Текст книги "Мама на замену (СИ)"
Автор книги: Варя Нуан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)
Глава 41. Гость
– Выметайся вон на мороз, Ольга, иначе спущу с лестницы прямо в твоей драной шубе!
Я стою в прихожей Грачёвых, замерев у порога. Среда, двадцать пятое декабря. Ровно семь вечера. Илья перегораживает коридор широкой спиной, тяжело упираясь ладонью в косяк. Перед ним на коврике дрожит бледная женщина в распахнутом мехе, зажимая в пальцах ручку чемодана.
– Илья, пусти перезимовать, мне некуда податься! Влад заблокировал карты в аэропорту, отель не оплачен!
– Твои проблемы. Ты сделала выбор полгода назад, бросила пацана, укатила греть задницу в Майами.
– Никитушка! – она пытается протиснуться мимо плеча мужа, заглядывая в холл. – Сынок, мама вернулась!
Никита медленно выходит из кухни. На нем темные джинсы, чистая серая футболка. В руках тяжелый кухонный нож и наполовину очищенная луковица. Лицо сухое, глаза холодные, стеклянные.
– Вызывай такси и вали в гостиницу, гражданка, – роняет парень ровным деревянным тоном.
– Никита, я твоя мать!
– Моя мать осталась в закрытом отделении три года назад, когда резала себе вены. Ты чужая тетка, написавшая мне «не могу» седьмого ноября. Дверь закрой с той стороны.
Илья делает шаг вперед, выталкивая чемодан на лестничную клетку.
– На, держи, – Грачёв достает из кармана брюк пачку пятитысячных купюр, швыряя прямо ей под ноги на гранит. – Хватит снять посуточную конуру у метро на месяц. Больше сюда не суйся. Еще раз увижу возле подъезда – спущу службу безопасности холдинга.
– Илья…
– Пошла вон.
Тяжелая металлическая дверь захлопывается с оглушительным щелчком защелки.
В холле наступает мертвая тишина. Слышно лишь тяжелое, свистящее дыхание Ильи. Мужчина поворачивается ко мне. В темно-карих глазах бушует дикая ярость, перемешанная с лихорадочным блеском. Взгляд моментально падает на мои ноги в тонких черных чулках, скользит по подолу темно-зеленого шелкового платья, обтягивающего бедра, впивается в глубокий вырез декольте. Воздух вокруг него раскален до предела.
– Проходи, Вера, – глухо бросает он, сдирая куртку с плеч. – Спектакль окончен.
Никита опускает нож на полку, вытирая пальцы салфеткой:
– Здравствуйте, Вера Сергеевна.
– Здравствуй, Никита.
– Проходите за стол. Мясо дожаривается.
Снимаю пальто, вешая на плечики. Илья стоит в полуметре, тяжело втягивая ноздрями запах моих волос – мускус, миндаль, мороз. Его горячая ладонь на секунду ложится мне на талию сзади, пальцы с силой впиваются в шелк, сминая ткань, вдавливая меня в его твердый пах. Жар пробивает одежду. Мужчина прижимается губами к мочке моего уха, обжигая хриплым шепотом:
– Ты охренительно выглядишь сегодня. Сойду с ума, пока досидим до десерта.
– Держи руки при себе, Грачёв, – шепчу в ответ, чувствуя, как сладко тянет внизу живота. – Мы пришли ужинать.
Проходим в просторную кухню-гостиную. На столе белая льняная скатерть, тяжелые керамические тарелки, приборы. По центру дымится чугунное блюдо с толстыми говяжьими стейками, печеный картофель, розмарин. В хрустальном графине гранатовый сок. В углу мерцает живая елка, наполняя комнату смолистым духом.
Никита отодвигает для меня стул:
– Садитесь.
– Спасибо.
Илья садится во главе стола. Наливает сок по бокалам. Раскладывает куски дымящейся говядины.
– Мясо сам жарил, – говорит парень, поддевая картофелину вилкой. – Прожарка медиум. Отец опять хотел сжечь до углей, я отобрал щипцы.
– Получилось сочно, – пробую кусочек. – Специй в меру.
– Вы больше не ведете уроки в лицее? – спрашивает он прямо, глядя мне в глаза.
– Веду лекции у старших курсов. Готовлю олимпиадную сборную.
– Дядя Аркадий отстал?
Илья поднимает тяжелый взгляд от тарелки:
– Отстал. Юристы закрыли проверку за два часа. Приказ о зачислении Никиты лежит в сейфе завуча.
– Я знаю, – Никита усмехается уголком рта. – Мне Марина Сергеевна лично руку пожала в коридоре. Сказала: «Грачёв, твоя стереометрия лучшая на параллели».
– Заслуженно, – киваю, отпивая глоток сока.
Мы едим спокойно, размеренно. Разговариваем о зимних каникулах, о трассе в Заречье, о новых проектах мостовых переходов. Никита рассуждает здраво, зрело, вставляя меткие фразы. Между мужчинами больше нет прежней пропасти. Они научились слышать друг друга. Никаких попыток сделать из меня хозяйку дома. Никто не просит меня разлить чай или подать салфетки. Я сижу за этим столом желанным, уважаемым гостем.
В девять вечера Никита аккуратно складывает нож и вилку на пустую тарелку:
– Спасибо за компанию. Пойду к себе, пацаны зовут в сетевой шутер.
– Посуду в раковину поставь, – напоминает Илья.
– Сам помоешь, отец. Ты сегодня дежурный.
Парень поднимается, подходит к моему стулу:
– До свидания, Вера Сергеевна. С наступающим.
– С наступающим, Никита.
Он уходит в коридор, створка его спальни мягко закрывается. Защелка замка остается открытой.
Илья медленно встает со своего места. Обходит стол, останавливаясь прямо за моей спиной. Тяжелые ладони опускаются на мои плечи, пальцы сжимают шелк платья, скользят к открытым ключицам. Жар его тела накрывает с головой.
– Одевайся, Вера, – роняет он низким хриплым рокотом прямо мне в шею. – Поехали к тебе.
– Посуду оставь…
– К черту посуду.
Через десять минут мы выходим на улицу.
Снег кружит крупными хлопьями в свете фонарей. Пикап Грачёва рычит дизелем, разрезая сугробы на пустых проспектах. В салоне темно, тепло, играет тихий блюз. Мужчина держит руль одной рукой, вторая лежит на моем бедре, пальцы сжимают тонкий капрон чулка, медленно поднимаясь к краю юбки. От каждого прикосновения по коже бегут электрические разряды.
Поднимаемся в мою квартиру на третьем этаже.
Замок щелкает. Дверь захлопывается.
Илья не дает мне сделать шаг в коридор. Хватает за талию, приподнимает над полом, впечатывая спиной в деревянную створку шкафа-купе. Зеркало жалобно звенит.
– Илья…
– Молчи, – рычит он, впиваясь в мои губы жадным, голодным поцелуем.
Язык проникает глубоко, заполняя рот вкусом мяты и мужской страсти. Пальцы мужчины срывают с меня пальто, швыряя на пол. Ладони находят потайную молнию на спине зеленого платья, с треском распахивают ткань до поясницы. Шелк соскальзывает с плеч, обнажая грудь. Кружевной бюстгальтер трещит под его мощным нажимом, освобождая раскаленные округлости.
Илья опускается губами к моей шее, осыпает ключицы влажными укусами, спускаясь ниже. Захватывает ртом набухший твердый сосок, сжимая языком, вытягивая протяжный, хриплый стон из моей груди. Пальцы судорожно впиваются в его широкие плечи, комкая рубашку. Бедра сами подаются навстречу его паху.
– Ты сведешь меня в могилу, женщина… – шепчет он, поднимая подол платья к талии.
Его пальцы нащупывают тонкую кружевную полоску трусиков, срывая белье вниз по ногам. Ладонь скользит по гладкой коже внутренней стороны бедра, врезаясь в пылающую, мокрую ложбинку. Весь мой низ живота дрожит от сокрушительного спазма.
– Посмотри, какая ты сырая… – хрипит он, входя двумя пальцами глубоко внутрь.
– Илья… пожалуйста… сейчас… – выгибаюсь дугой, запрокидывая голову, ударяясь затылком о зеркало. Ноги подкашиваются.
Мужчина расстегивает пряжку ремня, освобождая раскаленный, каменный член. Подхватывает меня под бедра, широко разводя колени, насаживая на свою плоть одним мощным, сокрушительным толчком.
Крик тонет в его горле. Он входит до самого упора, вбиваясь лобком в мою плоть. Узкие стенки растягиваются, принимая его толщину. Ощущение полноты взрывает рассудок.
Илья двигается яростно, тяжело, вдавливая меня в зеркальную створку. Шлепки мокрых тел звучат в прихожей как удары бича. Каждое движение выбивает из меня судорожные вскрики. Его руки держат мои ягодицы, сжимая нежную кожу до багровых следов, направляя ритм. Твердый стержень трется о самую чувствительную точку внутри, поднимая волну безумного, раздирающего жара.
– Ты моя, Вера… слышишь меня?!
– Твоя… господи… сильнее… – царапаю его спину ногтями, прижимаясь пятками к его пояснице.
Он ускоряется, вбиваясь глубже, жестче. В глазах вспыхивают слепящие искры. Внутренние мышцы сжимаются в сокрушительном оргазме, выжимая из него глухой звериный рык. Илья делает три последних бешеных толчка и изливается внутрь горячими пульсирующими толчками, намертво прижимая меня к себе.
Мы замираем в полумраке коридора, тяжело хватая ртами воздух.
Мужчина медленно переносит меня на руках в спальню, опуская на мягкий льняной матрас. Ложится рядом, притягивая к своей груди. Натягивает одеяло до наших подбородков.
– Ты останешься? – шепчу в его мокрую ключицу.
– Останусь до утра, – он целует меня в макушку, перебирая пальцами темные пряди. – Новый год встретим вместе. Втроем. В нашей квартире.
– Встретим.
Закрываю глаза, чувствуя полное, безмятежное спокойствие. Все встали на свои места. Роли исчезли.
Внезапно в тишине предрассветного утра на тумбочке у кровати оживает мой рабочий планшет. Синий экран вспыхивает входящим письмом из ректората государственного университета:
«Кавериной В.С. Ваша кандидатура утверждена на должность заведующей кафедрой высшей математики в филиале в Санкт-Петербурге. Контракт начинается пятнадцатого января».
Глава 42. Новый год
POV: Никита
– Ты опять оливье без соленых огурцов крошишь, отец.
Илья вздрагивает, занося нож над разделочной доской. Тридцать первое декабря. Восемь вечера. На кухонном острове теснятся миски, банки с горошком, копченая утка, бутылки минералки и шампанского. За окном хлещет плотный снег, расплываясь желтыми искрами в свете дворовых фонарей.
– Огурцы на нижней полке холодильника, достань сам.
– Сам достану.
Открываю дверцу, выуживаю стеклянную банку, скручиваю жестяную крышку с сухим хлопком. В кухне пахнет укропным рассолом, мандаринами, свежей еловой смолой и жареным мясом.
В прихожей сухо щелкает дверной замок.
Отец бросает нож на деревянную плашку. Вытирает руки льняным полотенцем. Поворачивается к выходу. Плечи расправлены, на нем чистая черная рубашка с расстегнутым воротом, джинсы сидят плотно.
В дверях появляется Вера.
Снег лежит на плечах ее темного пальто белой пыльцой. На шее тонкий шерстяной шарф цвета графита. Она стягивает кожаные перчатки, бросая на комод связку ключей. Под верхней одеждой узкое шерстяное платье глубокого винного тона, подчеркивающее грудь и изгиб талии. Волосы уложены мягкой волной, на губах темная помада.
– Доехали нормально? – отец делает шаг навстречу.
– Город стоит намертво, садовое кольцо парализовано, – Вера снимает пальто, протягивая ему.
Отец берет мокрую вещь. Пальцы на секунду задерживаются на ее оголенном предплечье. В воздухе моментально густеет тяжелое напряжение. Вера вскидывает серые глаза, скользя взглядом по его ключицам. Темный, жадный огонь вспыхивает между ними ровной вспышкой.
– Здравствуйте, Вера Сергеевна.
Она переводит взгляд на меня, улыбаясь уголком рта:
– Здравствуй, Никита. Салаты готовы?
– Дорезаем. Огурцы забыли положить.
– Показывай фронт работ.
Она проходит на кухню, закатывая рукава платья до локтей. Кожа на запястьях белая, тонкая. Никаких командирских интонаций. Никаких учительских вздохов.
– Банку давай сюда.
Протягиваю ей соленья. Она ловко подцепляет пупырчатый огурец вилкой, начинает быстро шинковать кубиками на соседней доске. Лезвие стучит дробным темпом.
– В Питер уезжаешь? – спрашиваю в лоб, глядя на ее пальцы.
Рука Веры на секунду замирает. Она поднимает глаза на отца.
Илья медленно опирается поясницей о край столешницы, скрещивая руки на груди:
– Письмо из ректората пришло двадцать шестого числа. Заведующая кафедрой.
– И че молчали? Думали, я истерику закачу?
– Мы обсуждали контракт вчера, Никита, – ровно отвечает Вера, ссыпая огурцы в хрустальную салатницу. – Очные лекции блоками. Неделя в Петербурге, три недели в Москве. Кафедра переходит на модульную систему.
– Справишься?
– Справлюсь.
– Батя выть будет в пустой квартире.
– Замолчи, Никита, – отец хмыкает в кулак, но в глазах пляшут живые искры. – Мы взрослые люди, разберемся с логистикой.
– Разбирайтесь. Главное – меня в свои графики не вписывайте.
Отец достает из духовки тяжелую чугунную форму. Запах печеной утки с яблоками вышибает голодную слюну. Ставит на середину стола.
Садимся за стол в половине десятого.
На Никитиной тарелке вырастает гора мяса, рядом мандарины, свежий хлеб. Отец наливает шампанское Вере, себе и мне плещет гранатовый сок со льдом.
– За десятый класс, – отец поднимает бокал. – За характер.
– За стереометрию без соплей, – усмехаюсь, чокаясь с его стаканом.
– За умение держать удар, – Вера касается моим стеклом своим хрусталем.
Звон рассыпается по комнате чистой нотой.
Едим спокойно. Говорим про зимнюю сессию в лицее, про укрепление набережной в Заречье, про новые лекции по математическому анализу. Никаких скандалов. Никаких проверок на прочность. Никто не пытается натянуть на себя чужую шкуру. Вера сидит рядом с отцом, ее колено время от времени касается его бедра под столом, вызывая у бати тяжелый, затаенный выдох. Они нашли свой ритм. Я нашел свой.
Без пяти двенадцать куранты на экране телевизора начинают мерно отщелкивать секунды.
На столе тихо вибрирует мой смартфон, купленный отцом взамен разбитого.
Бросаю взгляд на светящийся экран.
Короткое всплывающее уведомление в мессенджере с неизвестного калифорнийского номера:
«С Новым годом, Никита. Береги себя».
Ольга.
Пальцы замирают над пластиковым корпусом. В груди ничего не взрывается. Ни боли, ни ярости, ни желания разбить трубку об стену. Черная бездна затянулась плотной коркой. Предательница осталась за океаном чужим силуэтом.
– Кто там? – отец внимательно следит за моим лицом.
– Спам от оператора, – спокойно блокирую экран, переворачивая аппарат стеклом вниз. – С Новым годом.
Спасская башня бьет двенадцать раз.
За окнами гремят первые залпы салюта. Небо над крышами озаряется алыми, зелеными, золотыми всполохами. Бабахает так, дрожат стекла в рамах.
– С Новым годом, мужики, – Вера делает глоток игристого вина.
– С Новым годом, – отец наклоняется к ее лицу, коротко, властно целует в губы прямо при мне. Открыто. Без страха.
Отворачиваюсь к окну, ковыряя вилкой утиную ножку:
– Сопли потом распускать будете. Салют во дворе красивый.
Они смеются. Спокойный, взрослый смех наполняет эту проклятую бетонную коробку живым теплом.
В час ночи поднимаюсь из-за стола:
– Пойду спать. Завтра сбор на лыжной базе в десять утра.
– Спокойной ночи, Никита, – роняет Вера.
– Спокойной.
Ухожу к себе в комнату. Захлопываю дверь, оставляя защелку открытой. Падаю на кровать, натягивая одеяло на плечи.
Утром первого января сквозь щель в шторах пробивается блеклый зимний свет.
В квартире стоит гулкая тишина.
Поднимаюсь с постели, выхожу босиком в коридор.
На вешалке в прихожей пусто. Пальто Веры нет, сапоги исчезли. На столике у зеркала остался лишь легкий след горького миндального парфюма. Уехала к себе на такси, как договаривались.
Прохожу на кухню.
Отец стоит у плиты в серой футболке и темных домашних штанах. В руке турка с молотым кофе. На сковороде шкворчат вчерашние ломти утки.
– Проснулся, лыжник?
– Проснулся.
Сажусь на высокий стул у кухонного острова. Подтягиваю к себе кружку с горячей водой.
– Кофе будешь? – спрашивает отец, снимая пенку с турки.
– С молоком налей.
Он ставит передо мной чашку. Наливает густой черный напиток, щедро плещет сливки из картонного пакета. Садится напротив.
Мы сидим вдвоем посреди огромной светлой кухни. Тишина больше не давит на виски свинцовым обручем. Никто никого не предал. Никто никого не заменил.
Отец делает глоток кофе, глядя на меня поверх кружки:
– Лыжи в багажнике пикапа лежат.
– Видел.
– Поедем трассу пробивать после завтрака?
– Поедем, отец. Только термос с чаем сам набирай.
Конец
