Текст книги "Мама на замену (СИ)"
Автор книги: Варя Нуан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
Глава 10.
POV: Илья
– Отойди от нее, пап.
Дверь спальни Никиты распахивается с глухим ударом о стенной упор. Полоса света падает прямо на паркет в прихожей. Парень стоит на пороге, сунув руки в карманы спортивных штанов, сверлит меня глазами.
Я медленно опускаю руки с деревянной филенки входной двери. Отступаю на полшага назад, освобождая Вере пространство. Воздух между нами остывает. Ее щеки горят, грудь ходит ходуном под тонким кардиганом, пуговица на вороте рубашки натянута до предела. Она моментально натягивает маску ледяной невозмутимости, поправляет сумку на плече.
– Никита, марш спать, – мой голос звучит глухо, хрипло от спертого дыхания. – На часы смотрел?
– Сам иди спать, – парень усмехается уголком рта, бросает быстрый косой взгляд на Веру. – Чего ты ее караулишь у выхода? Денег не хватило расплатиться?
– Замолчи, щенок.
– Никита, домашнее задание на четверг лежит на твоем столе, – Вера вмешивается резко, ее голос звенит металлом, разрезая наше рычание. – В четверг в шестнадцать ноль-ноль я проверю оба номера. Спокойной ночи.
Парень кривит губы, но спорить не решается:
– До четверга, Вера Сергеевна.
Он уходит к себе, тихо прикрывая дверь. Защелка замка не щелкает. Оставил щель. Слушает.
Вера нажимает на нажимную ручку входной двери. Замок отщелкивает язычок.
– Вера, постойте, – перехватываю край дубового полотна, удерживая створку.
Она оборачивается, вскидывая подбородок:
– Илья Владимирович, мы все обсудили. Лишние разговоры вредят учебному процессу.
– Я заплачу за переработку. Вы провели здесь лишний час.
– Я осталась по собственной инициативе. Подачки оставьте себе.
– Это не подачка, – делаю шаг ближе, понижая голос до вибрации в связках. – Мне нужен результат. Вы нужны здесь.
– Наше расписание утверждено. Два раза в неделю по академическому часу.
– Этого мало, – отрезаю я. – Парень только начал вылезать из ямы. Вы слышали, он спросил у вас в комнате? «Почему вы не ушли?» Он цепляется за вас, Вера.
– Он цепляется за стабильность. Создайте ее сами.
– Я строю дома, сдаю объекты, решаю проблемы сотен людей каждый день. С ним я бессилен.
– Потому работа – ваше удобное убежище от собственной семьи, Илья.
Она бьет наотмашь, глядя прямо в зрачки. Слова полосуют по живому. Женщина видит меня насквозь, вытаскивает наружу гниль, которую я старательно прятал за бетонными коробками элитных жилых комплексов.
– Вы останетесь подольше во вторник, – чеканю я, подавляя вспышку ярости. – Полтора астрономических часа. Минимум.
– Мой тариф…
– Двойная ставка сверху, – перебиваю я. – Наличными, на карту, перечислением на счет лицея – плевать. Вы остаетесь после урока, пьете чай, заставляете его говорить.
– Вы пытаетесь купить мое присутствие?
– Я покупаю шанс для сына сдать гребаную комиссию двадцатого декабря.
Вера замирает на пороге. Ветер с лестничной клетки шевелит пряди темных волос у ее виска. В серых глазах отражается расчет, сомнение, борьба профессионального холода с чем-то глубоким, опасным.
– Я подумаю над изменением регламента занятий. Но никаких чаепитий, Илья. Только алгебра.
Она выскальзывает за дверь, каблуки глухо стучат по граниту площадки.
Пятница, семнадцатое октября.
Утро на объекте в Заречье встречает ледяным дождем и матом прораба. Монолитная плита под третью секцию встала с перекосом на полтора сантиметра. Главный инженер мнется рядом, пряча глаза под каской:
– Илья Владимирович, тут арматурщики намудрили с шагом связки…
– Мне плевать, кто намудрил, – обрываю сухо, глядя на мокрый бетон. – Срезать нахрен. Залить заново за счет бригады. Срок – сорок восемь часов.
– Но это же бешеные убытки!
– Убытки будут, когда эта секция сложится пополам при сдаче госкомиссии. Работать.
Разворачиваюсь, иду к вагончику штаба строительства. Грязь чавкает под тяжелыми подошвами рабочих ботинок. Телефон в кармане разрывается звонками поставщиков, юристов, банка. Нажимаю отбой на каждом вызове. Внутри звенит тупая, тягучая пустота.
Работа всегда спасала. Тринадцать лет подряд я забивал рабочий календарь под завязку: планерки, тендеры, согласования в мэрии, приемки бетона в три часа ночи. Бетон не предает. Металл слушается чертежей. Там все подчинено законам физики: приложил усилие – получил конструкцию.
Дома физика трещала по швам.
Ольга ушла, бросив короткую записку на кухонном столе: «Ты женат на своих кранах, Илья. Живи с ними». Никита за полтора года превратился в ощетинившегося зверька, готового вцепиться в глотку за любое слово. Я приходил в пустую четырехкомнатную квартиру, садился в кабинете, открывал ноутбук, продолжал чертить, считать сметы, согласовывать бюджеты – лишь бы не слышать этой удушающей, мертвой тишины за стеной.
Убежище. Вера назвала это убежищем.
Дрянь. Умная, циничная, породистая дрянь.
Вхожу в вагончик, стряхиваю воду с плеч куртки. Открываю мобильное приложение банка. Нахожу реквизиты Веры.
Пальцы быстро набивают сумму. Тройная ставка за неделю вперед плюс компенсация за вчерашний вечер. Нажимаю подтверждение. Экран вспыхивает зеленой галочкой.
Через три минуты телефон отзывается вибрацией.
Короткое сообщение:
«Илья Владимирович, сумма превышает договорную в два раза. Отправляю излишек обратно».
Сжимаю смартфон в кулаке. Набираю номер, поднося аппарат к уху. Гудки идут длинные, вязкие. На третьем она снимает трубку:
– Да.
– Оставь деньги, Вера.
Ее голос в динамике звучит ровно, с легким шумом университетской аудитории на заднем плане:
– Я беру оплату по факту отработанных часов. Ваши финансовые манипуляции оставьте подрядчикам.
– Ты останешься подольше во вторник и четверг. Мне нужно, чтобы ты сидела с ним два часа.
– С какой целью? За два часа подросток теряет фокус внимания на формулах.
– Пусть теряет. Делайте перерывы. Говорите о нейтральных вещах.
– Вы хотите, чтобы я выполняла роль психолога?
– Я хочу, чтобы в моем доме был живой человек, когда я возвращаюсь с гребаной стройки!
Фраза срывается с языка раньше, успеваю поставить внутренний блок. Выдыхаю шумно, с хрипом, глядя в мутное стекло вагончика.
На том конце провода повисает тяжелая тишина. Ни шороха. Только ее размеренное, неглубокое дыхание.
– Вы платите за собственное спокойствие, Илья.
– Плачу. Какая разница, если у меня есть на это средства?
– Разница колоссальная. Зависимость растет с каждым траншем. Никита уже привыкает ждать меня как спасение. Вы подсаживаетесь на иллюзию порядка.
– Мне плевать на термины, Вера. Ты будешь здесь во вторник в четыре?
– Буду.
– До шести вечера?
Пауза длится целую вечность. Слышно, как шуршит бумага в ее руках.
– До половины шестого. Лишние деньги верну на ваш расчетный счет. До свидания, Илья Владимирович.
Короткие гудки отрезают связь.
Усмехаюсь, бросая телефон на чертежный стол. Согласилась. Продлила время на тридцать минут. Отступила на полшага назад под моим напором.
В шестнадцать сорок пять я выезжаю со стройки. Пятничные пробки сковывают проспект, алые реки стоп-сигналов уходят за горизонт. Дождь хлещет по стеклу, дворники размазывают серую жижу.
Домой добираюсь к восьми вечера.
В квартире пахнет жареной картошкой. На кухонной плите стоит сковорода, накрытая крышкой. На столе – чистая тарелка, вилка, салфетка.
Никита сидит на высоком стуле у острова, вперив взгляд в экран смартфона. На нем чистая футболка, наушник висит на одном ухе.
– Сам приготовил? – спрашиваю, снимая мокрое пальто в холле.
– Домработница приходила в три часа, оставила, – бурчит он, не поворачивая головы. – Там порция на двоих. Ешь, если хочешь.
Замираю у входа на кухню. Впервые за полтора года он говорит со мной без мата и не швыряет тарелки в раковину.
– Спасибо.
Мою руки, сажусь напротив. Накладываю картошку. Еда горячая, отдает укропом и луком. Никита продолжает листать ленту в телефоне. Пальцы двигаются быстро, механически.
– В школе все спокойно? – пробую прощупать почву.
– Нормально. Марина Сергеевна не лезла.
– Вера Сергеевна согласилась увеличить время уроков со следующей недели. Будет сидеть подольше.
Движение его пальца по экрану замирает. Парень медленно поднимает глаза. В темных зрачках вспыхивает острый, проницательный блеск:
– Ты ей доплатил?
– Я оплачиваю ее рабочее время, Никита.
– Ты купил ее, чтобы она торчала здесь, пока ты пропадаешь на объектах?
– Это делается для тебя. Чтобы ты закрыл хвосты по геометрии.
– Не ври мне, пап! – он с размаху опускает телефон на мрамор острова, стекло звонко бьется о камень. – Ты покупаешь ее для себя! Чтобы она сидела в твоей прихожей, чтобы ты пялился на ее задницу, когда она надевает сапоги! Думаешь, я забыл вчерашний вечер?!
– Никита, закрой рот.
– Не закрою! Ты выгнал маму, теперь хочешь притащить эту училку в ее спальню?!
– Ольга ушла сама! – мой голос срывается на рык, бью кулаком по столу. Тарелка подпрыгивает, вилка со звоном летит на пол. – Сколько раз тебе повторить, чтобы до твоих куриных мозгов дошло?! Она бросила тебя! Собрала сумку и улетела к чужому мужику!
Никита вскакивает со стула. Лицо белое как мел, губы трясутся, глаза горят диким, нечеловеческим огнем:
– Врешь! Ты выжил ее своими проверками! Ты душил ее так же, душишь меня!
– Я обеспечивал эту семью!
– Да пошел ты со своим обеспечением! – он выкрикивает слова прямо мне в лицо, тяжело дыша. – Вера никогда не ляжет под тебя! Слышишь?! Никогда! Она нормальная, она не продается за твои вонючие бабки!
Он разворачивается, срывается с места, бежит в коридор. Дверь его комнаты захлопывается с такой силой, вздрагивают картины на стенах.
Тишина обрушивается на меня бетонной плитой.
Опускаю голову на руки. Пальцы впиваются в волосы на затылке. Дышу рвано, сквозь стиснутые зубы. Ничего не изменилось. Один неверный шаг – и пацан снова превращается в сорвавшегося с цепи зверя. Стена стала еще выше.
Беру упавшую вилку с пола, кладу на край стола. Аппетит пропал начисто.
Иду в кабинет, включаю настольную лампу. Сажусь в кожаное кресло, открываю ноутбук со сметами. Экран слепит глаза синеватым светом. Буквы и цифры плывут перед глазами.
Мысли возвращаются к ней.
«Вы подсаживаетесь на иллюзию порядка, Илья».
Она права. Я впадаю в зависимость от этой женщины с каждым чертовым днем. Ее голос, ее холодный взгляд, ее тонкие пальцы на полях тетрадей сына – все это становится единственной точкой опоры в разваливающемся доме. Я хочу ее присутствия здесь физически. Хочу видеть ее пальто на вешалке, чувствовать запах горького миндаля в холле, слышать ее шаги по паркету.
Внезапно экран ноутбука тускнеет от входящего системного уведомления электронной почты.
Письмо от личного секретаря Ларисы с грифом высокой срочности:
«Илья Владимирович. Срочный запрос из департамента градостроительства по объекту «Набережная». Подрядчик по металлоконструкциям подал иск о расторжении договора. В приложении – копия судебного уведомления на имя Веры Сергеевны Кавериной в качестве третьей стороны по спорным активам холдинга».
Замираю. Медленно приближаю лицо к экрану.
Вера Каверина. Третья сторона в судебном иске против моей строительной компании.
Глава 11.
POV: Никита
– Ты опять пялишься в пустой экран, Грачёв.
Голос Веры хлещет холодом по воспаленным нервам. Она сидит напротив меня за полированным дубовым столом. Тонкий черный свитер плотно обтягивает острые плечи, подчеркивает изгиб высокой груди. Прямая спина. Глаза цвета мокрого гранита сканируют мое лицо с хирургической точностью.
– Экран не пустой, – огрызаюсь я, резко переворачивая смартфон стеклом на столешницу. Металл глухо бьется о дерево. – Мы тригонометрию закончили. Полтора часа высидели. Катитесь к себе.
– У нас осталось двадцать минут оплаченного отцом времени.
– Отец вам в рот смотрит, Вера Сергеевна. Заплатит, даже если вы просто подышите в трубку.
Вера медленно кладет тяжелую металлическую ручку на лист в клетку. Щелчок раздается сухо, гулко. Ни тени раздражения на бледном лице. Только брови чуть сдвигаются к переносице.
– Твой отец пытается откупиться деньгами от собственного бессилия. Ты делаешь абсолютно то же самое, закрываясь хамством. Вы поразительно одинаковые.
– Не смейте сравнивать меня с этим ублюдком! – рявкаю я, вжимая кулаки в колени под столом. Кости суставов белеют от напряжения. – Он держит всех за скотов. Думает, купил вас с потрохами.
– Меня невозможно купить, Никита. Мое внимание стоит ровно столько, сколько написано в договоре лицея.
– Да бросьте пороть чушь! – я резко подаюсь вперед всем телом, почти касаясь ее пальцев на раскрытой тетради. От нее пахнет горьким кедром, крепким черным кофе и холодным дождем. Запах въелся в стены моей комнаты, вытесняя застарелую пыль и затхлость. – Вы сидите здесь лишние полчаса! Зачем? Жалеете меня?
– Я не занимаюсь благотворительностью.
– Тогда почему сидите?!
– Потому что четырнадцатого числа ты ждал поездку.
Воздух моментально застревает в легких колючим комком. В горле вспыхивает резкая, удушливая сухость.
– Откуда… откуда вы знаете?
– Ты выронил черновик с датой на кухне. Твой отец нашел огрызок карандаша.
– Он рылся в моих вещах?! Скотина! Ненавижу!
– Он наступил на него у холодильника, Никита. Хватит искать врагов там, где лежит обычная человеческая растерянность. Кто должен был приехать четырнадцатого октября?
Я молчу. Челюсти стискиваются с такой силой, в ушах начинает звенеть тонкий противный писк. Пальцы судорожно комкают край засаленной толстовки. В висках стучит кровь. Я поклялся себе ни одной живой душе не говорить про Ольгу. Ни отцу, ни завучу, ни тем более этой породистой, ледяной училке, на которую пускает слюни Грачёв-старший.
– Она не приехала, – глухо роняю я в столешницу, чувствуя, как горят уши.
– Мать?
– Какая вам разница?
– Ты завалил три контрольные подряд, потому что караулил ее звонки.
– Она обещала! – я срываюсь на крик, бью кулаком по дубовому краю стола. Чернильница вздрагивает. – Обещала прилететь на гребаную премьеру спектакля в Москве! Писала в августе: «Никитка, увидимся в середине октября, я куплю нам билеты на теннис». Я выучил этот чертов параметр у доски! Решил сложнейшую систему уравнений! Написал ей прямо из класса: «Я получил четыре, ты прилетела?» Знаете, сделала эта тварь?
Вера не вздрагивает от моего крика. Смотрит прямо в глаза. Спокойно. Неподвижно.
– Что она сделала, Никита?
– Прочитала! Две зеленые галочки на экране загорелись сразу же! Прочитала и вышла из сети! Ни слова! Ни одного сраного знака препинания!
Слезы ярости выжигают глазные яблоки. Я яростно тру веки рукавом, сдирая кожу до крови. Дышу рвано, хрипло, давясь собственной беспомощностью. Горло перехватывает спазмом.
– Она бросила меня, да? Скажите прямо! Вы же любите рубить правду-матку! Бросила ради чужого мужика?
Вера медленно поднимает руку. Ее пальцы – длинные, прохладные, с аккуратными короткими ногтями – ложатся поверх моего сжатого кулака. Кожа горит от ее прикосновения. Никакой фальшивой жалости. Никаких материнских сюсюканий. Жесткая, тяжелая, уверенная хватка.
– Она сделала выбор в пользу собственной новой жизни, Никита. Это ее ответственность, ее слабость.
– Ей плевать на меня!
– Ей не хватило смелости признать правду перед сыном. Взрослые часто ведут себя трусливо, когда ломается привычный мир.
– Отец говорит, она свалила за океан навсегда. Что я ей нахрен не нужен.
– Твой отец ранен этим уходом точно так же, ты. Он защищается агрессией и стройками. Ты защищаешься ненавистью и двойками в журнале.
– Вы защищаете его?
– Я констатирую факт.
– Он спал с ней пятнадцать лет, а теперь хочет затащить в постель вас!
Вера не убирает руку с моего кулака. Ее пальцы сжимаются крепче, фиксируя сустав:
– Моя личная жизнь не имеет никакого отношения к твоей матери. И к твоим оценкам. Ты проецируешь свою брошенность на каждого, кто переступает этот порог. Боишься, если покажешь слабость, тебя снова растопчут.
– Не боюсь я ничего!
– Боишься. Ты пишешь ей сообщения каждый вечер. Стираешь текст перед отправкой.
Я замираю. Внутри все осыпается колючими осколками.
– Откуда…
– Я видела пальцы на сенсоре в машине. Пауза, стирание, блокировка экрана. Это замкнутый круг, Никита. Ты ждешь одобрения от женщины, выбравшей побег.
– Она не побег выбрала! Она просто хотела нормальной жизни! Без вечных криков отца, без его ночных совещаний, без контроля!
– Нормальная жизнь ценой предательства собственного ребенка перестает быть нормальной, – отчеканивает Вера ровным, безжалостным тоном. – Твоя мать ушла. Прими эту данность. Твоя жизнь принадлежит тебе, а не ее переписке.
Ее слова режут по живому, вскрывая старый гнойник. В груди разливается странная, звенящая пустота. Боль больше не душит – она оседает на дно, становясь холодной и ясной. Впервые за полтора года чужой человек не пытается соврать, сгладить углы, пообещать сладкую сказку. Она просто ставит диагноз.
– Вы жесткая, Вера Сергеевна, – выдыхаю я, опуская плечи.
– Я честная.
Она медленно убирает руку. Тепло ее пальцев исчезает, оставляя на коже легкое покалывание. Вера придвигает тетрадь с задачами:
– Неравенства с модулем. Пятый номер. Решай сам.
Я беру ручку. Пальцы больше не дрожат. В голове непривычно чисто. Я пишу строчку за строчкой, раскладывая модуль на две ветви. Она сидит рядом, тихо перелистывает страницы своего ежедневника. Ее близость успокаивает, выстраивает вокруг непробиваемый купол. Женщина рядом со мной держит слово. Сказала – приду, и пришла. Сказала – помогу, и сидит до конца.
В груди шевелится новое, острое чувство. Не детская обида. Привязанность. Глухая, опасная зависимость от ее спокойного голоса, запаха, одобрительного взгляда.
– Вы останетесь ужинать? – брякаю я, выводя ответ во втором уравнении. – Отец заказал мясо из ресторана.
Вера застегивает портфель:
– Нет, Никита. Мое время вышло.
Она поднимается со стула. Ткань черной юбки шуршит о колготки. Я встаю следом, провожая ее до двери комнаты.
Мы выходим в темный коридор.
Отец стоит у зеркального шкафа в прихожей. Рубашка расстегнута на три пуговицы, на мощной груди блестит цепочка. Он держит в руке стакан с минералкой, буравя нас тяжелым, раскаленным взглядом. Он слушал наш разговор. Стоял под дверью все двадцать минут, ловя каждое слово о бросившей нас Ольге.
– Закончили? – его голос хрипит от подавляемого бешенства.
– Закончили, Илья Владимирович.
Вера протягивает руку к своему пальто на вешалке. Отец резко перехватывает ткань первым, снимает кашемир с плечиков. Становится вплотную позади нее, разворачивая полы пальто. Его широкая грудь прижимается к ее лопаткам. Бедро мужчины нагло касается края ее узкой юбки. Он наклоняется к самой ее шее, шумно втягивая запах духов:
– Задержись на пять минут. Мне нужно подписать акт сдачи часов.
– Документы подписаны секретарем Ларисой, – сухо роняет Вера, пытаясь сделать шаг вперед, но отец удерживает ворот пальто мертвой хваткой.
– Я хочу поговорить лично.
В этот момент его свободная рука скользит вниз, пальцы с силой сжимают тонкую талию Веры сквозь свитер, прижимая ее ягодицы к своему отвердевшему паху. Вера коротко выдыхает сквозь сжатые зубы, ее шея покрывается алыми пятнами. Она не бьет его, не кричит. Только запрокидывает голову назад, встречаясь со мной ошарашенным взглядом.
В прихожей повисает удушливое, голое напряжение.
Я стою в двух метрах от них, вцепившись пальцами в дверной наличник. Челюсть сводит судорогой. Внутри все полыхает дикой, бешеной ревностью.
Внезапно экран брошенного на консоль смартфона отца вспыхивает ярким синим светом.
На стекле крупными буквами высвечивается входящий международный видеовызов: «ОЛЬГА ГРАЧЁВА».
Глава 12.
POV: Илья
– Сбрось этот звонок, отец. Сбрось прямо сейчас.
Никита делает шаг вперед из полумрака коридора. Кулаки в карманах штанов дрожат. Лицо белое, с синюшным отливом под глазами.
Экран на мраморной консоли продолжает мерцать синим неоном. Вибрация ползет по камню, дребезжит о брошенные автомобильные ключи. «ОЛЬГА ГРАЧЁВА».
Я медленно разжимаю пальцы на талии Веры. Жар ее тела моментально исчезает, сменяясь холодом сквозняка из прихожей. Делаю шаг назад. Хватаю телефон, нажимаю красную кнопку сброса. Экран гаснет.
– Поговори с ней, пап, – ядовито шипит Никита, кривя разбитую губу. – Скажи, ты занят. Скажи, прижимаешь репетитора к шкафу прямо у меня на глазах. Она оценит твой прогресс.
– Никита, пошел в комнату.
– Да пошел ты сам!
Парень разворачивается, срывается с места. Створка его комнаты захлопывается с оглушительным треском. В холле дрожит хрустальная подвеска на люстре.
Поворачиваюсь к Вере.
Она уже застегнула ворот пальто на все пуговицы. Рука лежит на замке входной двери. Лицо непроницаемое, серое, точно отполированный гранит. В глазах застыла стужа.
– Вы переходите все допустимые рамки, Илья Владимирович.
– Вера, подожди.
– Я ухожу.
– Останься на пять минут. Пожалуйста.
Слово «пожалуйста» царапает горло наждаком. Я не произносил его лет десять. Ни перед партнерами, ни перед чиновниками министерства.
Вера замирает у порога. Ее тонкие брови ползут вверх.
– Вы просите? Строительный магнат вспомнил вежливые слова?
– Зайди на кухню.
Она медлит, буравя меня взглядом, потом резко выдыхает сквозь зубы:
– Ровно пять минут.
Мы проходим в кухню. Вера не садится. Встает у высокого барного стула, опираясь ладонями на спинку. Кашемир пальто скрывает фигуру, но я помню упругость ее бедер под своими пальцами минуту назад. Помню, как она судорожно втянула воздух, когда я прижался пахом к ее пояснице. Внизу живота до сих пор ноет тяжелый, голодный спазм.
Наливаю в стакан ледяную воду из кулера, выпиваю залпом.
– Я слышал ваш разговор у него в комнате.
– Вы подслушивали под дверью собственного сына. Мерзкая привычка.
– В моем доме нет секретов, угрожающих его безопасности.
– Вы сами главная угроза его безопасности, Илья. Вы давите пацана своим контролем.
– Ольга бросила его полтора года назад, – обрываю жестко, ставя пустой стакан на остров. – Улетела в Майами к своему фитнес-инструктору. Сказала: «Я хочу пожить для себя, ты задушил меня своими стройками». Мальчишке наврала про гастроли и скорое возвращение. Кормила завтраками восемнадцать месяцев.
– Я знаю.
– Он ждет ее сутками. Пишет сообщения, стирает. Вбил себе в башку дату четырнадцатого октября.
– Вы сами виноваты, скрывали правду. Надо было сказать сразу: мать не вернется.
– Сказать четырнадцатилетнему пацану, родная мать променяла его на пляж и молодого альфонса? Вы в своем уме, Вера?
– Лучше жестокая определенность, жизнь в иллюзии!
– Вы легко рассуждаете со стороны, сидя на учительской зарплате!
– Моя зарплата здесь ни при чем!
– При чем! Вы берете деньги, строите из себя святую! Но парень слушает вас! Он впустил вас в свою комнату! Вы взяли его за руку!
– Это профессиональный контакт!
– К черту профессии! – делаю шаг вперед, сокращая расстояние между нами до полуметра. – Поговорите с ним о матери.
Вера отступает назад, упираясь бедром в край тумбы:
– Что?
– Поговорите с Никитой об Ольге. Объясните ему ситуацию. Вправьте мозги.
– Вы с ума сошли?!
– Он верит вам. Мне скалится, орет матом, швыряет посуду. Любое мое слово воспринимает в штыки. Если я скажу: «Ольга сука, забывшая про тебя», он выпрыгнет в окно!
– Это ваша сыновняя трагедия, Илья! Вы отец!
– Я исчерпал ресурс! Понимаете вы это своей профессорской головой? Я не умею подбирать сопли! У меня на объектах бригады по двести мужиков стоят по струнке, а дома четырнадцатилетний волчонок рвет мне глотку!
– Наймите кризисного психолога.
– Трое психологов ушли через неделю! Он посылает их на пороге! А вас слушает. Сидит рядом, решает чертовы модули, заглядывает в рот.
– Я не стану семейным громоотводом.
– Вера, я заплачу любую сумму.
– Хватит совать мне свои подачки! – ее голос срывается на звонкий фальцет. Глаза мечут молнии. – Вы пытаетесь сделать из меня прокладку между собой и ребенком! Суррогатную мать, психотерапевта, удобную бабу на побегушках!
– Я прошу помочь спасти пацана!
– Вы просите меня сделать за вас вашу работу!
– Да, черт возьми, прошу! – кричу я, хватая ее за плечи через кашемир пальто. – Потому что вижу: парень катится под откос! Если он завалит пересдачу двадцатого декабря, комиссия передаст дело в комиссию по делам несовершеннолетних! Его выкинут из гимназии!
Вера тяжело дышит. Ее пальцы упираются мне в грудь, сминая рубашку. Мы стоим вплотную. Глаза в глаза.
– Отпустите плечи, Илья.
– Пообещайте поговорить с ним. Один раз.
– Вы манипулятор.
– Я защищаю сына единственным доступным способом.
Она молчит. Секунды капают в тишине. Слышно, как за окном шумит вечерний город.
– Один раз, – роняет она тихо, с расстановкой. – На следующем занятии двадцать второго октября. И только в контексте его эмоциональной концентрации на уроках. Больше никаких вмешательств в вашу личную жизнь.
– Договорились.
Я не разжимаю рук. Мои ладони скользят по рукавам ее пальто вниз, находят ее тонкие запястья, сжимают кости. Пальцы горячие. Тяну ее на себя. Сантиметры между нашими лицами тают.
– А с нами что делать будем, Вера?
– С нами ничего нет.
– Лгунья, – мой шепот касается ее приоткрытых губ. – Твое сердце колотится как бешеное. Ты потеешь от одного моего взгляда.
– Это адреналин от вашего хамства.
– Это желание, девочка. Чистое, голое желание.
Наклоняюсь ниже. Мои губы мажут по ее щеке, касаются чувствительного места за мочкой уха. Вера вздрагивает всем телом. Судорожный, прерывистый выдох вырывается из ее груди. Она не отталкивает меня. Пальцы на моей рубашке сжимаются сильнее, притягивая ближе. Жар вспыхивает между нами с новой сокрушительной силой.
– Вы пожалеете об этом, Илья, – шепчет она с хрипотцой, запрокидывая голову.
– Плевать.
Я накрываю ее рот жадным, требовательным поцелуем. Жестко. Без прелюдий. Вкушаю ее губы, чувствуя вкус горького кофе и мятного бальзама. Она стонет в поцелуй, приоткрывая рот, отвечая с неожиданной яростной страстью. Рука скользит под полы ее распахнутого пальто, находит талию, прижимает ее бедра к моему паху. Твердость встречает мягкость. Огонь разливается по венам, снося все блоки.
Внезапно в тишине кухни раздается резкий, оглушительный визг: на плите сработал датчик оставленного без воды чайника.
Вера с силой толкает меня в грудь, разрывая контакт. Отскакивает на два шага назад. Губы влажные, припухшие, глаза горят безумным блеском.
– Двадцать второго октября. Ровно в шестнадцать ноль-ноль. Только математика и обещанный разговор.
Она вылетает из кухни, шурша полами пальто. Хлопает входная дверь.
Подхожу к плите, вырубаю пищащий сенсор. Дыхание сбито. Руки дрожат от переизбытка нерастраченной дури в мышцах.
Оборачиваюсь.
У темного проема кухонной двери лежит раскрытый синий блокнот Никиты с вырванными с корнем страницами. На верхнем уцелевшем листе жирным маркером написано: «Я слышал каждое ваше слово. Вы оба сдохнете».
