Текст книги "Мама на замену (СИ)"
Автор книги: Варя Нуан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
Глава 19.
– Вера Сергеевна! – вопль Никиты долетает сквозь приоткрытую створку входной двери вместе со свистом сквозняка.
Я замираю на четвереньках на холодном граните лестничной площадки. Ладонь саднит от резкого удара о плитку. Сумка отлетела к шахте лифта, рассыпав ручки. Каблук сапога предательски подвернулся на мокром пороге.
– Жива я, Никита, – хриплю в бетонный пол, пытаясь выровнять сбитое дыхание. – Отойди от двери.
Парень уже стоит на коленях рядом со мной. Пальцы судорожно хватают меня за плечи, тянут вверх. Дрожит весь, зубы выбивают частую дробь. В глазах плещется слепая, животная паника.
– Вы упали… я подумал, вас толкнули… тут мужики какие-то крутились возле щитка пять минут назад…
– Под ноги надо смотреть, дура старая, – отрезаю я, опираясь на его узкое плечо и с трудом поднимаясь на ноги. Ногу простреливает тупая ноющая боль в щиколотке. – Собирай черновики с пола. Быстро.
Никита кидается подбирать вылетевшие из портфеля бланки, сгребает в охапку, протягивает мне. Лицо серое, губы побелели. Смартфон торчит из его заднего кармана, мигая синим экраном непрочитанного сообщения от Ольги.
– Зайдите обратно, – требует он с хрипотой, дергая меня за рукав пальто в сторону прихожей. – Вы хромаете. Зайдите, я лед принесу.
– Мне нужно на кафедру.
– Плевать на вашу кафедру! – срывается он на крик, заталкивая меня внутрь квартиры и захлопывая дубовую дверь ударом ноги. – Сядьте на пуф!
Я опускаюсь на мягкую кожу. Стягиваю сапог через силу. Лодыжка слегка припухла, но связки целы.
Никита мечется по коридору, вылетает на кухню, гремит морозилкой. Возвращается через полминуты с вафельным полотенцем, набитым кубиками льда. Падает на колени прямо передо мной, прижимая холод к моей ноге.
– Держи сама, – говорю я, глядя на его склоненную макушку. – Никита, подними голову.
Он замирает. Руки продолжают удерживать полотенце на моей коже.
– Чего?
– Ты прочитал ответ матери?
Его пальцы на ткани судорожно сжимаются. Плечи каменеют. Он медленно поднимает глаза. В темных зрачках больше нет слез. Там застыла мертвая, выжженная пустыня.
– Прочитал.
– И что там?
– «Никита, милый, я сейчас на гастролях в Калифорнии. Отец шутит, никто тебя никуда не отдаст. Потерпи до весны, целую».
Он выплевывает слова с ровным, пугающим спокойствием. Ни мата, ни криков. Так говорят люди, выжившие после взрыва.
– Она даже не испугалась, Вера Сергеевна. Я написал ей про интернат, а она написала: «целую».
– Я предупреждала тебя, Никита.
– Да. Вы предупреждали.
Он опускает подбородок на сложенные руки, упираясь лбом в край моего пуфа. Дышит глубоко, мерно.
– Вы останетесь здесь? – звучит глухой шепот снизу.
– Я вызову такси через десять минут.
– Нет. Я про потом.
– В смысле?
Никита поднимает лицо. Взгляд буравит меня с пугающей прямотой взрослого человека:
– Вы замените мне мать?
Слова застревают в горле тяжелым осколком. Воздух в прихожей мгновенно густеет, давит на виски.
– Что ты сказал?
– Вы же видите, отец сходит с ума по вам. Он перепишет на вас всю свою контору, если попросите. Вы можете переехать сюда. Занять ее спальню. Готовить этот чертов завтрак. Проверять мои долбаные уроки каждый вечер. Я не буду хамить. Обещаю. Буду закрывать четверти на отлично. Вы станете моей мамой?
Смотрю на его разбитую губу, на тонкую шею, на отчаянную, дикую мольбу в глазах. Мальчишка готов продать остатки гордости, готов закрыть глаза на похоть отца, лишь бы заткнуть зияющую дыру в груди чужой взрослой женщиной.
– Нет, Никита.
– Почему?! – он вскакивает с колен, с размаху швыряя полотенце со льдом в стену. Кубики разлетаются по граниту с треском. – Я плохо решаю?! Я мало стараюсь?!
– Сядь на место.
– Не сяду! Чем я хуже других?!
– Замолчи и слушай меня сюда, Грачёв.
Хватаю его за запястье, дергаю вниз, заставляя замереть в полуметре от моего лица. Глаза в глаза.
– Я не твоя мама. Никогда ею не буду.
– Вы бросите меня, как она!
– Я не брошу тебя, потому что я тебя не брала! Понимаешь ты это своей дурной башкой? Я учитель математики. Моя работа – научить тебя думать, закрыть твою аттестацию и уйти.
– Вы врете! Вы сидели со мной на вокзале! Гладили меня по голове полчаса назад!
– Я поддержала человека в момент крушения иллюзий. Это элементарная человеческая порядочность. Но я не покупаюсь на жалость. И не продаюсь в готовые семьи.
– Отец вас хочет!
– Твой отец взрослый мужик со своими постельными аппетитами! Меня они не интересуют. Мое место – за преподавательским столом в аудитории. Твое место – за учебником.
Никита дергает рукой, пытаясь вырваться, но я держу крепко.
– Ты пытаешься спастись за чужой счет, Никита. Ищешь новую юбку, за которую можно спрятаться от собственного отца и бросившей тебя матери. Это трусость.
– Я не трус!
– Трус. Сильный человек принимает реальность: мать сделала свой выбор. Отец неуклюже пытается быть рядом, как умеет. А ты требуешь, чтобы чужая тетка из лицея усыновила тебя и решала твои проблемы. Этого не будет.
Он тяжело дышит. Злость снова заливает его глаза темной волной, сменяя отчаяние:
– Вы расчетливая дрянь.
– Я честная. Честность ранит сильнее лжи, зато не оставляет гноя. Отпусти мои сапоги.
Разжимаю пальцы на его руке. Парень отступает на шаг, кривя рот:
– Зачем вы тогда таскаетесь сюда? Ради денег отца?
– Ради договора. До двадцатого декабря я доведу тебя до среза комиссии. Ты получишь свою четверку. Докажешь гимназии, отцу и себе, что ты не ноль. А двадцать первого декабря мы пожмем друг другу руки и разойдемся.
– И вы ни разу не вспомните обо мне?
– Вспомню, когда увижу твою фамилию в списках поступивших на физмат через два года.
Никита замирает. В его взгляде мелькает что-то новое: горькое, взрослое, жесткое. Иллюзия растаяла без следа. Спасательный круг вырван из рук, заставляя плыть самому.
– Пятого ноября, – роняет он глухо. – Четверг. Ровно в шестнадцать ноль-ноль.
– Логарифмические уравнения с параметром. Номера с восьмого по двенадцатый.
– Я решу. Без вашей гребаной помощи решу.
– Вот и проверю.
Натягиваю сапог, превозмогая тупую боль в суставе. Поднимаюсь с пуфа, беру пальто. Поправляю воротник перед большим зеркалом. Лицо бледное, тушь слегка размазалась в уголках глаз.
Никита стоит у входа в коридор, скрестив руки на груди. Больше не плачет. Не просит. Стоит прямо. Дистанция выставлена намертво. Четкая, холодная граница между учителем и учеником.
Беру ручку замка.
В этот момент за входной дверью раздаются тяжелые торопливые шаги. Замок скрежещет от резкого поворота ключа снаружи.
Створка распахивается с ударом.
На пороге стоит Илья.
Пальто распахнуто, мокрая рубашка прилипла к широкой груди, на шее пульсирует вена. В глазах полыхает бешеный, звериный огонь. Он переводит взгляд с моей хромающей ноги на разбросанный по полу лед, затем впивается в лицо сына.
– Приставы арестовали счета, – выдыхает он с хрипом, захлопывая дверь за своей спиной. – Но это херня. Каверина подала заявление в прокуратуру на возбуждение уголовного дела по мошенничеству. Вера, кто ты, мать твою, такая?!
Глава 20.
POV: Никита
– Оглохла, Вера Сергеевна? Отец спрашивает, кто ты такая!
Я стою в прихожей, уперев кулаки в бока. Плечи трясет мелкой дрожью. Лед на полу тает, расползается мутной лужей по граниту.
Отец бросает тяжелую связку ключей на консоль. Звенит металл о стекло. Пальто распахнуто. Он делает шаг к Вере, нависая над ней всей массой. Желваки на скулах ходят ходуном.
– Каверина, отвечай. Какое отношение твоя семейка имеет к моим счетам?
Вера даже глазом не моргает. Опирается здоровой ногой на гранит, застегивает верхнюю пуговицу пальто. Ровная. Прямая. Ни капли страха.
– Мой отец был соучредителем вашей первой строительной фирмы, Илья Владимирович. Двадцать лет назад. Вы кинули его на долю в уставном капитале, переписав активы на подставное лицо.
– Сергей Каверин? – отец замирает. Лицо сереет. – Старик давно умер.
– Умер от инфаркта через месяц после вашего рейдерского захвата. А долги остались. Мои юристы вели это дело три года. Наконец суд вынес решение.
– Ты знала? – рычит отец, делая шаг вплотную к ее лицу. – Знала, чей дом топчешь своими каблуками? Специально нанялась сюда?
– Ваш секретарь искала педагога высшей категории. Я лучший предметник в городе. Личные счеты я решаю в арбитраже. С Никитой занимаюсь математикой.
– Вы обе конченые твари! – срываюсь я, швыряя пустой пластиковый стаканчик в стену. – Ты пришла сюда мстить, сука! Мстить за своего сдохшего папашу! Сидела тут, строила святошу, гладила меня по голове!
– Заткнись, Никита! – рявкает отец.
– Сам заткнись! Вы с ней стоите друг друга! Она пришла обобрать тебя до нитки, ты хотел затащить ее на матрас!
Вера медленно поворачивает голову ко мне. В глазах нет злобы. Только тяжелая, давящая усталость.
– Никита, я никогда не смешивала твою учебу с долгами твоего отца. Моя работа здесь окончена.
– Пошла вон! – ору я ей в лицо. – Забирай свои манатки, выметайся нахрен! Чтобы ноги твоей здесь не было!
Она нажимает дверную ручку. Замок щелкает. Хромает на лестничную площадку, даже не взглянув на отца. Дверь захлопывается.
– Доволен, щенок? – отец разворачивается ко мне. Глаза бешеные. – Выгнал единственного человека, способного вытащить тебя из дерьма?
– Она враг! Ты слепой?! Она хочет отнять твою компанию!
– Моя компания выдержит десяток таких исков! А ты вылетишь на улицу через месяц!
– Да насрать мне на твою гимназию! Пошел ты к черту!
Врываюсь в свою комнату, с размаху захлопываю створку двери. Поворачиваю защелку замка.
Падаю на кровать. В ушах пульсирует кровь. Сердце бьется о ребра рваными толчками.
Предали. Все предали. Отец со своими шлюхами и стройками. Вера со своей холодной местью.
Хватаю смартфон с тумбочки. Пальцы дрожат. Экран вспыхивает холодным неоном.
Седьмое ноября.
Открываю мессенджер. Чат: «Ольга Грачёва».
Пять дней назад она прислала ту мерзкую отписку про гастроли и Калифорнию. Я написал ей вчера ночью. В отчаянии, когда в квартире стояла гробовая тишина. Строчил с телефона с разбитым стеклом: «Мама, я согласен на все. Забери меня сейчас. Мне страшно. Я сдохну тут один».
Смотрю на экран.
Новое уведомление. Пришло десять минут назад.
Палец скользит по сенсору. Строка разворачивается.
Два коротких слова. Написаны мелким шрифтом. Без смайликов. Без точек.
«Не могу».
Внутри все обрывается. Желудок скручивает ледяной спазм. Воздух застревает в гортани.
«Не могу».
Не «потерпи». Не «я постараюсь». Не «перезвоню позже».
Просто глухой, окончательный отказ. Точка. Отрезанный ломоть.
Мать не вернется никогда. Ни весной. Ни через год. Ни через десять лет. Ей глубоко насрать, жив я или лежу под забором с разбитой головой.
– Сука… – хриплю в подушку, сминая влажную ткань простыни пальцами. – Какая же ты сука…
Слезы жгут глаза, но я не плачу. Внутри пусто. Выжжено до углей.
Поднимаюсь с кровати. Подхожу к столу.
Палец нажимает на значок корзины в мессенджере.
«Удалить чат?»
«Удалить для всех».
Нажимаю красную кнопку.
Экран моргает. Вся переписка за полтора года стирается в ноль. Пустое серое поле. Будто этого человека никогда не существовало на свете.
Беру смартфон двумя руками. Сжимаю изо всех сил. Пластик корпуса жалобно хрустит. С размаху швыряю телефон об угол кирпичного радиатора!
Стекло взрывается фонтаном мелких блестящих осколков. Черная пластиковая крышка отлетает под кровать. Аккумулятор дымится на ковре.
– Никита! – в дверь барабанит кулак отца. – Открой, твою мать! Что ты там крушишь?!
– Пошел нахрен! – визжу я, хватая со стола учебники.
Рву страницы алгебры пополам. Бумага трещит под ногтями. Логарифмы, синусы, производные – все летит в клочья! Швыряю обрывки в воздух. Белая метель кружится по комнате.
– Никита, я выломаю замок!
– Ломай! Ломай все, урод! Ты сломал мне жизнь, теперь ломай дверь!
Грохот удара. Деревянная коробка трещит. Отец бьет плечом во всю мощь. Металлическая защелка вылетает с мясом из косяка. Створка распахивается настежь.
Отец застывает на пороге. Грудь ходит ходуном под расстегнутой рубашкой. Глаза расширены от ужаса.
В комнате погром. Разорванные книги устилают пол. Разбитый телефон догорает у батареи. Я стою посреди этого мусора, задыхаясь, с окровавленными пальцами – порезался об угол разорванного переплета.
– Ты с ума сошел? – голос отца падает до хриплого шепота. – Что с тобой происходит?
– Она написала «не могу», – говорю тихо, глядя ему прямо в переносицу. Губы дрожат, но я заставляю себя улыбаться жуткой, перекошенной улыбкой. – Слышишь, пап? Твоя идеальная Ольга написала два слова: «Не могу». И все. Конец кино.
Отец медленно опускает руки. Плечи его опадают. Кажется, он постарел на десять лет за одну секунду.
– Никита…
– Не подходи ко мне!
– Сынок…
– Не называй меня так! Ты врал мне полтора года! Кормил байками про гастроли! Ты знал, что она никогда не приедет!
– Я хотел защитить тебя!
– Ты защищал свою трусливую задницу! Боялся сказать правду, потому что сам ничтожество!
Отец делает шаг вперед. Не бьет. Не орет. Хватает меня за плечи, пытаясь прижать к себе. От него пахнет табаком, потом и застарелым горем.
– Пусти! – я колочу его кулаками в грудь, в челюсть, по шее. – Пусти меня, мразь! Ненавижу! Всех вас ненавижу!
Он терпит мои удары молча. Сжимает кольцо рук на моей спине мертвой хваткой, прижимая мое лицо к своей жесткой груди.
– Бей, – хрипит он мне в затылок. – Бей, сколько влезет. Я не уйду.
Силы кончаются мгновенно. Кулаки разжимаются. Ноги подкашиваются. Я сползаю на колени прямо на рваную бумагу, увлекая его за собой. Утыкаюсь носом в край его рубашки, задыхаясь от сухого, раздирающего горло воя.
Мы сидим на полу среди обрывков формул минут двадцать. В комнате темнеет. Осенний вечер заглядывает в окно черным стеклом.
Отец тяжело выдыхает, разжимая руки.
– Завтра суббота. Надо прибраться здесь.
– Плевать, – шепчу я, не поднимая головы. – Я не пойду в школу в понедельник.
– Пойдешь.
– Нет. Я завалю эту комиссию. Пусть меня выкинут.
– Вера придет во вторник.
– Она не придет! Ты слышал, что она сказала в коридоре?! Она ненавидит тебя!
– Придет, – отец поднимается с пола, опираясь рукой о край стола. – Я договорюсь с ней.
– Деньгами своими завалишь?!
– Чем угодно. Но ты сдашь этот чертов экзамен.
Он разворачивается и выходит из комнаты. Шаги удаляются в сторону его кабинета.
Я остаюсь сидеть среди белых ошметков на ковре.
В темноте коридора вдруг раздается громкий, требовательный звонок стационарного городского телефона. Этот номер не звонил лет пять – его знали только старые родственники.
Отец снимает трубку в прихожей.
– Алло.
В тишине квартиры слышен надтреснутый, сухой старческий голос, разносящийся эхом из динамика:
– Илья? Это мать. Я стою у твоего подъезда с чемоданом. Открывай домофон.
Глава 21.
POV: Илья
– Забирай свой чемодан и проваливай на вокзал, мама.
Трубка стационарного аппарата вибрирует в моей руке. Пластик скрипит под пальцами.
– Илья, открой дверь, – надтреснутый голос матери в динамике звучит ровно, глухо. – На улице ноль градусов, снег с дождем. Я проехала двести километров на электричке. Впусти.
Нажимаю кнопку сброса. Вешаю трубку на базу. Звук выходит глухим, коротким.
В холле стоит Никита. Пальцы сжаты в кулаки. На костяшках темнеет запекшаяся кровь от разорванного книжного переплета. Волосы всклокочены, темные круги залегли под глазами.
– Это бабка? – парень выплевывает вопрос прямо мне в грудь. – Галина Васильевна соизволила явиться?
– Пошел в комнату, Никита.
– Снова прячешь концы в воду? Она приехала посмотреть, во что превратилась твоя образцовая семейка?
Домофон на стене начинает противно зуммерить. Частые, резкие щелчки режут барабанные перепонки. Палец сам тянется к кнопке открывания нижнего замка подъезда. Жму до упора.
– Зачем ты ее впустил? – голос сына срывается на сиплый фальцет. – Зачем ты притащил эту ведьму сюда?
– Она замерзнет на улице.
– Пусть сдохнет там! – орет он, делая шаг ко мне. Лицо перекошено судорогой. – Ты забыл, было три года назад? Забыл, куда ты меня спихнул?
В коридоре гулко хлопают створки грузового лифта. Шаги на лестничной площадке шаркающие, тяжелые. Дверь квартиры приоткрыта.
На пороге возникает Галина Васильевна. Старое шерстяное пальто в мелкую клетку промокло на плечах, серый пуховый платок съехал набок, открывая седые редкие пряди. В руке потертый дерматиновый саквояж с железной застежкой. Взгляд выцветших водянистых глаз сразу цепляет Никиту, потом переползает на меня. Оценивает, взвешивает, клеймит.
– Здравствуй, Илья. Здравствуй, внук.
– Пошла вон, – цедит Никита сквозь зубы, пятясь к своей комнате.
– Хамишь старшим, – мать медленно ставит сумку на гранит пола, разматывает мокрый платок. Пальцы скрючены артритом. – Яблочко от яблони. Ольга сбежала, ты парня распустил до скотского состояния.
– Закрой рот, мама, – мой голос падает до опасного хрипа. – Зачем приехала?
– Проверить, живы ли. Соседи снизу звонили. Сказали, у вас дым валил из окон три дня назад. И баба чужая хлопает дверями по вечерам.
– Соседи пусть следят за своими унитазами.
– Опять гордость свою показываешь? – она стягивает перчатки, обнажая синюшную кожу. – Весь в отца. Тот тоже пыжился, директора из себя строил, пока в канаве не захлебнулся.
– Хватит! – рявкаю я, делая шаг вперед.
Никита в дверном проеме кухни вдруг мерзко, ядовито хохочет:
– А ты расскажи ей, пап! Расскажи бабушке про свою новую пассию! Про репетиторшу, которую ты зажимаешь по углам! Про то, она разоряет твою фирму за грехи молодости!
Мать замирает. Взгляд буравит меня с холодной, методичной жестокостью:
– Какая репетиторша, Илья? Какая фирма?
– Это наши дела.
– Твои дела кончаются тюрьмой или петлей, – она проходит мимо меня в гостиную, оглядывая пустые серые стены, дорогую кожу мебели. – Загнал себя в бетонный гроб. Ольгу сожрал своими требованиями, мальчишку сломал.
– Ольга сама свалила за океан к фитнес-тренеру!
– Сама? – старуха усмехается беззубым ртом. – Ни одна баба от сытой жизни не бежит на другой край земли, бросая четырнадцатилетнего щенка. Ты вынул из нее душу, Илья. Ты душишь каждого, кто смеет дышать рядом.
Никита слушает каждое слово. Впитывает яд жадными глотками. Глаза горят безумным блеском торжества.
– Слышал, пап? Даже твоя мать знает: ты чудовище.
– Никита, закройся в спальне!
– Не уйду! Я хочу послушать! Хочу знать, почему ты вышвырнул меня из этого дома три года назад!
Воздух в квартире мгновенно становится ледяным, колючим. Напряжение скручивает кишки в тугой узел.
– Никита, заткнись…
– Нет, ты скажи! – парень срывается на визг, тыча пальцем в мать. – Расскажи, ты сплавил меня к ней в глухомань! В эту вонючую деревню под Тверью! Без связи! Без нормальной школы! На целых восемь месяцев!
Мать поднимает брови, кривит губы:
– Забыл упомянуть, ты там делал, внучек. Курил за сараем, воровал деньги из кошелька, таскал дохлых кошек в дом.
– Потому что вы запирали меня в подполе! – орет Никита, и его голос ломается, переходя в дикий, отчаянный хрип. – На засов запирали, когда я отказывался полоть ваши чертовы грядки! В темноту! С крысами!
Слова падают в тишину как пушечные выстрелы.
Я замираю. Внутри все осыпается мерзлой крошкой. Кровь отливает от висков, оставляя в голове глухой, оглушительный гул.
Медленно перевожу взгляд на мать:
– Что он сказал?
Галина Васильевна даже бровью не ведет. Достает из кармана пальто носовой платок, сморкается:
– Воспитывать надо было. Характер ломать. Ты его избаловал столичными игрушками, а парень гнилой насквозь рос. Посидел в погребе пару часов, сразу шелковым стал.
– Пару часов? – Никита трясется крупной дрожью, вцепившись пальцами в дверной наличник так, побелели суставы. – Ночами! Вы запирали меня на всю ночь, когда отец уезжал на свои гребаные объекты! Я орал там, пока горло кровью не пошло! Звал его! А он присылал тебе бабки на карту и даже трубку не брал!
Поворачиваюсь к сыну. Лицо горит, точно плеснули серной кислотой. Во рту стоит металлический привкус.
– Никита… ты ни разу… ты не говорил мне об этом.
– А ты спрашивал?! – парень подскакивает ко мне, бьет кулаком в плечо. Слабо, бессильно, захлебываясь рыданиями. – Ты приехал через восемь месяцев на новеньком черном внедорожнике! Кинул ей пачку денег на стол, сказал: «Собирайся, щенок, Ольга вернулась из клиники»! Ты спросил, мне жилось там? Ты хоть раз посмотрел мне в глаза?!
– Я… я строил первый жилой комплекс, – язык еле ворочается во рту. Оправдания звучат мерзко, грязно, по-скотски. – Ольга лежала в неврологии с тяжелейшей депрессией. Она пыталась вскрыть вены в ванной, Никита. Я спасал ее жизнь. Я думал, у матери тебе будет лучше на свежем воздухе.
– Ты сдал меня в утиль! – выкрикивает он мне в лицо. – Сдал родной бабке, чтобы не путался под ногами со своими соплями! Вы оба меня предали! Сначала ты сбагрил на восемь месяцев в ад, потом она свалила за океан, теперь ты хочешь подсунуть мне Веру!
– Никита, стой…
– Ненавижу вас всех! Сдохните в этой квартире!
Парень срывается с места, летит в прихожую. Сдергивает с крючка куртку, наступает на пятки кроссовок.
– Никита, вернись! – кидаюсь за ним, но он с силой толкает меня в грудь, выбивая воздух.
Хлопает замок. Входная дверь распахивается настежь. Он вылетает на темную лестничную клетку. Топот подошв по бетонным ступеням уносится вниз, заглушая гул лифтовых тросов.
– Пусть бежит, – холодно роняет мать из холла. – Померзнет часок на ветру, сам приползет жрать просить.
Медленно разворачиваюсь к ней. Кулаки сжимаются с такой силой, в суставах что-то хрустит. Перед глазами стоит красный туман.
– Забирай свой чемодан, мама.
– Ты мать родную выгоняешь на ночь глядя?
– Пошла вон из моего дома, – говорю тихо, раздельно, чеканя каждый слог. – Прямо сейчас. Пока я не спустил тебя с лестницы вслед за твоим саквояжем.
В моих глазах она видит то, заставляет ее заткнуться. Выцветшие зрачки старухи расширяются от животного страха. Она молча подбирает платок, хватает дерматиновую ручку сумки, боком, прижимаясь к стене, выскальзывает за порог.
Дверь закрывается с сухим железным стуком.
Остаюсь один в гулкой, мертвой пустоте прихожей.
Падаю спиной на стену, сползая вниз прямо на холодный паркет. Дышу тяжело, рвано, уперев локти в колени. Восемь месяцев. Я отдал собственного сына зверю. Спрятался за стройками, за больницами Ольги, за миллионными сметами, оставив одиннадцатилетнего пацана в темном погребе под замком. Дно. Абсолютное, черное, выжженное дно. Я сам сломал его хребет своими руками.
Хватаю из кармана куртки телефон. Пальцы дрожат так, не попадаю по сенсору.
Листаю контакты.
Один номер. Единственный человек, умеющий говорить с этим волчонком на языке правды.
Жму вызов.
Длинные гудки режут виски. Раз. Два. Четыре.
– Алло, – прохладный, ровный голос Веры в динамике звучит как спасение.
– Вера… – хриплю в трубку, задыхаясь. – Никита сбежал. Он знает про погреб. Помоги мне.
В трубке повисает колючая пауза. Слышен шелест книжных страниц.
– Илья Владимирович, мы расторгли договор. Моя работа окончена.
В этот момент за входной дверью квартиры раздается протяжный звук бьющегося автомобильного стекла и визг сработавшей сигнализации во дворе.
