даже из Пирдопа. Мы шли быстро (не подумайте, что я ищу тактичное слово для обозначения бегства – нет, мы и в самом деле были спокойны).

По дороге мы пересекли застывшую в неподвижности каменную осыпь, и она вмиг ожила, потекла, как река. Мы стояли неподвижно, а она как бы влекла, несла нас вниз. Это было как во сне, но шум катящихся камней возвращал нас к действительности. В этой движущейся каменной ленте было что-то зловещее.

Нам нельзя было открывать путь к своей землянке, ведь за нами откуда-нибудь могли наблюдать. Мы спустились в редкий старый буковый лес и растянулись на траве. Земля была еще теплой...

Мы не совершили подвига, но испытали блаженство.

– Безвыходных положений не бывает! – улыбнулся я Колке.

– Да, не бывает.

БОЙ В ЛОПЯНСКОМ ЛЕСУ

Тревожно начался тот день. Утром часовой услышал выстрел в районе нашей старой землянки. Собравшись в двух окопах, мы долго прислушивались. Ничего...

Накануне вечером одни ходили в Лопян, другие – в Этрополь, но валил такой густой снег, что все следы оказались засыпанными. Напряжение не исчезало, но мы немного успокоились.

– Поди, какой-нибудь охотник пальнул по зайцу, а мы сами запрыгали, как зайцы! – шутит Данчо.

– Да нет, наверняка это стучал дятел, а нашему Алексию-Конспирации послышались выстрелы! – говорит бай Горан. (За свое постоянное «Соблюдай конспирацию!» Алексий стал уже Конспирацией.)

Трудно поверить, что охотник придет в этот дикий далекий лес в такую зиму. Вряд ли ошибся и Алексий, мы знали голоса леса. Дятел нанизывает друг на друга несколько ударов, наподобие автоматной очереди, а Конспирация говорит – одиночный выстрел. Но каждому хочется, чтобы тревога оказалась ложной.

Стефчо усилил посты, приказал часовым смотреть в оба. Мы положили в свои рюкзаки немного хлеба, привязали одеяла, прикрепили к поясам подсумки.

Время идет, ничего особенного не происходит.

Лена готовит баранину с сушеными овощами. Ммм... Нюх у партизан крайне чувствителен к такого рода запахам. Самые нетерпеливые вертятся около печки, движимые бескорыстным порывом быть полезным своим опытом: может, мясо недожарено – да, да, вот этот самый кусок. Лена, как саблю, подняла деревянную ложку, гонит их, а глаза ее смеются.

В окопе у речушки вдруг раздается громкий смех. Чтобы не упустить что-нибудь интересное, мы наперегонки бросаемся туда из окопа.

Все собрались вокруг Чавдара.

– Вы только скажите Лене, чтобы она не выходила, а больше не заботьтесь ни о чем! – жалобно просит он.

Чавдар решил искупаться в реке.

– Ладно, я ее задержу! – говорит Асен, уверенный в том, что Чавдар откажется от своего намерения.

Но Асен плохо знает Чавдара. Поощряемый шумными возгласами, этот молодой Христос раздевается и спокойно входит, но не в теплую реку Иордан, а в декабрьскую речку, над которой поднимается пар. Мы осыпаем Чавдара шутками, острим, выискиваем новых желающих. Стефчо вышел, чтобы пожурить нас, но ему так и не удалось принять серьезный вид. Увидев Чавдара, он прыснул со смеху и нырнул в землянку, чтобы избежать участия в этой шумной забаве. Некоторые звучно хлопали Чавдара по раскрасневшейся спине, тот брызгался в ответ и продолжал растираться – деловито, с ног до головы. Делал он это молча, не подпрыгивал, даже, вопреки ожиданиям, не позировал. Просто делал свое дело. Смотришь на него – и дрожь тебя берет, такое кажется невероятным среди отяжелевших от снега буков, в сыром лесу.

Мы не знали, что вчера в этой же самой реке, только ниже по течению, полиция «купала» Страхила и Кирчо, а в данный момент готовится «искупать» нас...

...Кирчо схватили в Софии. Мне было известно о его показаниях, но тогда я еще не читал их. Изучил их недавно и изумился: да ведь первые воспоминания об отряде написал Кирчо! Я удивляюсь, как при нашей конспирации он успел узнать столько подробностей и, более того, запомнить их. (Конечно, он многое перепутал или изменил, стараясь спасти свою шкуру, так что совершенно достоверным источником его считать нельзя!) Итак, Кирчо был «легкомысленным молодым человеком, думающим только о любовных приключениях», партизаном он стал по совету ремсистского организатора Евы Волицер (злость меня берет оттого, что он называет имя этой героической, очаровательной девушки. Но разве это может ее запятнать?). «Среди еврейского населения возбуждались неоправданные опасения и распускались ложные слухи, будто бы евреи будут выселены и убиты в Польше... Но, как я это сейчас вижу, подобные слухи не имели основания, а я наивнейшим образом поверил им».

Браво! И пишет, пишет... Вскоре в Белой Слатине арестовывают Страхила, его лучшего друга, и 14 декабря их гонят на Мургаш, чтобы они показали, где находятся партизанские землянки. В своем докладе от 28 декабря 1943 года областной полицейский начальник доносит: «Эти двое начали колебаться и, покружив продолжительное время, около четырех часов, заявили, что не могут вспомнить, где находится лагерь, но сказали, что точно укажут лагерь Пирдопской четы в Тетевенских горах, выше села Лопян, даже если их и приведут туда с завязанными глазами».

Согласно полицейскому докладу 15 декабря они повели из Лопяна к нам «моторизованный отряд полиции, взвод конной полиции, 20 агентов дирекции полиции и 5 агентов софийского областного полицейского управления». «Оказавшись в горах, они повели себя точно так же, как и на Мургаше, заявили, что не могут вспомнить место лагеря, поскольку выпал снег... После того как мы безрезультатно шесть-семь часов пролазили по горам, терпению нашему пришел конец, поскольку стало очевидно, что подпольщики водят нас за нос. Тогда инспектор полиции Михайлов приказал инсценировать убийство подпольщиков, и один из них, оказавшийся малодушным...»

Нет, здесь кое-что пропущено. Я хочу верить человеку, верить Страхилу, он был свидетелем предательства, свершенного его приятелем, потом сидел в тюрьме. Я пытаюсь понять даже Кирчо – и тот не сразу выдает ятака Доко, долгое время «маневрирует» (насколько в жизни все сложнее, чем это представляют некоторые, забыв, что сами были достаточно откровенны в полиции). Страшная картина: двое спорят о том, в какой стороне находится землянка. Инспектор поверил Кирчо, за этим, конечно, следует новая неудачная попытка отыскать наш лагерь. Тогда, как повествует один агент, «господин инспектор Михайлов потерял всякое терпение»: Кирчо и Страхила раздевают догола, бросают на снег, сталкивают в реку, грозят сейчас же убить, и «один из них», не выдержав, заявил: полевой сторож – их друг, часто посещал их в лесу и, как местный житель, лучше, вероятно, знает, где находится лагерь. Сторож (наш ятак бай Доко) сразу же был арестован и подвергнут допросу. Сначала он категорически отрицал какое-либо участие в подпольной деятельности...

Уже смеркается, и они спускаются в село. Этой ночью Лопян не знает покоя. «Мы приступили к задержанию бывших коммунистов, которых сразу же подвергали допросу». Полицейский выражается слишком мягко. Некоторые проговариваются, дают сведения...

Полицейские, подгоняя Страхила и двух ятаков, 16 декабря отправляются в горы. Они идут к нам, приближаются...

Мы как раз кончали обедать, некоторые бойцы уже улеглись, другие занялись чтением, чисткой оружия.

С таинственным видом, который он всегда принимал в важные моменты, в землянку вошел Пенко. Ему предстояло вернуться на Мургаш. Мы приняли жестокое, но единственно верное решение – разлучить отца и сына, по крайней мере не погибнут одновременно. Пенко подошел к Стефчо и что-то шепнул ему на ухо. Командир схватил винтовку и выскочил из землянки, а следом за ним – Велко.

Оказалось, что Данчо услыхал какой-то шум, похожий на человеческую речь, доносившуюся снизу. Втроем они вслушивались в снежную тишину. На холме, напротив того места, где они находились, часовой помахал своей винтовкой вверх-вниз – это был сигнал тревоги. Человеческие голоса, никаких сомнений! Но неужели полицейские стали бы так шуметь? Может, это порубщики, решившие свалить в далеком лесу несколько буков?

Стефчо отдал приказ, и первое отделение, находившееся в боевой готовности, заняло позиции над землянкой. Бойцы, нервно поглаживая винтовки, залегли за буками, устремив взгляды вниз, где все громче звучали голоса.

Второе отделение осталось в лагере. Уже собраны рюкзаки, в последний момент мы вспоминаем, что забыли что-то, куда-то делось ружейное масло. Кто-то будит спящих. Мустафа ворчит: «Оставь, это не по-товарищески! Я только что лег!» В землянку вбегает командир. Увидев, что некоторые лежат, он колеблется какой-то миг. Подбородок его вздрагивает, в глазах появляется та решимость, которая пробуждалась в нас в минуту опасности.

– Тревога! Полиция! Нас обнаружили. Первое отделение будет вести огонь, пока мы не развернемся. Без приказа никому не стрелять! – И, как будто он только притворялся серьезным, Стефчо подмигнул нам и, улыбнувшись, сказал: – И деритесь так, как я вас учил! Бейте их!

Тошко ответил в тон ему:

– Да мы из них сделаем фарш!

– Не хвастать! В бою посмотрим... За мной!

Пригнувшись, Стефчо вскочил в окоп у речки.

Только мы высунули головы, как застучала автоматная очередь, грохот выстрелов заглушил вопли. С тонким «жип-жип» пули крошили землю бруствера, она осыпалась струйками. Чуть приподнимешься, сразу тебя прошьют, а как стрелять, когда за низким бруствером ничего не видно?

Это был мой первый настоящий бой... Кажется, что земля сыплется мне на спину, что пули летят в мою сторону – вот сейчас в меня попадут, вот сейчас. Отвратительная дрожь заставляет меня вобрать голову в плечи. Мне жарко. Или рубашка прилипает к телу от холодного пота? Струйки земли становятся угнетающе тяжелыми, я механически стряхиваю землю рукой, но она настойчиво струится, только приподнимись – и потечет другая струйка...

В тот миг мне страстно, как никогда, хотелось жить, бездействие казалось невыносимым.

Нужно броситься вперед, в открытый бой!

– Первое отделение, по врагу залпом, огонь! – слышу я команду Стефчо.

Пули, свистевшие у меня над головой, теперь поют свое «жип-жип» где-то выше, земля больше не струится. Стефчо одним прыжком оказывается за недалеким деревом, Мустафа... Гошо... Длинный прыжок, и я растягиваюсь в пушистом снегу. Секунды достаточно, чтобы оглядеться: неподалеку толстый ствол дерева. Я ползком, приподняв винтовку, устремляюсь к нему с проворством ящерицы.

Вот он, мой бункер!

Наш маневр удался: первое отделение отвлекло огонь на себя, второе выскочило из окопа, бойцы перебегали от бука к буку.

Только сейчас я увидел полицейских. Скрываясь за холмом, они подошли уже на пятьдесят шагов, и мы оказались в пределах досягаемости для их автоматов.

Они шли выпрямившись, лишь некоторые прятались за буками.

– Не хотят залечь, щеголи. Боятся шинельки свои замарать! – прогремел голос бай Горана. Полицейские были уверены, что свернут нам шеи, как цыплятам, – ведь им известно, что нас всего девятнадцать человек, вооруженных только ружьями, несколькими пистолетами, тремя-четырьмя гранатами. А их только передо мной одним было пятьдесят...

Велко негромко кричит мне:

– Беречь патроны! Передай по цепи!

Немного заросший, зло усмехаясь, он стреляет сосредоточенно, тщательно целясь. Было обидно (тогда я чувствовал это очень сильно): они палят как сумасшедшие, а ты должен думать о каждом патроне. Я передаю по цепи команду Брайко. Кожа его отсвечивает желтизной – он, видимо, все еще нездоров, – целится спокойно, маленькие глаза его почти совсем закрываются, а после каждого выстрела он облизывает усы и почему-то дрыгает ногой.

Я видел только Чавдара, Алексия, Колку, бай Горана, но чувствовал рядом с собой всех остальных. Не знаю, как это происходит, ты стреляешь, а думаешь о чем-то другом. Сейчас товарищи были для меня миром, целым миром. Не может быть, чтобы мы не отбросили этих грязных гадов. Если я погибну, то только с этими людьми! Никогда еще я не ощущал, что товарищи так нужны мне.

Многоголосо стонал Лопянский лес, тяжелое эхо далеко разносило выстрелы, казалось, горы вздрагивали. В густом воздухе висел синий дым, пахло пороховыми газами, струился рыхлый снег, во все стороны летели щепки от веток и стволов.

Брайко с облегчением кричит:

– Попал! – И облизывает усы. Раненый полицейский отходит от бука, раскачивается из стороны в сторону и, будто не желая падать лицом вперед, мягко опускается на бок.

Пенко прикладывает ладонь ко рту:

– Это не последний! Обеща-а-ем!

Вряд ли полицейские могли его расслышать, кричал он больше для себя. Смятение, охватившее нас в самом начале, прошло, и мы кричим от лихорадочного восторга, правда весьма преждевременного.

Неожиданно огонь с их стороны ослаб, и кто-то громким голосом предложил:

– Ребята, сдавайтесь! Мы сохраним вам жизнь!

Вот чего мы никак не ожидали!

Может быть, где-то в глубине и шелохнулась радость оттого, что нас просят, кто-то даже удивленно воскликнул: «Ого!», но чувство обиды было намного сильнее. За кого нас принимают эти дураки?

– Убирайтесь вон, мерзкие фашисты! Гады!

– Да где вы видели, чтобы партизаны сдавались?

– Вот мы вам покажем, кретины!

А Стефчо так спокойно, будто он находился в неприступной крепости, убеждал врагов:

– Ведь вы пришли драться! Ну что ж, подходите, мы спустим с вас шкуру!