Текст книги "Четвертый берег (СИ)"

Автор книги: Василий Кленин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

Но самое главное – всего лет 15 прошло со времени окончания Великой схизмы. Когда в разных городах Европы сидело аж три (а моментами четыре) папы. И все утверждали, что они настоящие. И каждый волен был слушаться того папу, который был более ему по нраву. И посылать прочих куда подальше.

А когда можно посылать одного-двух пап без последствий – тут недалеко и до посылания трех и четырех! То есть, всех.

«С этого и начнем».

Пьер Кошон прибыл по приказу генерала Луи сразу же. Под его началом находился уже настоящий типографский цех из шестнадцати станков. Объем производства был такой, что начались перебои с краской и бумагой. Наполеон протянул ему небольшую рукописную брошюру. На обложке жуликоватый тип крутил-вертел три перевернутых стакана, и на каждом было написано «папа римский».

Бывший епископский нотариус заметно побледнел. Открыл текст.

– Согласно «Диктату», никто не может изменить решения папы, – прочитал он вслух наугад. – Но может ли один папа отменить решение другого? И если да, то любой ли у любого? И если любой – то чего тогда стоят решения папы?

– Читай до конца, Пьер, – велел генерал. Этот текст он написал давно и берег как раз для такого случая.

Обличающая прокламация очень просто и доходчиво вытаскивала на свет божий все неприглядные факты папства. Нажива на индульгенциях, внутренняя вражда с интригами и прочее неприглядное белье. Особый упор делался на великую схизму – «троепапие». Которую все прекрасно помнили.

В тексте только задавались вопросы. Простые, даже немного наивные. Но они подводили читающего к простому выводу: власть папы не от Бога. Они просто присвоили себе эту власть.

Перепуганный Кошон прочёл всю брошюру.

– Если тебе тяжело это принять, Пьер, давай поручим это дело другому…

– Нет! – слегка испуганно вскрикнул печатник, полюбивший новую работу больше жизни. – Это… немного пугает. Но… кажется, я согласен с написанным.

– Мой друг, – проникновенно обратился к Кошону Наполеон. – Негодяй в папской тиаре обвиняет нас в грехах, которые мы не совершали. Он почти прямо называет Деву ведьмой и еретичкой. Мы должны бороться и доказать нашу правду.

Пьер взволнованно кивнул.

– На все станки! Сделай мне сотни и сотни этих прокламаций. А я найду людей, которые разнесут этот текст по всей Франции.

В тот же день он призвал к себе Токетока и настоятеля храма Пресвитера Иоанна Жиля Дешана.

– Святой отец, – обратился генерал к священнику, который после заточения пользовался большим уважением среди нормандцев, а также – среди крещеных Пресвитериан. – Вы наверняка читали эти мерзкие обвинения понтифика. Они провоняли ложью…

– Ну… Не все, Ваша Светлость, – замялся Дешан. – Все-таки переводить Библию с латыни на простые языки… Церковь это всегда строго осуждала.

– Отец Жиль, но почему же⁈ – ворвался в разговор Нешаман, потряхивая своим переводом Нового Завета. – Это же Слово Божие. Главный источник истинной веры! Цель любого – донести эту истину до людей. До всех людей, чтобы все души были спасены! Значит, Слобо Божие должно быть доступно! Переводы – это путь к спасению душ мирян. Так почему же Церковь стоит на пути нашей работы? По вине узкомыслия? Или они желают таким образом удержать власть над простыми людьми?

Дешан страшно смутился. Токетока он очень любил… а уж спорить с Нешаманом было гиблым делом для любого.

– Да, сын мой. Ты… ты, по-своему, конечно, прав.

– Я рад, святой отец, что вы тоже на стороне истины! – Наполеон решил не дать Дешану опомниться. – У нас очень много дел. Вы, наверное, знаете, что этой зимой Базельский собор вступил в острый спор с понтификом. Тот пытается его распустить, на что также не имеет права! Возможно, вы знакомы с кем-то из епископов, кто выступает за первенство собора над папой?

– Ну, не то, чтобы близко… – снова замялся Дешан.

– Отлично! Поможете мне завтра составить им письма. Но сейчас у нас более безотлагательное дело: храм аббатства Сент-Уэна в Руане со вчерашнего дня не работает. Жители города лишены возможности причащаться и исповедоваться. Не говоря уже о крещении и прочих таинствах. Считаю, что это недопустимо по отношению к добрым христианам. Мы должны вернуть веру людям!

Уже утром в Руан вошли Пресвитерианцы. Токеток отобрал особый отряд – только из крещеных воинов бригады Звезды. Захватили еще роту Третьего «Шаперонова» полка. Бывшие бриганды были людьми циничными, их закрытие церквей мало волновало. Но зато это были свои, французы и христиане. Им руанцы по умолчанию доверяли больше.

Два отряда подошли прямо к руанскому собору, вокруг которого толпились взволнованные горожане. Аббатство не подавало признаков жизни. Токеток поднялся на возвышение.

– Никто не вправе отлучить человека от Бога! – зычно крикнул, приглушая шум толпы. – Каждая душа от природы своей имеет право на спасение! Никто не сделает это за нее, никто не лишит ее этого права! Церкви будут работать! Все важные обряды будут проводиться!

После этого Бандиты выбили ворота и вошли внутрь. Весь капитул обнаружился внутри. Некоторые съежившиеся от страха служки и иноки тут же предложили свои услуги. Их отпустили, а «руководство» тихо увели из храма задними ходами. Пока Жиль Дешан торжественно объявлял утреннюю службу в церкви, пока счастливый народ валом валил в просторный зал – священников доставили в замок к генералу.

– Вы нарушили вашу главную и святую обязанность, – спокойно объявил Наполеон мрачному аббату и десятку его помощников. – Окормлять паству. Заботиться о душах своих прихожан. Видимо, вы с вашим венецианским понтификом решили, что вы не слуги Господа, а его хозяева… – От этой фразы все в комнате съёжились. – Завтра же я вас всех отпущу. Но уже сегодня аббатство лишается всех дарованных ему земель и прочих владений. Можете бежать и жаловаться своему папе, ради которого вы предали своих прихожан. Пусть теперь он вас кормит.

Нормандия – это, конечно, не Германия; владений у монастырей, аббатств, епископов здесь не очень много. Но если собрать всё это воедино… Мечта создать новые департаменты, начисто лишенные феодальной верхушки вновь замаячила на горизонте…

«Нельзя! – осёк он сам себя. – Если я вступаю в войну с одной головой – духовенством – то мне в этой борьбе надо опереться на другую – на нищающих графов, баронов и простых рыцарей. Если я начну раздавать отобранную землю им – светские феодалы наверняка поддержат нашу сторону».

В течение дня были организованы несколько «священных отрядов», которые начали «запускать» храмы в ближайшей округе. Потом крупные соединения двинулись в Арфлёр, Дьепп, Лонгвиль. Два отряда отправились за Руан, в ближайшие центры виконств – Эврё и Лизьё. Там было сложнее, в отдаленных районах Нормандии даже местная администрация, испуганная решением папы, поспешно отрекалась от данных клятв (что и разрешил папа-паскудник). Изменников Наполеон велел вешать на ближайших столбах, а духовенство физически не трогать: но все их земельные владения изымались; попам даже не предлагали покаяться и «вернуться к работе». Люди Кардака составляли опись освободившегося земельного фонда. Самые «мокрые» участки формозец оставлял себе под засев рисом, а остальное решили передать безземельным рыцарям из воинства Девы.

«Безработных» же священников пинками гнали на большую дорогу, и те быстрее любых официальных гонцов разносили страшную весть: Пресвитерианцы посягнули на самое святое – на богатства Церкви.

Еще со времен английской оккупации Нормандии почти все епископские кафедры провинции были переданы итальянцам. Последние здесь даже не появлялись, осуществляя власть через викариев, полностью от них зависимых. Возможно, поэтому Евгений и объявил анафему: англичане, раздавшие итальянцам такие жирные куски, потребовали помощи… И папский престол не смог отказать.

«Что ж, вам же хуже!» – усмехнулся Наполеон. Но просчитался. Он недооценил жажду богатства у духовенства. Из Кана, Алансона, Э, Байе, Мортена, Шербура, Кутанса стали поступать сообщения об открывающихся храмах, о возобновлении служб. «Священные отряды» дойти не успели, отнимать землю было уже не у кого. Викарии, аббаты легко предавали своих итальянских господ, лишь бы сберечь богатства.

Наполеон все-таки подпортил им жизнь. Поскольку не менее трехсот клириков провинции лишились своих приходов, аббатств и диоцезов, нужно было поставить кого-то на их места. Начались перестановки, священникам приказывали переходить с прикормленных мест в те, которые остались практически без доходов. И едва кто-то отказывался – у него сразу изымались земли. Священники поняли, что попали в мягкие, но неотвратимые жернова. Те, кто имел связи – спешно покидали Нормандию, надеясь пристроиться в других диоцезах. А вот некоторые молодые, лишенные связей, даже увидели в этом карьерные возможности. В конце концов, обдирать прихожан за проведение обрядов им никто не запрещал. И церковная десятина никуда не делась.

Кадровые вопросы требовали активного погружения, которое Наполеон позволить себе не мог. Поэтому он все-таки принудил Жиля Дешана занять должность архиепископа Руана. Разумеется, ни о каком согласии папы тут не могло идти и речи, но генерал пообещал, что привезет согласи короля (а такая практика во Франции уже имелась). Конечно, Дешан был слишком мягким для этой должности, но за его правым плечом серой тенью стоял Токеток, который мог любого заставить присесть в трепете. Одними словами.

Церковный кризис в Нормандии только-только начал утрясаться, когда из типографии Иля в мир полетели сотни антипапских прокламаций. И это был взрыв. Восьмистраничные книжки с провокационной обложкой читали в каждой таверне, в каждой церкви, в каждом богатом доме. Специальные гонцы-распространители повезли тяжелые сумки с кипами тетрадок на восток – в Шампань, на юг – в Анжу и Бретань, на север – в Пикардию. Куда уж там они дальше пойдут – это уже жизнь решит сама.

Печатник Кошон продолжал допечатывать тираж, но уже только на шести станках. А на других десяти набирали новые тексты. Наполеон лично попросил Нешамана изложить свои знаменитые проповеди на бумаге. О значимости Библии на родном языке, о равном значении любой души для Бога, о нестяжательстве духовенства и так далее. Но кратко, в виде тезисов. С отсылками к Священному Писанию. Это уже будут одностраничные листовки, которые можно приколотить на любую дверь (прежде всего, дверь церкви – да, генерал кое-что помнил из истории Реформации).

Новые листовки ударят уже не по верхушке, а по всей церковной организации. Наполеон намерен был подвести всех к мысли, что папская церковь нагло присвоила себе роль посредника с Богом. Причем, монопольного посредника. И предложить всем желающим эту монополию разрушить.

В этой тяжелой борьбе важно было как можно скорее «раскрыть объятья» рыцарству и объединиться с ним. В списке Кардака накопилось уже внушительное количество небольших фьефов, которые могли осчастливить несколько сотен рыцарей (или несколько десятков оставшихся без наследства баронетов). Да, не слишком много. Но тут важен пример. Важно, что тысячи обезземеливающихся феодалов увидят перспективу в войне с папством. Папством, которое так ужасно очернили в недавней прокламации. А герцоги и графы задумаются: тогда у крупных церковных владений можно отнять уже более доходные куски?

Правда, это уже не в Нормандии.

Так что, с Кардаковым списком фьефов Наполеон и направился к Жанне, которую не видел все эти кризисные недели.

Раз, и два, и три он просился к Деве на прием, но ему неизменно отвечали, что та принять не может. Наконец, взбесившись, генерал прорвался к ней силой, причем, рыцари (на диво) не оказывали генералу настоящего сопротивления. Они сами пребывали в какой-то растерянности. И вскоре Наполеон понял, почему.

Жанна д’Арк лежала на смятой постели в женской (!) и такой же измятой одежде. Женщина, почти не мигая, смотрела в потолок. Руки ее безвольно лежали на груди.

Не хватало только свечки.

– Уйдите, – глухо сказала она, не поворачивая головы. – Я прошу вас.

Глава 19

Разумеется, Наполеон Орлеанскую Деву не послушался. Наоборот, он даже воодушевился: никогда еще ему не довелось видеть Жанна д’Арк в таком… «разобранном» состоянии. Обычно, вокруг Девы сиял незримый непробиваемый щит. Даже тогда, когда он увидел ее впервые в темнице. Сейчас же душевная броня явно дала трещину. Значит, легче будет пробиться внутрь.

– Я вижу, вас сильно задели слова этого венецианского подлеца, – с нарочитой небрежностью бросил он.

– Прекратите! – не выкрикнула, а скорее простонала Жанна. Она убрала руки с груди и закрыла ими уши. – Пожалуйста, не мучьте меня своими речами!

– Вы меня пугаете, демуазель, – скатился генерал на официальный тон. – Неужто вы поверили в слова этого гаденыша о том, что моими устами говорит сам Сатана, и все мы тут сеем ересь…

– Не надо, умоляю!

– Жанна, – Наполеон сжалился над несчастной женщиной, у которой выбили почву из под ног. Он взял за спинку тяжелый дубовый стул и поволок его к постели. Жуткий скрежет пробьется в сколь угодно плотно зажатые уши. – Я не узнаю вас. Несколько месяцев вам в лицо бросали, что вы ведьма, что вы служите Сатане. И это тоже были официальные представители Церкви. Почему тогда вы не валялись с заплаканными глазами?

– Но это же папа… Наместник Петра. Глава Вселенской церкви…

– Вот! Ну, какая она вселенская? Просто напялили титул. Есть патриарх в Константинополе, есть христиане в далекой Абиссинии, знать не знающие вашего папу… Господи, да о чем я! Есть великий пресвитер Иоанн! Ваш папа (что нынешний, что все прошлые) просто избран конклавом таких же самозванцев в красных рясах. Вы были уже большой девочкой и наверняка слышали, что много лет правили сразу три понтифика. Всех равно избрали, все равно заявляли о своей истинной власти, все говорили от имени Вселенной… Ну, разве не смешно?

Жанне всё еще было не смешно. Но она, хотя бы, повернула лицо к Наполеону.

– Дорогая, вам в лицо бросили снова, что вы ведьма. Что говорит на это ваше сердце? Что говорит ваш разум?

– Он просто уничтожен, – прошептала Жанна. – Всё, во что я верила…

– Именно! Верили! Что важнее: ваш крестик на груди или ваша вера?

Жанна испуганно положила правую руку на грудь. Промолчала.

– Что важнее: церковь или вера? Папская булла или вера?

Дева смотрела на Наполеона тревожно. Глаза ее метались со страхом и надеждой.

– Да что вы всё молчите? – не выдержал генерал. – Всегда важнее вера. И только она. Она была и до папской буллы и до самого первого понтифика; до любых церквей и крестов! Был Бог, были первые люди – и была вера. Неужели в этом может быть сомнение?

– Нет, – тихо согласилась Дева.

– Вас привела на этот путь вера. Вы услышали зов своей душой, своим сердцем. Точно также и я ответил на зов человека, своей чистотой многократно превосходящего любого из ваших пап. Так разве может ЭТО отменить какая-то бумажка, накаляканная людьми, всего лишь захватившими право говорить от имени Бога⁈

Теперь он кричал в нее, старательно и убедительно изображая гнев. Вывести из равновесия, расшевелить раздавленный разум. Пробудить в ней веру в себя.

– То, что вы говорите о Церкви – страшно…

– Я понимаю, Жанна. И поверьте, я бы и дальше молчал, если бы чёртов Евгений не решился уничтожить наше дело. Мы – Пресвитерианцы – чужие в вашей земле. И я по опыту знаю, что ломать чужой местный уклад – дело неблагодарное. Вы привыкли так жить, вам кажется это нормой. А моим людям это странно видеть. Странно, что люди, наставляющие всех в доброте и бескорыстии – захватили себе самые большие богатства. Люди, говорящие «не убий», сами надевают доспехи и идут в бой, словно, они не пастыри душ, а обычные рыцари. А уж про ваших пап мы наслушались такого… Я верю, что среди вашего духовенства имеются по-настоящему святые люди. Взять, к примеру, хоть, нашего Жиля Дешана. Но я (и не я один) считаем, что свою святость, свое право учить вере каждый поп должен доказать! Лично! А у вас же кто-то заплатил папе – и стал кардиналом. Кто-то заплатил кардиналу и стал архиепископом. Архиепископу платят за епископский диоцез, тот уже стрижет аббатов – и так до мелких приходов. В итоге выстроилась целая система, где толпа грешников принуждает называть их святыми отцами. И заявляет, что только они могут учить вере. Они потому так и строги к любому свободомыслию, что боятся потерять место у сытного корыта!

Жанна уже сидела.

– Эти люди заявляют, что не они, а вы и я – грешники и еретики. Мы идем по пути чистой веры, но клеймят нас!

– Я… – Дева смешалась. – А как бы вы желали это… исправить?

– На самом деле, всё просто. Надо забрать у Церкви всё! Не ради наживы и обогащения. Забрать у нее то, что жаждут алчные и грешные – и тогда останутся лишь истинно верующие священники. Как раз те, кто имеет права говорить: не убий, не возжелай и возлюби ближнего своего.

Жанна покачала головой. Она сидела на краю постели, как птица: уперлась руками в край, задрала плечи до ушей, а ноги ее безвольно висели, не доставая до каменного пола. Великая воительница совершенно утратила магию своего образа и смотрела в пустоту. Будто, и не слыша слов главнокомандующего Пресвитерианцев.

– А что говорит Его Величество? – не поворачивая головы, спросила она.

Это был плохой вопрос. Потому что чертов король Карл не говорил ничего. Выжидал. Что было, в общем-то, очень даже в стиле этого французского монарха со сложной судьбой. Он привык выжидать. Только вот у Жанны, кажется, это последняя надежда; в короле она души не чаяла.

– Молчит Его Чёртово Величество, – неожиданно для себя самого зло бросил Наполеон. – Он снова бросил тебя, Жанна. Как и в 30-м году в Компьене. Не надейся на него.

Дева резко повернулась к нему – глаза полны слёз.

– Я не буду вам утирать сопли, демуазель, – генерал склонил голову в еле заметном поклоне. – Вы слишком сильны для этого, а я вас очень уважаю. Побудьте наедине с собой, подумайте. Ваше дело; дело, ниспосланное вам свыше, пытаются уничтожить. Негодяи бьют ножом в спину, а подлецы норовят отсидеться в тени. Как говорится, маски сброшены. Чем хороши подобные времена – они показывают людей. Кто чего стоит. Подумайте об этом. И не забывайте слова, что говорил вам мой бригадир: вы – для Франции. Сегодня вы нужны ей, как никогда.

Откланявшись, злой, как голодный пёс, Наполеон покинул покои Орлеанской Девы. Поскольку дело оставалось несделанным, он принялся искать помощников Жанны. Почему-то обговаривать меркантильные дела наделения рыцарей землей с Бастардом ему обсуждать не хотелось. По счастью, стража замка первым делом предложила проводить его к Бодрикуру. Капитан Робер де Бодрикур (отпросившись у своего сюзерена Рене Доброго) плотно обосновался в свите Орлеанской Девы. Собственных войск у него было мало: около сотни копий из Бара и Шампани, да несколько сот наёмной пехоты. Но советником Жанны д’Арк Робер был далеко не последним.

Наполеон разложил перед капитаном списки конфискованных земель, развернул карту с пометками – и идея Бодрикуру сразу понравилась. Он обещал обсудить ее с остальными командирами и попытаться достучаться до Жанны.

Наполеон решил не ждать, чем там закончится дело. Нужно было бить врага, пока он не опомнился. Весна уже начала потихоньку воевать с зимой – так что можно было устроить и небольшой поход. Тем более, цель имелась и совсем недалеко.

Епископство Бове располагалось на стыке Нормандии, Пикардии и Иль-де-Франса. Это было уже внушительное владение, вполне себе размером с неплохое графство (епископов Бове даже приравняли к графскому титулу), а главное – совершенно самостоятельное. Более того, бовэсские епископы входили в круг высшей аристократии, которые получили право официально участвовать в коронации правителей Франции.

Последним епископом Бове был Пьер Кошон, руководивший судом над Жанной д’Арк – так что повод продемонстрировать недовольство имелся. Поскольку этот негодяй по-прежнему томился в темнице Руана, то, кажется, он и продолжал занимать этот пост.

Поскольку земли Бове не считались владением Пресвитерианцев (хотя, по договоренности с королем Наполеон считал их своей зоной контроля), то в нём церкви не закрывали, а людей «благодати» не лишали. Так что теперь не пройдет вариант «возвращение храмов прихожанам». Нет, это будет прямой и жёсткий удар по одному из доходнейших владений Католической Церкви. Во Франции – так уж точно.

В поход собрали более четырех тысяч человек. Кроме неизменной кавалерии и гренадеров, размять косточки отправились Дуболомы – требовалось обкатать в бою новые мушкетерские роты. Также захватили новые пушки. Здесь, во Франции, Наполеон понял, что одних четырехфунтовых орудий уже маловато. И осенью его мастера разработали проект двенадцатифунтовки – самой крупной полевой пушки по системе Грибоваля.

Когда-то давно, еще на Цусиме, генерал сам научил китайских и корейских литейщиков делать настоящую артиллерию. Тогда он только-только попал в новый мир и мог легко по памяти изобразить точнейший чертеж. Тогда он, наверное, мог бы это сделать с закрытыми глазами – годы учебы дали свои плоды. Проблема имелась только одна – отсутствие точных измерительных приборов. Теперь же, 13 лет спустя, забылось многое. Зато мастера его приобрели уже такой опыт, что сами – по поставленной задаче и примерному описанию – разработали чертеж двенадцатифунтового орудия. Которое так, конечно, не называлось.

Большая полевая пушка имела почти пять локтей в длину и 25 даней отличной артиллерийской бронзы (длина ствола 2,3 м, вес – 986 кг, калибр – 151 мм – прим. автора). Такую тушу тащила уже четверка лошадей, еще пара – зарядный ящик к ней. Всего за зиму Ван Чжоли успел отлить и пристрелять восемь больших пушек. Жутко медленно волочились они по еще (слава богу!) не размокшей французской земле. Но, по счастью, идти недалеко.

Епископские гарнизоны, конечно же, не решились противостоять такому воинству. Даже несмотря на то, что Церковь явно готовилась к противостоянию, и, как могла, укрепила епископство, стоявшее на границе с Нормандией. Новые двенадцатифунтовки лупили по стенам с мощью, сравнимой с самыми крупными бомбардами, да еще с такого расстояния, что даже самые мощные луки не могли ответить.

После первых двух замков, взятых практически сходу, из остальных укреплений все гарнизоны сразу начали отводить в Бове. Где, видимо, сторонники епископа в отчаянии решили держать последний рубеж обороны. Наполеон тоже поспешил к столице, даже конницу Ариты выслал вперед (чтобы враг не успел сбежать куда подальше). А еще во всех замках и поместьях оставлял свои небольшие гарнизоны с обязательными активистами Токетока во главе. Аналогичные отряды рассылались по сторонам – всюду, где имелась хоть небольшая церковь.

Сам Токеток остался дома. Даже не в Иле, а в Руане. Нешаману генерал поручил приглядывать за Жанной д’Арк и потихоньку вливать ей в уши свои взгляды на христианство. Примерно с этой же целью там же был оставлен и Гванук. Неожиданно О весьма неплохо вправил Деве мозги, показав разницу между честолюбием и чувством долга. Парень, оказывается, неплохо понял натуру великой воительницы.

«Вот пусть оба и выводят Деву из ее личной драмы».

Бове, несмотря на солидный пояс укреплений, взяли за три дня. Почти тысяча защитников, которых удалось наскрести со всего епископства, не оказала сколько-нибудь серьезного сопротивления. Наемники начали повально сдаваться, едва Пресвитерианцы расковыряли стены и поникли внутрь. И вот тут Наполеон начал спектакль, который задумывал еще в Иле.

Все-таки, как ни крути, а захват Бове – это именно захват. Настоящее завоевание, да еще и церковных земель. Надо как-то показать себя… хорошо! И Пресвитериацны постарались на славу. За пару дней, все владения епископата были перерыты сверху донизу. Ранее разосланные по епархии отряды также везли с мест все найденные богатства. И всё это – всё до последнего су, да еще вдовесок с обилием предметов роскоши – Наполеон вывалил прямо на городской площади. На всеобщее обозрение.

А надо сказать, богатств этих нашлось в изобилии. Бовэсские епископы «чахли» над десятками сундуков с серебром и даже златом. И это – не говоря об утопающей в драгметаллах и драгкамнях церковной атрибутике. Последнее Наполеон, конечно, не стал вываливать на площади, но и без золотых крестов богатства местного клира поражали. В Нормандии с подобным еще не приходилось сталкиваться.

А рядом стояли захваченные в плен местные иерархи – викарий, коадъютор, прелаты, аббаты и прочие – в максимально роскошных далматиках, орнатах; увешанные драгоценными крестами, цепями, перстнями и прочим. Они стояли на помосте большую часть дня, и практически всё это время их отчитывал рослый монах Одоранн. Брат Одоранн обвинял их во всех семи грехах, читал наставления о бессребреничестве, кроткости, любви к простым людям. Три раза в день клириков кормили – простой водой и черствым хлебом – и на это зрелище народ сбегался смотреть не меньше, чем на сундуки с серебром.

Одоранн был из особой категории духовенства. Когда сытую верхушку почти по всей Нормандии изгнали прочь, наверх полезли не только молодые амбиционные карьеристы без связей, но и искренне верующие. Такие в Церкви тоже были всегда. Но всегда эти наивные моралисты оставались в самом низу иерархии. Теперь же на землях Пресвитерианцев стали открыто вещать то, во что они верили. И такие люди стали активно приходить к Токетоку. Брат Одоранн был как раз из искренних. Почти 10 лет он провел в бенедиктинском монастыре. Орден, конечно, не нищенствующий, но аскетизм там вполне приветствовался. К тому же, бенедиктинцы не имеют строгой иерархии и издавна избирали свое руководство. С папами тоже сильно не дружили, те больше делали ставку на францисканцев и доминиканцев.

Именно Одоранну предстоит заняться выстраиванием новой церковной организации в епархии. Конечно, при поддержке трёх рот Конного полка Ариты. Выстраивать на тех самых бенедиктинских принципах децентрализации; главное, чтобы священники служили не ради обогащения, а ради людей.

…После двухдневного первого акта спектакля, начался второй. Наполеон собрал горожан вместе со всем руководством из ратуши. Брат Одоранн в красках описал, сколько и чего было найдено в кладовых епископства, и как, при этом живет народ в Бове (истории о нуждающихся, которым Церковь не оказала помощь, также два дня старательно собирались). И тут вперед выступил сам генерал и на глазах у пленных клириков принялся раздавать деньги!

Тут, конечно, было бы красиво кидать серебро в толпу – и дешевле, и эффектнее. Но Наполеон по-прежнему оставался скаредным и терпеть не мог пустых трат. Поэтому деньги выделялись адресно и целенаправленно. Ратуша получила, наверное, тысячу ливров на различные благотворительные и строительные нужды. Еще большую помощь оказывали простым горожанам, а также был составлен подробный список с поселениями епархии, куда также отправляли небольшие суммы.

Создавалось полное ощущение, что Пресвитерианцы (а точнее, «генерал Луи» своей рукой) раздал народу епархии всё, что захапали себе епископы Бове. Это, конечно, не совсем правда. Немало ценностей (в товарах, в ювелирных изделиях) отправятся в Иль – война должна приносить доход! Но знать об этом всем не следует.

В завершении представления все пленные священники были переодеты в простые и грубые рясы, опоясаны толстыми веревками. Каждому дали по котомке с черствым хлебом и по ослику. Усадили верхом и вежливо, но настойчиво выпроводили из Бове. Отправили прямиком к нечестивому папе, чтобы в пути очистились и приобщились к истинному аскетичному христианству.

Один из помощников Кошона-печатника всё увиденное подробно записал – и Наполеон в тот же день отправил его с надежным эскортом в Иль. Нужно, чтобы как можно скорее в типографии вышел новый выпуск «Друга Франции», полностью посвященный Бове. Рассказ о героическом штурме – только ради изюминки. Потом долгое и сочное описание богатств епископов, которые те копили в подвалах, вместо того, чтобы заботиться о народе. В колонке – несколько ярких историй страданий простых людей. В конце – красочный рассказ о раздаче богатств Пресвитерианцами и смешное описание «исправления» папских прихвостней. Пусть все видят, как много «вкусного» можно отнять у епископов.

В городке пришлось задержаться еще на несколько дней: нужно было «перевести» местное городское руководство на «Городской Кодекс». Саму епархию Наполеон решил переименовать в графство и подарить Орлеанскому Бастарду. Сделать приятное ближайшему помощнику Девы (и ей самой). А то титулов у него хватало, а реальных земель не имелось. Жирный кусок – после такого уже все поймут, что предлагают Пресвитерианцы миру.

Менее чем через неделю Армия стремительно загрузилась добычей и поспешила домой.

Глава 20

– А газету? Газету уже выпустили? – генерал Ли вместо приветствия Гванука чуть ли не за грудки схватил.

– Да… Да! – бригадир невольно отпрянул. – Вчера уже это… фальцевали. Вот-вот на продажу пойдет.

– Кошон увеличил тираж, как я просил? – нахмурился сиятельный.

– Вроде бы… – неуверенно пожал плечами Гванук. – Ты это лучше у него спроси.

– А у тебя нет этого номера?

Проклятье! Бригадир О нехотя вытащил из-за пояса сложенные листки «Друга Франции», которые моментально словно смерч вырвал из его руки.

Вообще-то Гванук хотел отвезти этот номер Жанне. Специально выудил у Кошона еще пахнущий краской экземпляр. Надеялся, что свежая газета, которую все ждали с нетерпением, поднимет Деве настроение. К тому же, отличный повод сбежать от должностных обязанностей. Все-таки генерал сам велел ему лично поднимать дух великой воительницы – а разве может быть приказ приятнее?

Гванук много времени проводил с Жанной. Отношения их стали очень теплыми. И, хотя, О не видел признаков женской симпатии в отношении себя – его это не сильно расстраивало. Жанна ни с кем не вела себя, как женщина. А значит, он не плетется в хвосте этой гонки. Встречи их были противоречивы: Гванук наслаждался даже простым общением с Девой, но, едва уходил – у него всё клокотало в груди от невозможности прижать Её к себе, стиснуть в жадных объятьях. Однако, проходила ночь – и он снова рвался в Руан! Просто смотреть на Неё, болтать дружески – даже это уже немало.

Но сегодня планы пошли прахом. С утра стало известно, что Армия вот-вот подойдет,так что пришлось оставаться в Руане. Ждать. Как-никак он снова комендант. И встреча четырех тысяч возвращающихся из похода солдат – его работа. Довольно трудная. Весь остаток дня был убит на то, чтобы поменять списки снабжения, запустить неиспользуемые кухни, заказать дополнительные поставки дров, пересмотреть графики караулов – куча мелких и безумно скучных задач! А на следующий день отдохнувший генерал Ли объявил заседание штаба.