Текст книги "Мама на замену (СИ)"
Автор книги: Варя Нуан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)
Глава 25.
– Опусти ручку на стол и перестань крошить графит, Никита.
Парень вздрагивает, замирая над белым листом тетради. На часах ровно шестнадцать пятнадцать. Четырнадцатое ноября. За окном висит тяжелая муть ранних ноябрьских сумерек, мокрый снег хлещет по отливу с глухим шорохом.
– Вы опять смотрите на меня этим ментовским взглядом, Вера Сергеевна.
– Я смотрю на твой черновик. Здесь ошибка в раскрытии формулы косинуса двойного угла.
– Да плевать мне на двойной угол!
Он швыряет карандаш в угол дубового стола. Деревянный обломок отскакивает от полировки, падает на паркет. Никита откидывается на спинку стула, скрещивая руки на впалой груди. Под глазами залегли темные круги, но лицо спокойное, взрослое. Дикая, звериная пена спала.
– Вы с ним сговорились? – спрашивает он прямо, глядя мне в переносицу.
– С кем?
– С отцом.
– Илья Владимирович выполняет условия договора: обеспечивает оплату и не появляется в квартире во время наших занятий.
– Он не орал на меня позавчера, – парень подается вперед, вглядываясь в мои глаза с упрямой настойчивостью. – Понимаете? Пришел в игровой клуб, встал столбом, выслушал весь мой мат. Потом купил пиццу. Сидел со мной полночи над теоремой косинусов. Надел дурацкие очки, читал по слогам. Это вы ему мозги вправили?
– Твой отец взрослый человек, Никита. Он сам принимает решения.
– Врете. Он делает всё, чтобы вы не ушли.
– Я уйду первого декабря. Ровно в тот момент, когда комиссия поставит оценку за твой экзаменационный лист.
Никита замирает. Взгляд темнеет, челюсть судорожно сжимается.
– Вы реально свалите? Даже чай пить не останетесь?
– Я прихожу работать. Чай пьют с близкими.
– А мы вам чужие?
– Абсолютно.
Слова бьют наотмашь, ровно, без колебаний. Никакой жалости. Никаких мягких интонаций. Парень должен усвоить эту границу костями. Если дать слабину сейчас – он снова начнет строить воздушные замки, цепляясь за меня как за спасательный плот.
Никита медленно опускает руки на колени. Пальцы сжимаются в кулаки:
– Значит, вам похрен. Сдам я этот чертов срез или вылечу со справкой за восемь классов.
– Мне важен профессиональный результат моей подготовки. Твоя дальнейшая судьба находится в твоих руках и в руках твоего отца.
– Вы жестокая.
– Я учитель.
– Мама говорила так же. «Никитка, каждый должен отвечать за себя сам». А потом собрала шмотки и укатила в Майами к своему альфонсу.
– Твоя мать предала тебя и сбежала от ответственности. Я сижу напротив тебя на оплаченном стуле и требую выучить тригонометрические формулы. Чувствуешь разницу?
Он молчит целую минуту. В комнате слышно мерное тиканье настенных часов. Секундная стрелка отсчитывает время нашей изоляции. Парень дышит глубоко, медленно, переваривая услышанное. Ярость больше не душит его – она оседает на дно, превращаясь в холодное упрямство.
– Чувствую, – роняет он глухо.
– Тогда бери карандаш. Формула синуса суммы двух углов.
Никита наклоняется, поднимает с пола обломок графита. Придвигает к себе синюю общую тетрадь. Линии ложатся четко: произведение синуса на косинус плюс произведение косинуса на синус. Рука твердая, нажим ровный.
– Дальше, – командую сухо.
– Заменяем аргументы на известные значения. Пи на шесть – это тридцать градусов. Синус равен одной второй.
– Косинус?
– Корень из трех на два.
– Считай результат.
Он считает в уме, шевеля губами. Логика работает без сбоев. Врожденная математическая интуиция вытаскивает сложнейшие преобразования из хаоса запущенной программы.
– Получается единица, деленная на корень из двух. Избавляемся от иррациональности в знаменателе. Корень из двух на два.
– Ответ верный.
Никита поднимает голову. В глазах мелькает короткая, робкая вспышка гордости, которую он тут же прячет под насупленными бровями:
– Отец сказал, вы отказались от тройного тарифа.
– Моя ставка фиксирована договором лицея.
– Почему? Он бы отвалил сколько угодно. Хоть миллион за занятие.
– Потому что я не продаюсь, Никита. Ни за миллион, ни за красивую жизнь в элитном жилом комплексе. Я беру деньги исключительно за передачу знаний.
– Он пялится на вас, когда вы уходите. Стоит в холле, жрет глазами вашу спину.
– Это проблемы твоего отца. Он держит дистанцию два метра. Этого достаточно.
– А вы?
– Что я?
– Вы тоже пялитесь на него, когда он не видит.
Мое сердце пропускает глухой удар о ребра. Кровь приливает к скулам горячей волной. В памяти вспыхивает темный вагончик на набережной: его широкая грудь под брезентовой курткой, шершавые горячие пальцы, задирающие край моей юбки, тяжелый стояк, упирающийся в мой живот сквозь ткань белья. Мужчина до сих пор стоит перед глазами, выворачивая нутро запретным голодом.
Держу лицо. Ни один мускул не дрогнет:
– Не выдумывай ерунды, Грачёв. Десятый номер. Уравнение с параметром.
– Я не слепой, Вера Сергеевна, – он кривит рот, но в голосе больше нет прежней злобы. – Вы оба держитесь из последних сил. Словно вас током ударит, если коснетесь друг друга.
– Десятый номер. Время идет.
Никита тяжело вздыхает, утыкаясь носом в сборник задач. Карандаш снова царапает клетку.
Оставшиеся двадцать минут проходят в плотной, напряженной тишине. Мы разбираем область допустимых значений, раскладываем квадратный трехчлен на множители, исследуем поведение корней на числовой прямой. Мальчик выкладывается полностью. Его мозг впитывает алгоритмы с поразительной скоростью.
В шестнадцать сорок пять я захлопываю синюю папку. Металлический замок щелкает с сухим звуком.
– Домашнее задание: номера сорок восемь и сорок девять. Проверю во вторник, девятнадцатого ноября.
– Я сделаю, – Никита закрывает тетрадь, аккуратно кладет ручку рядом.
Поднимаюсь со стула, беру пальто со спинки кресла. Натягиваю кашемир на плечи, застегиваю все пуговицы до самого горла. Прячу тело в привычную глухую броню.
Парень встает следом, провожает меня до двери комнаты. Останавливается у косяка, сунув руки в карманы спортивных штанов:
– Вера Сергеевна.
– Да?
– Вы правда не станете моей мамой?
Я оборачиваюсь в полумраке коридора. Вглядываюсь в его бледное, вытянувшееся лицо. В глазах больше нет мольбы. Там застыло тихое, взрослое понимание неотвратимости.
– Правда, Никита. Место твоей матери принадлежит только ей. Даже если она ушла. Я твой преподаватель. Я помогу тебе сдать экзамен и научу побеждать страх. Но жить эту жизнь ты будешь сам.
Он медленно кивает головой. Кадык судорожно дергается.
– Я понял.
– До вторника, Грачёв.
– До вторника.
Выхожу в просторный холл квартиры. В прихожей царит тишина. Пахнет свежесваренным кофе, табаком и дорогим мужским одеколоном.
Илья стоит у самого выхода, прислонившись широким плечом к зеркальной створке гардероба. Руки в карманах темных брюк, пиджак сброшен, ворот белой рубашки расстегнут. Он не делает шага навстречу. Держит выверенные два метра дистанции. Но его темные глаза горят из полумрака тяжелым, раскаленным огнем. Взгляд падает на мои губы, скользит по вырезу пальто, цепляет бедра. Физическое напряжение вибрирует в воздухе между нами, сгущаясь до духоты.
– Спасибо за урок, Вера Сергеевна, – произносит он низким, вибрирующим шепотом. Голос хрипит от сдерживаемой страсти.
– До свидания, Илья Владимирович.
Беру латунную ручку замка. Открываю тяжелую дверь, выхожу на лестничную клетку. Гранитные ступени уходят вниз.
Створка мягко захлопывается за моей спиной, отсекая этот дом, этих мужчин и опасное пламя, готовое спалить меня дотла.
Глава 26.
POV: Илья
– Ольгу вычеркни из головы, Никита. Она не приедет.
Сын резко тормозит посреди узкого коридора. Плечи под черной толстовкой деревенеют. Он медленно поворачивает голову. В глазах вспыхивает знакомый колючий блеск.
– Ты решил напомнить мне об этом в субботу утром? Чтобы аппетит испортить?
– Я хочу поговорить начистоту. Без посредников.
– С Верой поговори. Вы же мастера обсуждать мою сломанную психику.
– Вера ведет математику. Мы с тобой остаемся вдвоем.
Никита кривит сухие губы в ядовитой усмешке:
– Надо же. Прозрел. Дошло наконец, она на тебя даже не смотрит? В четверг стояла столбом, цедила слова сквозь зубы. Дистанция два метра.
– Оставь репетитора в покое. Речь идет о матери.
– Нет никакой матери! – парень срывается на крик, тыча пальцем в сторону входной двери. – Есть тетка в Калифорнии, написавшая мне «не могу»! Чего ты еще хочешь от меня услышать? Покаяния? Слезок?
– Я хочу знать правду. Ты продолжаешь ждать ее звонка?
– Пошел ты к черту со своей правдой.
Он делает резкое движение, проскакивает мимо меня к дверному проему своей спальни. Створка с глухим стуком встает на защелку.
Я остаюсь один в полумраке холла. На часах шестнадцатое ноября. Девять тридцать утра. В квартире стоит тяжелая, давящая тишина. Пахло остывшим растворимым кофе, табаком и сквозняком.
Прохожу на кухню. Мраморный остров пуст. Чистые тарелки сложены стопкой.
В груди ноет тупая пустота. Каждый раз, когда я пытаюсь подойти ближе, стена между нами становится выше. Он защищается нападением, закрывает двери, кусается. Точно загнанный в угол зверь.
«Ты боишься остаться в тишине», – звучат в ушах его слова из игрового зала.
Беру с подставки ручку с синей пастой. Выдергиваю из блокнота плотный прямоугольный лист. Бумага шуршит под пальцами.
Мысли путаются. На стройплощадке все предельно просто: есть график производства работ, есть допуски СНиП, есть штрафные санкции. Нарушил регламент – получил предписание. С людьми язык инструкций дает сбой.
Металл царапает поверхность. Пишу коротко, рубя фразы топором:
«Никита.
Я не умею говорить правильные вещи. Меня этому никто не учил.
Мать сделала свой выбор. Она предала нас обоих. Это факт, с ним придется жить дальше.
За подпол у бабки я буду виноват перед тобой до конца своих дней. Оправданий нет.
Одно знай твердо: я из этой квартиры никуда не уйду.
Обед на плите. Суп с фрикадельками. Поешь».
Перечитываю корявые строчки. Буквы пляшут от тяжелого нажима руки. Кажется глупостью. Взрослый сорокалетний мужик оставляет записочки собственному сыну под дверью. Позорище.
Сминаю край листа пальцами. Замираю.
Альтернатива проста: снова ворваться, выбить замок плечом, рявкнуть командным голосом, принудить к покорности. Получить новую порцию ненависти.
Аккуратно складываю лист пополам. Выхожу в темный коридор.
Подхожу к белой двери его комнаты. Наклоняюсь. Просовываю сложенную бумагу в узкую щель под порогом. Белый уголок скрывается внутри.
Разворачиваюсь, иду в гардеробную. Натягиваю рабочую куртку, застегиваю молнию до самого подбородка. Обуваю тяжелые ботинки.
– Я уехал на объект в Заречье до вечера, – бросаю в сторону закрытой спальни. – Дверь заперта на нижний замок.
Тишина. Ни шороха.
Спускаюсь на лифте в подземный паркинг. Дизель рабочего пикапа подхватывает обороты с глухим воем. Выезжаю под серый ноябрьский дождь со снегом.
На стройке день пролетает в грязи, криках и авралах. Мостовые опоры приняли третью партию арматуры. Главный инженер докладывает:
– Илья Владимирович, лаборатория выдала заключение по бетону. Прочность девяносто восемь процентов. Сдадим секцию вовремя.
– Контролируй укладку смеси. Без пустот.
– Понял.
Телефон в кармане куртки молчит весь день. Никаких звонков от завуча. Никаких сообщений от сына. Никаких весточек от Веры.
Она держит стальную дистанцию. Сказала: «Вторник, девятнадцатое ноября» – и пропала с радаров. Ни одного лишнего знака препинания. Ни одного намека. В памяти вспыхивают ее влажные губы у деревянной стены вагончика, ее приоткрытый рот, стон, сорвавшийся в поцелуй. Пальцы сами сжимаются в кулаки. Тянет к ней с сокрушительной силой. Злость, голод, чистое физическое влечение скручивают мышцы внизу живота тугим узлом.
«Терпи, Грачёв. Сначала пацан сдаст экзамен».
Возвращаюсь домой в девятом часу вечера.
Город залит алыми тормозными реками. Гололедица сковала эстакады.
Захожу в подъезд. Лифт поднимает меня на тринадцатый этаж.
Отпираю дверь квартиры ключом. В прихожей горит неяркий дежурный свет.
Обувь сына стоит на коврике. Рядом чисто.
Прохожу на кухню. Кастрюля с супом сдвинута на соседнюю конфорку. В раковине стоит пустая вымытая глубокая тарелка и ложка. Поел.
На мраморной столешнице острова прямо по центру лежит мой сложенный пополам белый лист.
Подхожу ближе. Беру бумагу в пальцы.
Снизу под моим корявым почерком черным маркером выведено две короткие кривые строчки:
«Суп был недосолен. Геометрию я сам решу».
Дыхание вырывается из груди глухим хриплым толчком. Медленно опускаю листок обратно на полированный камень.
Ответил. Не разорвал. Не сжег в раковине. Оставил ответ на столе.
Впервые за полтора года в этой проклятой бетонной коробке появился след живого диалога. Тонкая, едва заметная паутина связи.
Подхожу к двери его спальни. Из-под порога пробивается узкая полоска света. Слышно размеренное щелканье клавиш компьютерной мыши.
Не стучу. Не трогаю ручку.
Поворачиваюсь, иду к себе в кабинет.
До экзамена остается меньше двух недель.
Глава 27.
POV: Никита
– Лист со стола убрал, отец?
Останавливаюсь в проеме кухни. Руки засунуты в глубокие карманы черных штанов. Ступни стынут на холодном сером граните.
Отец вздрагивает, замирая над горячей сковородой. В руке деревянная лопатка. На плите яростно шкворчит яичница с помидорами. Восемнадцатое ноября. Понедельник. Семь утра. За узким окном черная зимняя мгла, облепленная тяжелыми комьями липкого снега.
– Лист лежит в моем ежедневнике, – отец поворачивает голову. На нем темные домашние брюки, серая тонкая футболка натягивается на мощных плечах. Лицо помятое, в уголках рта залегли резкие складки усталости. – Твой ответ я прочитал.
– И че?
– Соли добавь, если мало. Солонка на полке.
Делаю шаг к кухонному острову. Выдвигаю тяжелый стул, сажусь на жесткую кожу. Внутри все сжато в ледяной комок. Субботняя бумажка с его корявым почерком жгла пальцы два дня. «Я из этой квартиры никуда не уйду». «За подпол у бабки буду виноват до конца своих дней». Никаких соплей. Никаких дурацких извинений на коленях. Написал как отрезал.
Отец снимает сковороду с индукционной конфорки. Раскладывает жареные яйца по двум тарелкам. Одну двигает прямо ко мне. Пар пахнет жареным луком, черным перцем, оливковым маслом.
– Ешь, остынет.
– Сам ешь.
– Никита, возьми вилку. У тебя первый урок через сорок минут.
– Ты же обещал не командовать.
– Я предлагаю нормальный завтрак.
Беру вилку. Металл звенит о керамический край. Протыкаю желток. Густая желтая жижа растекается по белому фарфору. Сую кусок в рот, начинаю методично жевать. Горячо.
Отец садится напротив. Придвигает кружку с черным кофе, делает жадный глоток. Смотрит поверх моей макушки в темное стекло окна.
– Ты реально думаешь, я поверю твоей писанине? – бросаю я, проглатывая обжигающий кусок.
– Я написал факты.
– Факты? Ты бросил меня бабке, чтобы возить Ольгу по санаториям!
– Ольга резала вены, Никита. Понимаешь это слово?
– Понимаю! А меня в темный погреб кидали на всю ночь!
Отец опускает кружку на стол. Рука замирает. Пальцы белеют на суставах.
– Я не знал про подпол. Сказала бы – я сломал бы ей ребра в тот же день.
– Своей родной матери?
– Плевать, кому.
Он говорит ровно, тихим хриплым свистом. В глазах стоит звериная, глухая тьма. Мужчина не врет. Я чую ложь за версту – мать врала виртуозно, с улыбками, поцелуями, обещаниями привезти дорогущие кроссовки из столицы. Отец рубит сплеча. Уродливо. Грязно. Но прямо.
– Ты выгнал ее?
– Выгнал. Саквояж за порог выставил. Больше ноги ее здесь не будет.
– Она позвонит в опеку.
– Пусть звонит куда хочет. У меня адвокаты зубами рвут любых проверяющих.
Ковыряю остывающий желток вилкой. В горле дерет сухой ком. Лед трещит. Маленькая трещина ползет по мерзлой глыбе, отделявшей меня от этого человека последние три года.
– Вера завтра придет? – спрашиваю, уставившись в тарелку.
– Придет. В шестнадцать ноль-ноль. Вторник.
– Ты опять будешь торчать в прихожей? Дышать ей в вырез?
Отец тяжело переводит на меня тяжелый взгляд:
– Я буду на объекте до девяти вечера.
– Врешь ведь. Припрешься раньше. У тебя стояк на нее с порога начинается.
– Никита, фильтруй базар.
– А че фильтровать?! Я видел, ты жрал ее глазами в четверг! Она пальто натягивает, а тебя трясет от похоти!
– Она красивая баба, – роняет отец неожиданно спокойно, не отводя глаз. – Я живой мужик. Но она поставила границу: два метра. Я держу дистанцию.
Я замираю с куском хлеба в руке. Открываю рот, закрываю обратно. Признал. Вслух признал перед сыном, хочет чужую бабу. Без криков, без побоев, без лицемерных сказок про «мы просто коллеги».
– И ты… просто терпишь?
– Терплю. Ради тебя.
– Ради меня?
– Ты должен сдать этот срез комиссии первого декабря. Если я сорвусь, полезу к ней – она закроет папку, уйдет навсегда. Ты останешься один на один с комиссией департамента. Я не позволю тебе вылететь со справкой.
Слова впечатываются в череп. Дыхание сбивается. Взрослый, жесткий, привыкший ломать подчиненных мужик душит собственные животные аппетиты, запихивает свои яйца в кулак только ради того, я получил сраный аттестат за девятый класс.
– Она строгая, – сиплю в кружку с чаем. – Никаких поблажек. Говорит: «Я учитель, не мама».
– Она права.
– Ты тоже думаешь, Ольга не вернется?
Отец молчит секунд пять. Берет со стола пачку сигарет, крутит в пальцах, но не прикуривает.
– Не вернется, Никита. Никогда. Она нашла себе удобную сытую нору на теплом побережье. Дети в такую нору не помещаются.
– Знаю, – роняю глухо.
– Больно?
– Было больно. Сейчас выгорело.
– Привыкай. Предательство близких выжигает намертво. Зато шкура толще становится.
Отец поднимается из-за стола, убирает пустую сковороду в раковину. Включает кран. Вода с шипением бьет по тефлону.
– Я решил две задачи по геометрии вчера ночью, – говорю ему в широкую спину.
Отец замирает у мойки. Выключает воду. Медленно разворачивается:
– Номера сто двенадцать и сто тринадцать?
– Да. Теорема синусов сошлась. Ответ проверил по ключам в конце учебника.
В его темно-карих глазах вспыхивает короткая, острая искра. Он не улыбается во весь рот, не хлопает меня по плечу. Просто кивает:
– Покажи черновик.
Встаю, иду в спальню. Возвращаюсь с раскрытой синей тетрадью. Кладу на мрамор перед ним.
Отец натягивает очки на переносицу. Водит пальцем по строчкам. Губы шевелятся, повторяя формулы.
– Здесь пропорция верная. И радиус описанной окружности нашел точно. Молодец.
Слово «молодец» от него звучит тяжело, весомо, как отлитый из чугуна слиток. Не сюсюканье завуча. Мужская оценка проделанной работы.
– В гимназию пора, – смотрю на настенные часы. Без двадцати восемь.
– Одевайся. Подброшу до ворот.
– Сам дойду, снег пошел. Пешком полезно.
Отец опускает очки на грудь:
– Никита.
– Че?
– Спасибо за суп. В субботу.
– Он реально был недосолен, – ухмыляюсь уголком рта, поворачиваясь к выходу. – Купи нормальную морскую соль.
Иду в прихожую. Натягиваю куртку, завязываю шнурки на зимних ботинках. Хватаю рюкзак.
Сзади подходят тяжелые шаги. Отец протягивает мне связку ключей от квартиры:
– Держи дубликат. Свой ты потерял на набережной.
Беру холодный металл. Прячу в карман.
Толкаю входную дверь. Замок отщелкивается мягко.
Ступаю на лестничную площадку, бросаю взгляд под ноги. На сером граните возле порога белеет крошечный клочок плотной бумаги, очевидно выпавший из кармана отцовского пальто.
Наклоняюсь, подбираю.
На обрывке знакомым строгим почерком Веры черными чернилами выведено: «Арбитражный суд подтвердил мировое соглашение. Ваши счета разблокированы. Двадцать первого декабря я исчезну».
Глава 28.
POV: Илья
– Ты подобрал бумажку Веры у порога, сын?
Никита замирает у края кухонного острова. Среда, двадцать первое ноября. Семь утра. Серый рассвет едва пробивает грязные окна кухни. Паркет ледяной. На сковороде сохнет жареный бекон с хлебом.
– Подобрал, – он не оборачивается. Стоит спиной, натянув капюшон темной кофты на затылок. Пальцы сжимают эмалированную кружку с остывшим чаем. – Прочитал.
– И?
– Вы заключили с ней мировое соглашение в суде. Она вернет тебе доступ к счетам, снимет арест с техники. Двадцать первого декабря она свалит из этого дома насовсем.
– Верно, – опускаю нож на деревянную доску. Глухой стук стали. – Это юридическая формальность.
– Плевать я хотел на твои формальности. Ты заплатил ей отступные за старые долги перед ее отцом?
– Заплатил.
– А за уроки?
– Оплатил контракт лицея до копейки.
Никита поворачивается ко мне всем корпусом. Лицо сухое, скулы заострились. В глазах больше нет истеричного блеска. Там гудит ровная, тяжелая усталость.
– Она отработала вчерашний вторник по секундомеру, – говорит он тихо, глядя прямо в мои зрачки. – Ровно сорок пять минут. Проверила теорему синусов, заставила решить три примера на площади треугольников, расписалась в ведомости, натянула пальто. Даже воды не выпила.
– Она держит рамки.
– Она вычеркнула нас, пап.
Слово режет ребра изнутри. Горло стягивает спазмом.
– Мы наняли преподавателя, Никита. Она выполняет работу.
– Ты сам-то в это веришь?
– Верю.
– Пиздишь.
Никита садится на высокий деревянный стул. Придвигает тарелку. Берет вилку, с хрустом ломает поджаренный хлеб.
Мы едим в полной тишине. Слышно, как шуршит холодильник в углу, как капает вода из смесителя, как за окном тяжело буксует мусоровоз в снежной каше. Тишина не давит удушьем. Она висит между нами плотной серой завесой. Никто не хлопает ящиками, никто не швыряет кружки в мойку. Просто два мужика жуют сухой завтрак перед длинным рабочим днем.
Пальцы касаются керамического бока чашки с кофе. Смотрю на парня. Он больше не сутулится так отчаянно, как месяц назад. Но внутри него все еще сидит глубокая, незаживающая дыра.
– В субботу поедем за город, – роняю негромко, размешивая сахар ложкой.
Никита замирает с вилкой у рта:
– Куда?
– На дачу под Истру.
– Там снега по пояс. Дом не топили с прошлой зимы.
– Протопим. Дрова в сарае сухие, печь исправна. Запустим генератор, согреем баню.
– Зачем?
– Проветрить мозги. Ты сидишь в четырех стенах полгода. Глаза серые, кожи нормальной не осталось.
– У меня пробный срез первого декабря. Десять дней осталось.
– Возьмешь свои тетрадки с формулами. Вечером сядем у печки, прогоним все билеты.
Никита медленно опускает вилку на край фарфора. Взгляд буравит столешницу:
– Мы будем там вдвоем?
– Вдвоем.
– Без твоих прорабов? Без телефонных разборок по бетону?
– Я отключу рабочий мобильник на двое суток. Оставлю дежурный номер только Ларисе на случай аварии.
– А… она?
– Вера ведет группы в лицее по субботам. У нее своя жизнь.
Парень молчит. Перебирает пальцами край шерстяной толстовки. В темных зрачках шевелится сомнение, смешанное с робким, загнанным глубоко внутрь интересом.
– Там лыжи старые в гараже остались, – произносит он еле слышно, не поднимая головы. – Крепления, наверное, сгнили.
– Я купил новые пластиковые вчера. Лежат в багажнике пикапа. С ботинками твоего размера.
Он вскидывает брови. Уголок рта едва заметно дергается вверх:
– Подготовился, значит?
– Стараюсь.
– Ты на лыжах стоять не умеешь, пап. У тебя колени хрустят, как старые стропила.
– Зато ты летаешь. Покажешь класс.
Никита отодвигает пустую тарелку, вытирает губы бумажной салфеткой:
– Ладно. Поехали. Только мясо сам будешь мариновать. Магазинный шашлык – полное дерьмо.
– Куплю вырезку на рынке в пятницу вечером.
– И лука побольше. Без уксуса.
– Договорились.
Он поднимается со стула. Берет рюкзак с тумбы в коридоре, закидывает лямку на одно плечо.
– В гимназию пора.
– Подбросить?
– Сам дойду. До метро десять минут пешком, снег почти растаял.
– Никита.
Парень останавливается в дверном проеме, оборачиваясь через плечо:
– Чего?
– Сегодня в четыре у тебя урок с Верой.
– Помню.
– Я буду дома в пять. Стою в коридоре, внутрь не захожу.
– Да пофиг мне, где ты стоишь, пап. Главное – руки в карманах держи. Она резкая, врежет по яйцам – глазом не моргнет.
Он криво усмехается, толкает входную дверь, выходит на лестничную площадку. Замок мягко щелкает, отсекая шум лифта.
Я остаюсь на кухне.
Подхожу к раковине, открываю кран, смываю остатки жира с тарелок. Теплая вода бьет по костяшкам пальцев.
В груди впервые за долгие месяцы отпускает тугой железный обруч. Лед не просто треснул – он медленно тает под ногами. Парень согласился поехать со мной. Без криков, без хлопанья дверями, без условий. Сам выбрал остаться рядом.
Вытираю руки льняным полотенцем. Достаю из кармана брюк смартфон.
На экране светится входящее сообщение от Веры:
«Илья Владимирович. Сегодня, двадцать первое ноября, занятие переносится на шестнадцать тридцать по причине заседания кафедры. Прошу подтвердить присутствие ученика».
Пальцы ложатся на клавиатуру.
«Присутствие подтверждаю. Мы ждем вас».
Стираю слово «мы». Пишу сухо:
«Никита дома. Время согласовано».
Отправляю. Экран вспыхивает серой галочкой.
В памяти мгновенно оживает темный угол ее шеи, мокрый кашемир распахнутого пальто, ее горячий судорожный стон прямо мне в губы у дощатой стены вагончика. Внизу живота прокатывается тяжелая, тягучая волна жара. Тело горит от глухого, запертого на замок голода. Хочется приехать в лицей прямо сейчас, зажать ее в пустой аудитории у меловой доски, содрать этот строгий шерстяной костюм, войти глубоко, без прелюдий, заставить выгнуться на деревянной кафедре.
«Держи руки при себе, Грачёв. До первого декабря ты отец ученика».
Запихиваю телефон обратно в карман.
День на стройке проходит на взводе. Семнадцатый корпус монтирует перекрытия десятого этажа. Краны скрипят под порывами сырого ветра. Подписываю накладные, сверяю поставки арматуры, выбиваю скидку у поставщиков бетона. К четырем часам дня бросаю рабочий вагончик, сажусь за руль внедорожника.
Пробки сковывают Ленинградский проспект. Машины ползут черепашьим шагом сквозь мутную снежную жижу.
Подъезжаю к дому без двадцати пять.
Бросаю машину на гостевой стоянке у шлагбаума. Поднимаюсь на тринадцатый этаж.
Ключ мягко проворачивается в замке. Толкаю тяжелую дверь квартиры.
В прихожей пахнет морозным воздухом, сухой кожей и едва уловимым, горьким ароматом ее духов. На вешалке висит черное шерстяное пальто. Под ним стоят аккуратные кожаные сапоги на устойчивом каблуке.
В глубине коридора слышны тихие, размеренные голоса.
– Подставляй координаты вершины параболы, – звучит чистый, прохладный голос Веры. – Минус бэ, деленное на два а.
– Икс равен трем, – отзывается Никита. Спокойно. Без рычания. – Игрек равен минус четырем.
– Строй ветви.
Останавливаюсь в полумраке холла. Снимаю куртку, бесшумно вешаю на плечики. Стягиваю ботинки.
Прохожу по паркету к стеклянным дверям гостиной. Встаю у стены в двух метрах от проема комнаты сына. Руки глубоко в карманах брюк.
Они сидят рядом за широким дубовым столом.
Никита склонился над тетрадью, старательно вычерчивая координатную сетку очинненным карандашом. Вера сидит чуть сбоку. На ней темно-серый шерстяной свитер с высоким глухим воротом, обтягивающий грудь, узкая прямая юбка едва прикрывает колени. Волосы убраны в тяжелый гладкий узел на затылке. Тонкая шея обнажена.
Она чувствует мое присутствие спиной. Плечи едва заметно напрягаются.
Она медленно поворачивает голову в мою сторону.
Наши взгляды скрещиваются в полумраке коридора.
В ее серых гранитных глазах вспыхивает темное, опасное пламя. Взгляд касается моих губ, скользит по расстегнутому вороту рубашки, падает вниз к ремню. Зрачки расширяются. Грудь под свитером высоко вздымается. Она дышит тяжело, жадно. Между нашими телами вибрирует тот самый дикий, сокрушительный ток, готовый снести к чертям все стены, правила и договоры.
– Вера Сергеевна, я начертил, – подает голос Никита, тыча пальцем в бумагу. – Смотрите, парабола пересекает ось в двух точках.
Вера с усилием отрывает взгляд от моего лица. Сглатывает, моргает, возвращая маску абсолютного холода:
– Да. Теперь находи корни через дискриминант.
Она опускает руку на стол. Ее тонкие пальцы слегка подрагивают.
Я отступаю на полшага назад в темноту коридора. Челюсти сжаты до металлического хруста. Стоять здесь – чистая пытка. Но я выстою. Ради пацана. Ради нас обоих.
В семнадцать пятнадцать замок на ее кожаном портфеле сухо щелкает.
– На сегодня все, Никита. Домашнее задание: страница восемьдесят девять, четные номера. Встретимся в пятницу.
– До свидания, Вера Сергеевна.
Шелест страниц. Скрип ножек стула.
Она выходит в коридор, держа портфель перед собой. Идет ровно, собрано, глядя строго перед собой.
Подходит к зеркалу в прихожей. Снимает пальто с плечиков, набрасывает на плечи.
Я стою у консоли, не шевелясь. Ровно два метра дистанции. Ни сантиметром ближе.
– Спасибо за занятие, Вера Сергеевна.
Она застегивает пуговицы. Руки больше не дрожат. Лицо непроницаемое, фарфоровое.
– Пожалуйста, Илья Владимирович. Мальчик готов к срезу на семьдесят процентов. Если закрепит формулы на выходных – сдаст.
– Мы едем за город на субботу и воскресенье. На дачу.
Она замирает. Пальцы задерживаются на поясе пальто. В серых глазах мелькает короткая, теплая искра:
– Это правильное решение. Ему нужен воздух. И вы.
– Спасибо.
Она берется за латунную ручку входной двери, нажимает вниз. Створка мягко распахивается наружу, впуская шум лифтового холла.
Вера делает шаг за порог, оборачивается на секунду, глядя мне прямо в глаза:
– Не давите на него, Илья. Он старается.
– Не буду.
Она кивает, поворачивается и уходит к лифту. Двери кабины смыкаются с тихим звоном.
Закрываю замок на два оборота.
В прихожей остается густой запах миндаля и холода.
Поворачиваюсь к коридору. Никита стоит у стены своей комнаты, держа в руках сборник задач по геометрии:
– Ты удержался, пап. Не полез.
– Я обещал.
– Молодец, – парень усмехается уголком рта, пряча тетрадь за спину. – Пойдем мясо для субботы выбирать в приложении. А то опять купишь жилистую дрянь.
– Пойдем.
Мы проходим на кухню, садимся рядом за широкий стол, включая экран планшета.
