Текст книги "Паутина (СИ)"

Автор книги: Весела Костадинова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 23 страниц)

46

Это было самое тяжёлое лето в моей жизни. Лето, которое заставило меня окончательно повзрослеть, открыть глаза на реальность и столкнуться с правдой, от которой я так долго пыталась убежать. Лето, когда я собирала себя по осколкам – не только своё тело, но и свою жизнь, свои мечты, свою прежнюю любовь к миру, которую мне пришлось заново искать.

Мой организм, как и психика, был измотан до предела. Несколько недель ушло только на то, чтобы восстановиться физически: набрать нормальный вес, стабилизировать уровень железа в крови, следить за давлением, принимать витамины. Но даже это было ничем по сравнению с тем, через что мне пришлось пройти эмоционально. Каждый новый день приносил всё больше осознания того, в какую бездну я угодила и насколько глубоко оказалась в ней увязшей.

Но самое сложное было впереди.

Мне пришлось бороться за наследие отца. Это было не просто юридическое разбирательство – это было ощущение, будто я заново отстаиваю право на своё прошлое, на память, на то, что было дорого мне и моей семье. Бабушка смогла отбить его научные разработки и патенты, не позволив уничтожить его интеллектуальный труд, но огромная часть нашего имущества была потеряна.

Квартира, которую я так любила.

Сбережения на счетах.

Машина мамы.

Практически всё, что могло бы стать опорой в этом хаосе, оказалось упущенным.

Мама, находясь под полным контролем Натальи, не задумываясь подписывала бумаги, которые та подсовывала ей одна за другой. Она не понимала, что делает. Или понимала, но не могла сопротивляться.

Но, к счастью, бабушка – моя умная, любимая, мудрая и сильная бабушка – не позволила нам остаться ни с чем. Когда она убегала из квартиры, держа Беату на руках, она не только спасала мою дочь, но и сделала то, о чём я даже не подумала бы в тот момент. Она забрала из сейфа все документы, которые ещё могли нам пригодиться, все наличные деньги, которые там были. Но самое главное – она забрала договор дарения на землю, тот самый, который я, в своей наивности, составила для Максимилиана. Если бы он попал в чужие руки, папин подарок мне был бы утрачен навсегда.

Я долго не могла смотреть бабушке в глаза. Когда через неделю после ареста Владимирова Игорь привёз меня к ней домой, я сидела в машине, вцепившись пальцами в ремень безопасности, и не могла заставить себя выйти. Мне было страшно. Сердце билось так, будто его загнали в угол, в глазах стояла сухая, жгучая боль. Я боялась увидеть осуждение, разочарование, услышать слова, которые сама говорила себе сотни раз:Как ты могла? Почему не увидела? Почему не остановилась раньше?

Но Игорь не дал мне остаться в этом страхе. Он просто взял меня за руку – крепко, уверенно, не давая ни единого шанса спрятаться. Я глубоко вдохнула, открыла дверцу машины и шагнула вперёд, прямо в объятия той, что любила меня больше жизни. Бабушка прижала меня к себе, так крепко, будто хотела забрать всю мою боль, всю усталость, всё, что я пережила. Она не говорила слов упрёка, не обвиняла, не расспрашивала. Она просто гладила меня по волосам и тихо повторяла:

– Всё хорошо, девочка моя. Всё хорошо… Ты дома.

Я обнимала ее в ответ, и не могла сказать ни единого слова. У меня не было оправданий себе, хотя там, в доме Кати, Василий много раз повторял мне, что моя вина во всей этой каше – минимальна.

Не только ее объятия ждали меня в ее доме. Туда же приехали и родители Игоря, привезя мне мою дочь. Лариса Петровна, эта удивительная, миниатюрная, уютная женщина с мягкими чертами лица, почти силой вытащила меня из бабушкиных объятий в свои. Она прижала меня к себе, её руки были тёплыми, надёжными, настоящими. Я вдохнула её запах – что-то домашнее, знакомое, напоминающее тепло, которое бывает только рядом с матерью. Ее темные, такие знакомые глаза светились невероятной любовью, уважением и сочувствием. Не жалостью, столь постыдной для меня, а именно сочувствием, тем, что дает понять: ты не один, ты не виноват, ты жертва, но ты сильная, ты справилась и ты – жива.

Отец Игоря стоял чуть в стороне, держа на руках аукающую Беату. Держал правильно, бережно, надежно. Когда она хватала его за ворот рубашки, улыбался, глядя на малышку с невероятной нежностью. Я переводила глаза с Игоря на его отца в удивлении. Оба были высокими, широкоплечими, с уверенной, даже слегка тяжеловесной походкой, но на этом их сходство заканчивалось.

Лицо Игоря было почти идеальным: чёткие скулы, правильные черты, выразительные глаза, которые умели быть и холодными, и обжигающими, в зависимости от ситуации. Он выглядел так, будто мог запросто украсить рекламную обложку дорогого мужского бренда.

А вот его отец…

Его лицо напоминало добродушного, краснощёкого дровосека. Черты грубее, резче, в них не было той отточенной симметрии, что была у сына. Светло-зелёные глаза смотрели тепло, по-домашнему, а русые, уже немного тронутые сединой волосы делали его даже моложе, чем, возможно, он был. В нём читалась основательность, сила, но не та, что давит авторитетом, а та, что создаёт ощущение защиты и надёжности.

Я смотрела на них обоих, на то, как по-разному они выглядели, но при этом понимала: внутри, где-то глубже внешности, их объединяло куда больше, чем можно было увидеть сразу. Когда Игорь забрал у отца Беату, я слегка вздрогнула, но они обменялись быстрыми, похожими на внутренний диалог между отцом и сыном взглядами. Игорь подхватил мою девочку легко, словно делал это уже сотни раз, но в его взгляде промелькнуло что-то новое. Лёгкое любопытство, скрытый интерес, но главное – нежность. Он смотрел на неё так, как человек, внезапно осознающий, что перед ним не просто ребёнок, а крошечное, живое существо, имеющее значение.

Беата не раздумывая схватилась за его запястье, её маленькие пальчики крепко сомкнулись на дорогих часах. Она с любопытством подёргала их, будто изучая.

Игорь тихо засмеялся, и от этого смеха у меня перехватило дыхание. Он подошел ко мне и осторожно передал дочку. Как только Беата оказалась у меня на руках, мир сузился до её маленького тёплого тельца, до её дыхания, до того, как она прижалась ко мне, будто чувствовала, как сильно я нуждаюсь в этом моменте. Мне казалось, что сердце вот-вот разорвётся от того вихря чувств, что нахлынули на меня.

Боль – за всё, что она пережила. Нежность – такая сильная, что от неё сжималось горло. Страх – что я снова могу её потерять. Желание никогда больше не выпускать её из рук, оградить от всех бед, всех страданий, всего, что может причинить ей боль. Тепло, радость, облегчение – они смешивались с острым осознанием: она здесь, со мной, жива, здорова, а значит, всё будет хорошо.

Я смотрела в её маленькое личико и тихо плакала.

Словно смилостивившись надо мной, судьба подарила ей не черты Владимирова, а черты моего отца. Она была его крошечной, изящной копией. Такой же тонкий, аккуратный носик, такие же выразительные глаза, в которых уже сейчас читался характер.

Я погладила её по щеке, а она что-то невнятно пробормотала, цепляясь за мой палец.

Игорь ничего не сказал. Он просто шагнул ближе, поцеловал меня в висок и обнял нас обеих.

Медленно, но верно жизнь входила в свою калею. Много мне пришлось налаживать связей и старых, и новых. Тяжелее всего пришлось с мамой.

Она до последнего верила в то, что Владимиров не виновен в наших бедах, до последнего оправдывала все его действия. Она не могла поверить, что целых два года своей жизни провела под влиянием этих людей. Когда мы собирали вещи из нашей квартиры, когда я снимала со стен гербарии отца – она плакала, ломала руки и повторяла, что это все недоразумение.

Я почти не спорила с ней, понимая, что ее психика подверглась воздействию гораздо более сильному, чем моя. Ее Владимировы не щадили. Иногда я только закрывала глаза, проклиная тот день, когда согласилась поместить маму в их Центр – неизвестно, какое воздействие на нее оказывалось там.

И только переехав к бабушке, она в полной мере осознала, в какой финансовой и эмоциональной яме мы оказались.

А в конце августа мне пришел счет из Центра за оказанные услуги.

Несмотря на арест Владимирова и прекращение деятельности его Центра, долги никуда не исчезли. Они всё ещё висели на мне мёртвым грузом, требуя оплаты. Я смотрела на выписку, на астрономическую сумму, от которой в голове был один сплошной мат. Хотелось разорвать этот листок, сжечь его, сделать вид, что его никогда не существовало, но я прекрасно понимала – обязанности по оплате с меня никто не снимал.

Факт оставался фактом: услуги получены, счёт выставлен. Без скидок.

Я мысленно прикинула, во что мне встанет моя глупость. Выходило очень дорого. Пришлось бы почти опустошить счета в банке, но, к счастью, хоть без продажи папиной машины. Маленькое утешение среди всей этой финансовой катастрофы.

Но тут же в голову пришла ещё одна мысль.

Я так и не расплатилась с Василием за его работу.

Полагаю, сумма там тоже была немаленькой. Василий никогда не говорил об этом, никогда не напоминал, скорее всего все полностью оплатил Игорь, но я не могла просто закрыть на это глаза. Он сделал для меня слишком много, а значит, я должна была сделать всё возможное, чтобы вернуть этот долг.

Я устало откинулась на спинку кресла, потирая виски, когда дверь в библиотеку – мою временную крепость и кабинет – тихо скрипнула.

Игорь зашёл внутрь, держа на руках счастливую, смеющуюся Беату. Она визжала от восторга, тянула руки к его чёрным прядям, пытаясь схватить их, и на её лице сияла та самая беззаботная детская радость, которой мне так не хватало в последнее время.

Я посмотрела на них – на неё, на него – и, несмотря на все проблемы, почувствовала, как внутри на секунду становится чуть легче. Всё это лето Игорь практически жил на два дома. Почти каждый день приезжал к нам из города, иногда ночевал в своей квартире, но нередко оставался и у нас. Мы не торопили события, не форсировали отношения, не пытались поставить им ярлык. Просто были рядом, давая друг другу время понять, чего мы хотим на самом деле.

Я привыкла к его присутствию. Привыкла к тому, как он появляется в дверях, чуть склонив голову набок, привычным жестом убирает волосы с лица, садится рядом и молча наблюдает, давая мне пространство, но в то же время не позволяя чувствовать себя одинокой.

Его взгляд метнулся к листу на столе. Я заметила это движение и почти автоматически перевернула бумагу обратной стороной, не желая втягивать его в свои финансовые проблемы.

Но он всё равно изменился в лице.

Не говоря ни слова, осторожно уложил Беату в её кроватку, накрыл лёгким пледом и, убедившись, что она мирно сосёт кулачок, развернулся ко мне.

Сел напротив.

– Что-то не так? – его голос был спокойным, но требовательным, тем самым фирменным командным, от которого все студенты прижимали уши. Я невольно улыбнулась, настолько его тон сейчас напомнил тон отца, когда тот был недоволен.

– Владимиров? – это скорее было не вопросом, а утверждением.

Я молча кивнула, понимая, что рано или поздно нам придется говорить об этих проблемах.

Максимилиан не оставлял меня в покое. Дважды он пытался связаться со мной из СИЗО по телефону, постоянно передавал через адвокатов короткие записки, полные невнятных намёков и манипуляций. Наталья, похоже, тоже не собиралась так просто исчезнуть из моей жизни – однажды она даже подкараулила меня около университета, куда я ходила восстанавливаться.

Я оставляла все их попытки без внимания, не читала записки, не передавала ответов, но столкновение с Натальей оказалось неизбежным. Она остановила меня прямо на тротуаре, её лицо было усталым, но глаза горели всё той же смесью высокомерия и уверенности, что она может повернуть ситуацию в свою пользу.

К счастью, вовремя появились Даша и Лена, объяснения с которыми тоже было не простым.

Дарья встала рядом, её взгляд впился в Наталью с такой неприкрытой ненавистью и яростью, что даже мне стало не по себе. Наталья замерла. Она поняла – ещё одно слово, ещё одна попытка давления, и моя подруга просто разорвёт её на части прямо здесь, посреди университетского двора.

Я же смотрела прямо в синие глаза Натальи и ощущала странное, почти пугающее спокойствие.

– Пошла вон, – отчётливо и ровно произнесла я.

А затем отвернулась и, не оглядываясь, ушла с подругами в корпус университета.

– Сколько? – в лоб спросил Игорь, не отпуская моего взгляда.

Его голос был ровным, но в нём чувствовалась та особая напряжённость, которая появлялась у него, когда он принимал решения, не оставляющие места для компромиссов.

Я не отвела глаз.

– А сколько ты заплатил Васе за мою реабилитацию? – точно так же, в лоб, спросила я его в ответ.

Он чуть прищурился, будто оценивая, насколько далеко я готова зайти в этом разговоре.

– Ты серьезно считаешь, что сейчас это так важно? – фыркнул он, закипая. Я уже научилась различать оттенки его настроения.

– А разве нет, Игорь? – спросила тихо, не желая ссоры, но где-то в глубине души понимая, что она неизбежна.

Он едва сдерживал себя и привычным властным движением потянулся к листку передо мной, но я жестко перехватила его руку, не давая возможности заглянуть в документ. Чёрные глаза вспыхнули, в них мелькнуло что-то острое, почти горячее – смесь удивления, раздражения, но и… уважения.

Я не отводила взгляда, сжимая его запястье так сильно, как только могла.

Он слегка прищурился.

– Лиа, – голос его стал ниже, и в этом низком тоне читалось предупреждение.

– Убери руку, – почти попросила я его. – И ответь на мой вопрос.

Подумав долю секунды он руку убрал и откинулся на спинку кресла, но на лице у него читалась злость и раздражение.

– Что ты делаешь, Лиана? – тон был обманчиво спокойным, но я достаточно знала Игоря понимая, что он злиться.

– Расправляю крылья, – глядя прямо в глаза ответила я. – Знаешь, Игорь, на чем поймали меня Владимировы? На иллюзии безопасности, на иллюзии того, что я могу жить и ни о чем не думать. На том, что сняли с меня всякую ответственность. Они решали за меня, они ограждали меня от проблем, они меня холили и лелеяли, как драгоценный цветок. Только цена за это была запредельная.

– Ты что, только что сравнила меня с Владимировым? – глаза Игоря полыхнули гневом.

– Нет, Игорь. Я не сравниваю несравнимое, я задаю тебе вопрос: какую женщину ты хочешь видеть рядом с собой? Похожую на твою мать, которая всегда была опорой и силой вашей семьи, которая в любые бури прикрывала спину твоему отцу и тебе, не боялась посмотреть в глаза реальности. Или похожую на мою, которая привыкла только прятаться за сильной спиной отца? – как ни горько мне было это признавать, как не резануло это признание по сердцу, но я сказала это.

И в комнате повисла звенящая, тяжёлая тишина.

– Ты помог мне с восстановлением в университете, – медленно продолжила я, – и я чертовски благодарна тебе за это, Игорь. Но я больше никому не позволю решать за меня мои проблемы без моего ведома. Никто больше не будет меня контролировать, никто не станет привязывать меня, снимая ответственность. Даже ты.

Игорь полыхнул гневом, вскочил с места и отошел к окну, тихо ругаясь под нос. Потом резко обернулся.

– Со мной ты тоже решишь рассчитаться, да, Лиана? И во сколько ты оценишь мою раздробленную руку и глаза? – я видела, что его трясет от злости, но уступать не хотела. Сейчас я отстаивала не просто свою независимость, сейчас я отстаивала и наше будущее, если оно было возможным.

Подошла к нему. Он хотел отстраниться, но я не дала.

Мягко, без слов, просто обняла его, прижимаясь всем телом, чувствуя, как его мышцы подрагивают от напряжения. Я поцеловала его в губы – не страстно, не требовательно, а мягко, нежно, будто пыталась разгладить его гнев своим прикосновением.

А потом коснулась губами его глаз, закрытых, напряжённых, затем щеки, линии челюсти, словно стараясь поцелуями вытащить из него всю эту злость, растворить её.

Медленно опустилась к его руке, той самой, которую ему раздробили в аварии. Осторожно взяла её в свои ладони и, не отводя взгляда, поцеловала каждый палец, потом ладонь, запястье.

Я чувствовала, как он замер, как его дыхание стало рваным, как дрогнуло что-то внутри него.

– Ты не покупка, Игорь, – шепнула я, не поднимая глаз. – И то, что ты сделал для меня, не измеряется деньгами.

Я вновь поцеловала его руку, чувствуя, как напряжение в его теле начинает отпускать, как он медленно, почти незаметно выдыхает.

– Но и я не покупка, – добавила я, поднимая голову и встречаясь с его тёмным, всё ещё пылающим, но уже не таким жёстким взглядом. – Я не могу позволить себе быть чьей-то обязанностью. Даже твоей.

– Подлый прием, Лиана, – выдохнул он, обнимая меня и прижимая к себе, – очень подлый, любимая.

Я улыбнулась, позволяя его губам найти мои, прижимаясь всем телом, позволяя огню внутри распространяться по жилам.

– Пятьдесят на пятьдесят, родная, – прошептал он мне на ухо, чуть прикусив мочку уха.

– Игорь!

– Я тоже умею играть в такие игры, любимая, – он подхватил на руки и посадил на подоконник, не выпуская из рук.

– Все, счет Васе тоже, – промурлыкала я, подставляя ему шею.

– Договорились, – это последнее, что до меня дошло, прежде чем я окончательно потеряла от него голову.

Эпилог

Жаркое итальянское солнце заливало улицы Верчелли, играло золотыми бликами на брусчатке старого города, отражалось в стеклах домов и в медленно текущих водах каналов. Воздух был пропитан ароматами свежего хлеба, обжигающего эспрессо и лёгкими нотками базилика и томатов, доносящимися из ближайших тратторий.

Где-то неподалёку звучала негромкая музыка – старый уличный музыкант перебирал струны гитары, наполняя узкие улочки напевными, тягучими аккордами. На небольших балконах покачивались пёстрые кашпо с цветами, а из открытых окон домов доносились приглушённые голоса и смех.

Я глубоко вдохнула, впитывая атмосферу этого города, его неспешную, расслабленную жизнь, его старинное очарование, в котором было что-то удивительно тёплое, живое.

Игорь крепко сжал мою руку, осторожно поцеловав в висок.

– О чём думаешь? – его голос был тихим, но в нём читалось какое-то особенное спокойствие.

– О том, как соскучилась по родителям, – улыбнулась я мужу, – Беатка сейчас опять на дедуле повиснет, наверное.

Игорь усмехнулся, слегка качнув головой.

– Ещё бы. Как только она их увидит, деда с бабушкой можно будет не беспокоить – малышка займёт их полностью.

Мы ждали родителей Игоря в небольшом ресторане в центре Верчелли. Место было уютным, с тёплым, слегка винтажным интерьером: деревянные балки на потолке, кованые светильники с мягким светом, полки, заставленные бутылками местного вина. Через открытые окна доносился аромат свежей выпечки и трав, смешиваясь с лёгким гулом улицы.

Родители прилетели в Италию два дня назад, но к нам собрались приехать только сегодня, позволяя себе побыть наедине друг с другом. Это была их давняя традиция – первые несколько дней в новом месте проводить вдвоём, не отвлекаясь ни на кого. В этом году они сделали исключение только ради нас – своих детей и внучки.

Вот уже полгода, как мы с Игорем переехали в Италию, каждый день всё больше привыкая к новому ритму жизни. Он работал в университете, полностью погружаясь в преподавание и исследования, а я устроилась на один из виноградников, наконец совместив свою любовь к растениям и микробиологию. Бабушка переехала вместе с нами, после того, как моя мама год назад тихо ушла во сне в след за отцом.

Три года, два из которых я буквально собирала себя заново, училась не просто жить, а жить так, как хотела сама, без чужих решений и давления. Я училась в университете, откуда Игорю пришлось уйти, но главное – я училась быть собой. Без страхов, без чужих сценариев, без той путаницы в голове, что не давала мне покоя столько лет.

Я долго не соглашалась на предложения Игоря о браке. Не потому, что не любила, не потому, что сомневалась в нём – сомнения были во мне самой. Я не могла внутренне настроиться на то, чтобы снова начать доверять. Между нами стояло слишком много вопросов, слишком много препятствий, через которые мне нужно было пройти самой.

И один из главных вопросов – Беата.

Игорь любил мою дочь, это было очевидно. Он не раздражался её капризами, терпеливо играл с ней, как будто с самого начала был частью её жизни. Он никогда не жаловался, не пытался держаться в стороне, не требовал ничего взамен. Его отношение к Беате было естественным, искренним, тёплым, любящим, но я всё равно не могла позволить себе просто взять и навесить на него свою девочку.

В какой-то момент его терпение лопнуло.

Когда я в очередной раз уклончиво ушла от разговора о свадьбе, он взорвался.

– Лиа, да какого чёрта?! – впервые за долгое время он повысил голос, глядя на меня взглядом, полным отчаяния и злости. – Чего ты боишься?

– Я не боюсь! – выкрикнула я в ответ, хотя знала, что лгу.

– Тогда почему? Почему ты продолжаешь отталкивать меня?

Я молчала.

Мы поссорились всерьёз.

Это была не просто перепалка, не раздражённый обмен фразами. Это было столкновение эмоций, страхов, ожиданий. В какой-то момент мне даже показалось, что он сдастся. Просто устанет бороться.

А потом приехала бабушка Лара, для которой Беата стала настоящим светом в жизни.

Без слов выгнала сына погулять с отцом, а меня крепко обняла. Вместе с моей бабушкой они потребовали рассказать обо всех моих страхах. Я рассказывала всё – о страхе, что, если я дам себе возможность расслабиться, я снова потеряю себя. О том, что слишком хорошо помню, каково это – когда решения принимают за тебя. О том, как боюсь повторить судьбу своей мамы. О том, что даже сейчас, несмотря на всё, что сделал Игорь, несмотря на его терпение, я всё ещё не могу до конца поверить, что он действительно хочет принять не только меня, но и Беату. Нет, обе не ругались, обе слушали молча, поглаживая мои руки. А потом Лара улыбнулась. Чуть грустно, чуть устало.

– Малышка, – голос ее был теплым, спокойным. – Ты ведь видела Игоря, так?

Я знала каждую его черточку, каждую морщинку на лбу, каждую родинку. Я знала его взгляды, жесты, злился он или пытался скрыть раздражение, как напрягались мышцы на шее, когда он думал, как поджимал губы, если что-то не устраивало.

– А Андрея ты видела? – еще тише спросила Лара. – Похожи Игорек и Андрей? Хоть немного?

Я как открыла рот, так и закрыла его. Только слепой мог не заметить полное несходство Игоря и его отца. Черты лица, оттенок волос, даже глаза – всё было разным. Они были похожи только в манере держаться, в уверенности, в той внутренней силе, которая ощущалась даже в молчании.

Лариса спокойно покачала головой, подтверждая мою догадку.

– А ведь мой сын – его единственный ребенок, Лиа. И в графе отец стоит имя Андрея. Игорь не только носит его имя – он его сын во всем, кроме крови.

– Игорь… – я откашлялась. – Он… знает?

– Конечно, – кивнула Лара спокойно. – Но что это меняет? Андрей его отец, и их связь… ее не разорвать ничем, малышка. Посмотри на моего сына и Беату…. Есть там хоть капля отчуждения? Хоть капля нелюбви?

Я закрыла лицо рукой. Я видела, как Игорь держал Беату, как терпеливо выслушивал её детские лепетания, как подкидывал её в воздух и ловил, вызывая звонкий смех, как смахивал невидимую пыль с её носа, как укрывал пледом, когда она засыпала у него на груди, как улыбался, когда слышал от нее «папа».

И через неделю приняла предложение Игоря. А вместе с ним и решение ехать с мужем в другую страну, начать жизнь с чистого листа.

Андрей и Лара вошли в холл ресторана с той лёгкой, но уверенной походкой людей, привыкших чувствовать себя свободно в любом месте. Загорелые, улыбчивые, они выглядели отдохнувшими и довольными, но стоило им увидеть Беату, как весь мир для них сузился до этой крошечной девочки, которая с радостным визгом бросилась к ним.

Андрей тут же подхватил внучку, подкинул её в воздух, заставив звонко рассмеяться, а потом уверенным движением поймал обратно, прижимая к себе. Лара, смеясь, уже протягивала руки, чтобы взять малышку, и, едва она оказалась у неё на руках, тут же уткнулась носом в её мягкие светлые волосы.

С каждым годом моя дочь всё больше напоминала мне папу.

Те же выразительные глаза, та же привычка задумчиво поджимать губы, тот же настойчивый характер, проявляющийся даже в детских капризах. Но было и другое – уже полгода как она носила отчество не Львовна, а Игоревна.

Андрей, передав малышку жене, шагнул к нам, обнял меня, потом Игоря – крепко, по-мужски, будто в этом жесте было что-то, что не передать словами.

Но в его глазах я заметила что-то, что тут же заставило сердце сжаться.

Что-то тревожное.

После радостных минут встречи, когда смех Беаты заполнил пространство, а Лара уже что-то рассказывала малышке, Игорь, тоже уловивший это напряжение в лице отца, спросил напрямик:

– Что не так, пап?

Андрей медленно выдохнул, будто не хотел говорить об этом сразу, но понимал, что тянуть смысла нет.

– Владимирова могут отпустить по УДО.

На секунду всё будто замерло.

Звуки ресторана отошли на второй план, смех Беаты стал приглушённым, а у меня внутри что-то болезненно сжалось в комок.

Я почувствовала, как рука Игоря чуть сильнее сжала мою ладонь.

– Что? – мой голос прозвучал тише, чем я хотела.

Андрей кивнул, выражение его лица стало жёстким.

– Есть вероятность. Его адвокаты подали ходатайство. И суд может его поддержать.

Моя рука невольно скользнула к животу.

Андрей тут же уловил этот жест, его глаза засияли, и он вопросительно посмотрел на сына. Игорь, едва сдерживая довольную улыбку, кивнул отцу.

На лице Андрея отразился целый вихрь эмоций – радость, гордость, облегчение. И без лишних слов он шагнул ко мне и крепко приобнял за плечи.

– Не волнуйся, дочка, – его голос был низким, ровным, но в нём звучала та самая бескомпромиссная уверенность, которую невозможно было подделать. – Здесь вы в безопасности.

Столько уверенности и силы было в голосе этого человека, что я вдруг поняла: он не лжет. Никто больше не причинит вреда ни мне, ни Игорю, ни нашим детям.

Я убила в себе страх.

Навсегда.

Двое мужчин стояли на берегу реки, погружённые в молчание. Осеннее солнце светило мягко, уже не жарко, но ещё и не по-зимнему холодно, бросая на воду дрожащие золотистые блики.

Они смотрели на воду, туда, где ещё поднимались пузыри воздуха, оставляя на поверхности расходящиеся круги. Один из них, высокий, с резкими чертами лица, чуть сдвинул кепку на затылок, будто давая себе передышку, но взгляд его оставался прикованным к воде. Второй, невысокий, щупловатый, стоял чуть в стороне, вцепившись пальцами в карман куртки.

Наконец, они сели на пригорок, не произнося ни слова.

Первый мужчина сунул руку в карман походной куртки, достал оттуда потёртую металлическую флягу, открутил крышку и, не спеша, сделал глоток. Крепкий напиток согрел горло, но не развеял тяжесть, сгустившуюся вокруг.

Он протянул флягу второму. Тот взял, отхлебнул молча, даже не моргнув, будто не замечая, что именно пьёт.

Они сидели рядом, храня полное молчание, наблюдая, как затихает водная гладь.

Круги на воде становились всё меньше.

А потом исчезли совсем.

– За Марину, – прошептал невысокий. – Покойся с миром, доченька.

Высокий молча кивнул, снова сделав глоток, ощущая в душе странное умиротворение: теперь его дети в полной безопасности. И сын, и дочка, и внуки.

Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в медные и пурпурные оттенки. Долгие тени ложились на землю, окутывая холм и растянувшуюся у его подножия реку.

Холодная вода надёжно хранила все тайны.

Мы часто говорим о материнской любви: сильной, всепоглощающей, всепрощающей. О той, что не знает границ, не ищет причин, не требует ничего взамен.

Но любовь отцов…

Она не менее сильна, просто она другая. Её редко выставляют напоказ, она не кричит о себе, не требует признания. Её можно не замечать годами, принимая как должное, и только однажды, обернувшись, понять, насколько велика её сила.

Отцовская любовь – это взгляд, полный гордости, когда ты, спотыкаясь, идёшь по жизни. Это крепкое плечо, подставленное в момент, когда тебе кажется, что падение неизбежно. Это молчаливая готовность встать между тобой и всем миром, не прося благодарности, не ожидая признательности.

Те, кто недооценивают её силу, кто считают её слабой или незначительной, совершают большую ошибку.

Потому что любящие отцы способны на многое.

Настоящие отцы умеют защищать и умеют мстить за любимых детей.

И умеют любить так, как не умеет никто другой.