Текст книги "Моторы заглушили на Эльбе"

Автор книги: Василий Белых

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

– Торопиться нужно, товарищ гвардии полковник, – Тихонов умоляюще смотрел на командира полка. – Группе долго не продержаться. Лейтенант просил подбросить боеприпасов и чего-нибудь из харчей. Этой же ночью.

– Мы бы так и поступили, – вздохнул полковник, – если бы вы дали о себе знать хотя бы с утра.

– А теперь как же? – встревоженно спросил Головенский.

– Теперь?.. – Пащенко склонился над картой. – Вот смотрите… – Бойцы подошли к столу. – Командир дивизии приказал овладеть этими высотками. Завтра на рассвете начнем наступление и выйдем к реке на плацдарм.

Сержант Тихонов вдруг вытянулся в струнку:

– Разрешите обратиться, товарищ гвардии полковник!

– Говорите…

– Разрешите мне и гвардии рядовому Головенскому отбыть на плацдарм к разведчикам.

Полковник с минуту о чем-то думал, поглядывая на карту. Потом поднял голову и пристально посмотрел на замерших в ожидании его решения бойцов. Взгляд его потеплел.

– Спасибо, дорогие мои… Как собираетесь переправляться?

– А все на той же лодке, мы ее припрятали, – сказал Головенский.

– Вот вы, товарищ Головенский, и переправитесь. Начштаба выделит в помощь двух разведчиков. К месту, где припрятана лодка, вас подбросят на штабдовд «газике». Возьмите с собой сколько сможете патронов, гранат и продуктов. А сержант Тихонов пойдет с нами. Боевой вам удачи!

…Мучительно долго тянулась для остатков группы Гончарова первая половина бессонной, полной тревоги ночи. Бойцы напряженно ловили каждый шорох, и не столько со стороны высот, где засели гитлеровцы, сколько со стороны реки, к которой были обращены все их надежды.

К окопу Тарарина подполз Иртюга.

– Не спишь? – спросил шепотом.

– Какой там сон… – тихо ответил Николай. Был он невесел и задумчив. Времени на жизнь, как полагал Тарарин, осталось не так уже много: с перебитой ногой он считал себя обреченным. Появление товарища на минуту отвлекло Николая от мрачных мыслей.

– Болит нога?

– Болит, – нехотя ответил Тарарин, не желая лишний раз говорить о том, что и так не давало покоя.

– Без рук и из меня никудышный вояка получается, – грустно промолвил Иртюга.

Помолчали.

– Пошарь в моих карманах, – попросил Павел, – Может, наскребешь на цигарку.

Тарарин нащупал в кармане у Павла кисет, на дне которого выбрал табаку на две неполные закрутки, свернул их и, прикурив, одну сунул в рот Иртюге. Затянулись.

– Как думаешь, почему молчат наши?

– Ума не приложу, – пожал плечами Тарарин. – Не иначе стряслось у них что-то…

Иртюга собрался уходить, но почему-то замешкался. Помявшись, спросил Николая:

– Ты твердо решил не уходить с этого берега?

– Твердо.

– Тогда возьми и мою «лимонку». На поясе.

Тарарин обнял товарища. Они расцеловались, как делали это всегда, когда уходили на задание в тыл врага.

В четвертом часу утра лейтенант Гольденберг дал команду отходить на край обрыва. Тело Гончарова перенесли к берегу реки.

Те, кто еще мог работать лопаткой, к рассвету отрыли ячейки для стрельбы лежа. Теребун облюбовал воронку от снаряда. Он лишь немного углубил ее, приспособив к ведению кругового огня.

Гитлеровцы не проявляли особой активности. И только после обеда, не видя признакоа жизни на позициях, занятых советскими бойцами, пошли в атаку на пустые окопы. Ворвавшись в них, фашисты потоптались с минуту, а затем цепью двинулись к реке – туда, где залег с бойцами лейтенант Гольденберг. Разведчики встретили гитлеровцев дружным огнем из автоматов и снайперских винтовок.

Николай Теребун ловил в прицел темно-зеленые фигуры и хладнокровно нажимал на спусковой крючок. Он уже не считал, сколько израсходовал патронов и сколько гитлеровцев уничтожил. Главное – остановить врага!

Гитлеровцы подошли совсем близко. Увлекшись боем, Николай не заметил, как его товарищи начали бросать гранаты. Понял это, лишь когда услышал грохот взрывов. Фашистские автоматчики залегли. Теребун оглянулся: группа бойцов отходила к реке. Николай отполз к обрыву и прыгнул вниз. Затем снял гимнастерку, завернул в нее винтовку и, торопливо разбросав прибрежный песок, спрятал свою подругу-снайперку. «Я еще вернусь», – сказал сам себе и бросился в воду.

Лейтенант Миля Гольденберг с рядовым Григорием Антоненко и Иваном Савиным прикрывали отход группы к реке. У каждого оставалось по одной гранате. И когда гитлеровцы, не встречая сопротивления, вновь поднялись в атаку, Гольденберг крикнул: «Гранатами – огонь!» Раздалось три взрыва. Автоматчики как по команде бросились на землю.

– Скорее к реке! – скомандовал лейтенант. Он видел, как Антоненко и Савин сползли под обрыв, но на месте оставался еще один боец, Лейтенант узнал Тарарина и повторил команду. Тот лежал без движения. Решив, что сержант мертв, Гольденберг тоже побежал к реке.

Гитлеровцы уже поняли, что русских осталось совсем немного, но подниматься все же не решались. Обрыв какое-то время скрывал от них то, что происходило на берегу. Когда же они увидели разведчиков, плывущих к восточному берегу, разом вскочили на ноги. И в этот момент, словно из-под земли, перед гитлеровцами во весь рост поднялся Николай Тарарин. Со словами: «Советские воины в плен не сдаются!» – он бросил одну за другой две гранаты. И тут же свалился под обрыв. Собрав последние силы, отполз и лег на песок рядом с телом лейтенанта Гончарова. Левую руку откинул в сторону, а правую с зажатой в кулаке гранатой подвернул под себя – прикинулся убитым. Решил; «Будут брать – погибнем вместе».

Но гитлеровцы почему-то долго не показывались на берегу: очевидно, брошенные гранаты охладили их пыл.

Не поднимая головы, Николай наблюдал за рекой. Бойцы уже были на середине реки, их уносило вниз. И вдруг впереди плывущих разорвался снаряд, второй позади – открыла огонь вражеская артиллерия. Затем столбы воды поднялись там, где уже еле заметными точками маячили над водой головы его товарищей, тех, ради кого он остался на этом берегу. Николай невольно зажмурил глаза, а когда открыл их вновь, на воде, в том месте, где, казалось, и во мраке увидел бы своих, была зеркальная гладь…

В следующую минуту Тарарин услышал шаги и громкую немецкую речь. Он замер. Гитлеровцы! Сколько их было, сержант не видел: он, как и прежде, лежал лицом к воде. Через минуту Николай ощутил острую боль в боку от сильного удара сапогом и услышал короткое: «Капут!». Затем шаги удалились. Эти несколько минут показались Тарарину вечностью.

Он продолжал неподвижно лежать, глядя широко открытыми глазами на реку. Ждал ли все еще помощи оттуда? По правде сказать, об этом не думал. В мозгу стучала лишь одна мысль: «Жив! Жив, черт возьми!»

Сгущались сумерки. Тарарин перевернулся на спину и посмотрел на Гончарова. «Сапоги сняли. Мародеры!..»

Теперь уже Николай настолько поверил в свое неожиданное спасение, что, забыв о раненой ноге, попытался подняться. Но тут же застонал от резкой боли, опустился на песок. «Что делать? Были бы доски, связал бы плотик и поплыл. А чем связать? Можно разорвать гимнастерку… Это мысль!» Сняв гимнастерку и связав ее концы, он пополз по берегу в поисках сухой травы. Срывал все, что попадалось под руку. Наполнив мешок, Николай занялся больной ногой: на место перелома, ниже колена, наложил толстые стебли бурьяна и туго обмотал их полосками нательной рубахи. Получилась импровизированная шина. Николай брючным ремнем привязал к животу «спасательную подушку» и сполз в воду. Вода быстро просочилась сквозь «шину», нога отозвалась нестерпимой болью. Тарарин закусил от боли губу, на минуту перестал грести. Но потом выругался и со злостью, что было силы стал работать руками, гребя туда, где, как он предполагал, был наш берег. Впрочем, очень скоро обессилел. Течение подхватило его и понесло в сторону от того заветного места, куда Николай стремился всеми своими помыслами. Через какое-то время его прибило к берегу. «Остров!» – догадался сержант, вспомнив, как в ту первую ночь их лодки течением пригнало именно сюда. Из последних сил Тарарин выбрался из воды, упал на песок и потерял сознание.

…Сержант Григорий Шумигай и его товарищи, отошедшие к реке правее, оказались не замеченными гитлеровцами: те были поглощены преследованием группы лейтенанта Гольденберга. Разведчики видели трагическую гибель боевых друзей, которых уже в воде накрыли вражеские снаряды. Шумигай сказал:

– Лучше погибнуть в рукопашной схватке на земле, чем вот так, беспомощным, барахтаться под огнем в воде. Дождемся темноты, а там видно будет, что делать.

С наступлением ночи группу Шумигая разыскал рядовой Головенский, вместе с двумя бойцами доставивший на лодке продукты и боеприпасы. А самое главное – он принес весть о наступлении полка.

– Живем, сябры! – радостно воскликнул Шумигай. – Теперь нас отсюда не выкурит и сам черт! Мы сами гитлерякам подкинем огоньку!

Вскоре группа сержанта Шумигая под покровом ночи выдвинулась вперед и заняла свои прежние позиции. Они ожидали наступления полка, чтобы помочь товарищам, ударив по врагу с тыла.

Сколько времени пролежал Тарарин, он и сам не знал. Но когда очнулся, по звездам определил – скоро рассвет.

«Оставаться здесь дальше, – подумал он, – опасно и бессмысленно: помру с голоду. Выход один: только к своим». Он сполз к реке и жадно припал губами к прохладной воде. Напившись, окунул голову, обдал тело водой и почувствовал, как у него словно прибавилось сил. И Николай поплыл, но не поперек реки, а вверх по течению, наискось. Когда, отдыхая, переставал грести, чувствовал, как сносит обратно. Ночная темень не позволяла определить: приблизился ли он хоть сколько-нибудь к цели. Лишь когда на востоке зарделся рассвет, Тарарин прошептал: «Свои…» И принялся грести из последних сил.

С берега его заметили. Отчалила лодка. Теряя сознание, Тарарин схватился за борт. Пришел он в себя уже на берегу. Вокруг стояли незнакомые бойцы.

На западной стороне реки, за высотами, раздались звуки орудийной канонады.

– Что там? – спросил Тарарин.

– Наши на плацдарме в наступление перешли, – ответил ему офицер.

Николай приподнялся и не сказал – простонал: «Не дождались… Э-эх, не дождались…» Он уронил голову на руки, закрыл лицо. Все его тело содрогалось от беззвучных рыданий.

…Бойцы во главе с сержантом Георгием Тихоновым, атакуя гитлеровцев вслед за самоходками, прорвались навстречу героям, более двух суток удерживавшим крохотный плацдарм. Остановились только на берегу реки. Сняв головные уборы, застыли над телом лейтенанта Гончарова. В скорбном молчании смотрели они на бесстрастные волны реки, поглотившие их боевых друзей, до конца выполнивших свой воинский долг.

Господствующая высота

На плацдарме разгорелась ожесточенная схватка за каждый метр земли, за каждую высоту. Напряженные бои тянулись дни и ночи.

Господствующая высота с отметкой 160,2 находилась прямо напротив позиций 77-й гвардейской стрелковой дивизии. С нее противник имел возможность просматривать большую часть нашей обороны: опушку леса южнее местечка Боровец, правее – деревню Гурна, а в глубине – деревню Гняздкув и далее – водную гладь Вислы. Днем пройти незамеченным было невозможно: немцы тотчас открывали огонь. Скаты высоты были буквально усеяны огневыми точками, изрезаны траншеями и ходами сообщения, опутаны колючей проволокой, густо заминированы. Словом, крепким орешком была эта высота, и «уживаться» с ней дальше было невозможно.

План был прост: под прикрытием сильного артиллерийского огня батальон атакует высоту с флангов. Рота автоматчиков на броне самоходок с фронта врывается на высоту, уничтожает противника и закрепляется на ней.

Командиру 2-й стрелковой роты 221-го гвардейского стрелкового полка лейтенанту В. С. Уварову высота эта хорошо знакома. Его бойцы атаковали ее, когда в первый раз пытались форсировать реку, и потерпели неудачу: сил одной роты не хватило. Тогда по сигналу ротного первым в атаку поднялся комсорг Коваленко и с возгласом: «Гвардейцы, вперед!» – побежал, увлекая товарищей. Убитого командира взвода заменил сержант Криворучко. Ворвались на высоту. Еще не успели по-настоящему закрепиться, как гитлеровцы превосходящими силами ринулись в контратаку. Высоту пришлось оставить.

Теперь же Уваров уверен в успехе: атакует целый батальон, артиллерия расчищает путь и, кроме того, рядом с его бойцами пойдут самоходки. С командиром батареи САУ Филюшовым они продумали все до мелочей. Парторг гвардии сержант М. А. Говор побеседовал с коммунистами Колчиным, Груздевым и комсоргом Коваленко, поручил им разъяснить бойцам значение высоты с отметкой 160,2. По заданию парторга коммунист Колчин выпустил листовку-молнию о подвиге Коваленко и Криворучко при первой атаке высоты. Уваров и Говор пошли по одрпам от бойца к бойцу, говорили о поставленной перёд Ними задаче, рассказывали о боях на плацдарме, успехах наших войск на других фронтах. С Уваровым отправился Старший лейтенант Дмитрий Филюшов. Он уточнял с командирами стрелковых взводов направление атаки, разъяснял особенности совместных действий самоходчиков и стрелков на данном участке местности. Затем Филющов и парторг самоходной батареи Л. В. Сулаквелидзе побеседовали с экипажами самоходок, провели механиков-водителей по маршрутам выдвижения на исходные позиции для атаки.

С началом артиллерийской подготовки самоходки вышли из укрытий и направились к боевым порядкам роты Уварова. Стрелки-гвардейцы дружно выскакивали из окопов, занимали места на броне. Батальон с криком «ура!» поднялся в атаку.

Машина, которую вел механик-водитель младший сержант И. В. Шатунин, вырвались вперед. Не доезжая до первой траншеи врага, остановилась. Автоматчики спрыгнули на землю, гранатами и автоматным огнем очищая траншею от фашистов. Шатунин заметил в окопе, прямо йёред самоходкой, двух гитлеровцев с пулеметом. Вот они развернули ствол в сторону нашей пехоты. Шатунин до отказа выжал педаль газа – и пулемет со всей прислугой был подмят гусеницами. На высоте самоходка вновь остановилась. Наводчик орудия Ларионов посылал по врагу снаряд за снарядом. Шатунин зорко следил за ходом боя. Он лично знал многих стрелков роты. Впереди всех в ходах сообщения огнем и прикладами расчищали путь Коваленко, Баранчиков, Чайка, Труханов. Один из бойцов бежал по склону во весь рост и строчил из ручного пулемета. Шатунин узнал Икрама Зияева. Вдруг на Зияева набросился гитлеровец, выскочивший из окопа. Икрам не растерялся: молниеносно, как в штыковом бою, сделал выпад вперед, ударом свалил фашиста с ног и, ухватив пулемет за ствол, добил нападавшего прикладом.

Поддерживаемая самоходной батареей, которая вела интенсивный огонь с места, рота Уварова стремительным рывком заняла высоту. Продвинулись на флангах и другие подразделения батальона.

Санинструктор гвардии старшина медицинской службы Шувалова бросилась помогать раненым.

Отважная Девушка уже десятого бойца вместе с его оружием выносит на себе в безопасное место. Вот этого подобрала на западных скатах высоты. Он все время говорил что-то непонятное – только и поняла, что звал парторга роты. И тут навстречу ей выбежал Говор: «Как идут дела с эвакуацией раненых?» – Шувалова, занятая перевязкой, не успела ответить. А Говор узнал раненого бойца. «Товарищ Чайка!» – окликнул он его. Но Чайка был уже мертв. Парторг сдернул с головы пилотку и сказал, обращаясь к санинструктору: «Перед боем он подал заявление в партию, просил: если погибнет в атаке, считать его коммунистом…»

Противник, собравшись с силами, под прикрытием артиллерийско-минометного огня перешел в контратаку. Главный удар гитлеровцы направили во фланг высоты, где действовала 3-я стрелковая рота коммуниста гвардии старшего лейтенанта Шарова. Подпустив их поближе, Шаров дал сигнал открыть огонь из всех видов стрелкового оружия. Фашисты дрогнули и побежали назад. А гвардейцы Шарова сами перешли в атаку.

Выстояли и уваровцы. Выждав подходящий момент, они атакой поддержали соседа. Впереди шел парторг Говор. Очередью из автомата он свалил двух гитлеровцев. «Это вам, гады, за Чайку!» – яростно прошептал парторг.

Высота с отметкой 160,2 полностью перешла в руки гвардейцев.

Теперь рубеж, занятый 77-й гвардейской стрелковой дивизией, пролегал по высоткам, скрывавшим от глаз противника глубину плацдарма до самого берега. Только на левом фланге, где окопы упирались в устье реки Илжанка, враг просматривал водную гладь Вислы и простреливал ее прицельным огнем.

Ни шагу назад!

Фронт остановился. Командармы и штабы перегруппировывали войска, подтягивали тылы. Авиация меняла пункты базирования. Пехотинцы, артиллеристы, танкисты и самоходчики укрепляли свои позиции. Наш передний край ощетинился ежами, колючей проволокой, дзотами, стволами орудий прямой наводки. В глубине обороны трудились машины – отрывали траншеи и ходы сообщения. Главная оборонительная полоса, вторая, третья… Отсечные позиции… Создавалась прочная, глубоко эшелонированная, неприступная для гитлеровцев оборона.

Еще вчера главный лозунг был – «Вперед! Не мешкай! На плечах отступающего противника врывайся в населенные пункты, обходя очаги сопротивления, захватывай выгодные рубежи, закрепляйся и снова – вперед!» А сегодня – «Ни шагу назад! Преврати свой окоп и траншею в неприступную крепость!» Коммунисты словом и личным примером утверждали в боевых коллективах идею прочной обороны, а политработники отразили сущность этой задачи в подробных планах партийно-политического обеспечения обороны плацдарма.

Самоходные батареи заняли огневые позиции на переднем крае обороны. Каждая САУ получила свой сектор ведения огня на случай наступления противника. Рядом с окопом для САУ – блиндаж для экипажа. Траншея – выход в тыл. Один член экипажа находится в машине постоянно ведет наблюдение. Остальные отдыхают, совершенствуют знания техники и оружия, изучают опыт проведенных боев.

Ни днем, ни ночью не утихает перестрелка. Ночью подчас светло, как днем, от ракет, автоматных и пулеметных трасс. Вот заговорила артиллерия – значит, в тыл к врагу пошла разведка. Словом, жарко на переднем крае.

Позиции самоходчиков располагались рядом с окопами пехоты. Соседи часто ходили «в гости» друг к другу, делились новостями, махоркой, читали письма. Читали вслух и свою «окопную» – дивизионную газету «Боевое знамя», и выпускаемые листовки о подвигах однополчан.

Вот и сегодня к самоходчикам пришли стрелки во главе со своим комсоргом Коваленко.

– «Боевое знамя» и про вас нынче сказала слово, – объявил Коваленко еще с порога блиндажа и подал агитатору коммунисту сержанту Ларионову свежий номер газеты.

– «В атаку на самоходной пушке», – прочитал Ларионов крупно набранный заголовок. В корреспонденции шла речь о бое за высоту 160,2.

– «Комсомолец Джемолдаев спас командира, – продолжал агитатор чтение. – Гвардии старший лейтенант Рубенков и разведчики Джемолдаев и Левин под сильным артминометным огнем прокладывали через реку связь. Офицера Рубенкова ранило осколком и течением уносило от места переправы. Джемолдаев бросился на выручку и вынес командира на берег».[16]16
  Боевое Знамя. 1944. № 100. 2 авг.


[Закрыть]

– Конечно, молодец. Как же о таком не напечатать в газете, – поддержал Ларионов.

Уходя, Коваленко пригласил самоходчиков к себе в роту.

– К нам, – сказал он, – прибыло пополнение. О самоходке новички знают только по нашим рассказам. Надо познакомить, их с машинами.

Командир САУ младший лейтенант Михаил Блохин пообещал, что доложит командиру батареи и самоходчики придут к гвардейцам.

Почтальон Тося

Горы земли выброшены и замаскированы, Изучена каждая кочка и выемка перед передним краем. Противника не видно – прячется, снайперы носа не дают ему высунуть. Уставы и наставления перечитаны и пересказаны. Повторять заново? Скучновато. Зато всегда неиссякаем интерес к событиям в стране и во всем мире. «Что нового на других фронтах, как там в тылу, как союзники, чем живет Польша?..» Газеты, журналы, радиосводки – ато родники, утолявшие жгучий интерес солдата к жизни за пределами блиндажа, окопа. Своевременной их доставке на передний край придавалось первостепенное значение. Как правило, дивизионную, армейскую и фронтовую газеты мы получали в тот же день, а центральные – на второй день после их выхода в свет. Газета – самое острое, самое сильное оружие нашей партии. Это было доказано еще в годы гражданской войны. Тогда родились строки, оставшиеся актуальными и для нас:

 
Эй, ты, пуля, не посетуй,
Не самой одной тобой,
Зачастую и газетой
На полях решался бой.
 

Но, пожалуй, ничем так не дорожили на фронте, как письмами. Они олицетворяли собой живую нить, связывавшую бойца с родным домом.

Почтальон Тося – Таисия Моденова – самый желанный гость на переднем крае. И она в свою очередь очень дорожила искренней солдатской любовью, которую питали к ней, ее труду боевые товарищи. Через все трудности и опасности фронтового бытия несла она свою драгоценную ношу – сумку письмоносца.

Запомнился ей случаи на Висле. Уже который день шел бой за расширение плацдарма, но не было такого, чтобы она вовремя не доставила сражавшимся почту.

На позиций приходилось добираться всеми возможными средствами: то на самоходном пароме, несшем на себе расчет с пушкой, то в лодке с боеприпасами. А тут не повезло: на участке, где передний край подходил совсем близко к реке и водная гладь простреливалась вдоль и поперек, не было переправы. Навели мост ниже по течению. Однако в обход к нему идти далеко. «Найду лодку и сама переправлюсь! Если и снесет, то в сторону нашего моста» – решила Тося.

Отыскала на берегу лодку. Вычерпала из нее воду, дно устлала ветками, под сумку, чтобы не промокла, подложила травы. До середины реки добралась нормально, но вскоре заметила впереди и по бокам фонтанчики – словно кто-то невидимый бросал в воду камешки. Поняла: пулемет. Фашисты обнаружили ее. Несколько пуль прошили лодку, и она начала наполняться водой, Тося продолжала упорно грести. Еще немного, и лодка скроется за крутым выступом берега. Но пулемет почему-то смолк раньше. Оказалось, Тосе на выручку пришли самоходчики, накрывшие огневую точку фашистов. Насколько бойцов побежали девушке навстречу, А она уже бросила весла, и течение несло лодку к берегу. Тося стояла по колено в воде, прижимая к груди почтовую сумку. Солдаты на руках вынесли отважную почтальоншу на берег.

После этого случая мы категорически запретили ей одной переправляться через реку и велели доставлять почту по наведенному мосту на полковой КП, откуда письма и газеты забирали затем посыльные из батарей.

Наблюдатели уже издалека замечали рыжую Тосину копну волос, прикрытую черным беретом, узнавали ее стремительную походку и немедленно докладывали:

– На горизонте – Тося!

Порой, пренебрегая опасностью, бойцы выбегали из блиндажей, приветствуя дорогую гостью, и тогда все вокруг заполняли шутки, и смех.

– Вы и не подозреваете, Тося, – озорно блестя глазами, начинал, бывало, Игорь Сытытов, – кто спас вас от смерти тогда на Висле…

– Моя душа была в пятках, – отвечала девушка, – а пятки – в воде. Где уж было думать тогда о спасителе.

– Спаситель-то среди нас находится. Вот он стоит, ковыряет стенку.

– Тавенко?

– Он самый.

– Как же он из пушки-то стрелял? Ведь он механик-водитель. Разыгрываете меня, Сытытов.

– Ей-богу, нет.

– Ты бы лучше помолчал Игорь, – сердился Тавенко.

– Нет, Петро, пусть Тося узнает своего спасителя, – не унимался Сытытов. – Может, ты спас свое счастье. А дело было так, – продолжал он. – С разрешения командира я прилег отдохнуть, за противником наблюдал наш Петро. Он-то и увидел, как вы, Тося, рассекая волны, мчитесь к нам навстречу и как пулемет открыл по вашей посудине огонь. Тавенко рявкнул: «Плясухин, ко мне!» Да так, что и меня разбудил. Пока я бежал к самоходке, раздался выстрел. Тавенко первым же снарядом накрыл пулемет. Вот вам и механик-водитель! Он теперь любому наводчику нос утрет, – восхищенно глядя на товарища, заключил Сытытов.

– Тебе, Игорь, спасибо! Подготовил себе смену, – уже примирительно проговорил явно польщенный похвалой Тавенко.

Тося шагнула к Петру и крепко, по-мужски, пожала ему руку.

– За такое и поцеловать не грех, – окончательно осмелел Тавенко.

– В другой раз, – рассмеялась Тося.