Текст книги "Мама на замену (СИ)"
Автор книги: Варя Нуан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)
Глава 32.
POV: Никита
– Ты опять пялишься на ее чашку, отец.
Тяжелая кружка с недопитым черным чаем стоит на краю кухонного острова. Три дня прошло с субботнего среза в гимназии. Вторник, третье декабря. Семь часов вечера. За панорамным окном воет метель, швыряя в темное стекло колючие снежные хлопья.
Отец вздрагивает. Пальцы замирают над чертежом мостовой развязки. Взгляд медленно отлипает от белого фарфора, ползет ко мне. На нем мятая темно-серая рубашка с закатанными до локтей рукавами, ворот расстегнут. Желваки на скулах ходят ходуном.
– Никита, займись тригонометрией. Через два часа урок.
– Я решил матрицу. Семь уравнений. Все сошлись.
Швыряю общую тетрадь на стол прямо поверх его строительных схем. Бумага шуршит. Сажусь на высокий барный стул напротив. Смотрю ему прямо в переносицу.
Отец даже не берет тетрадь в руки. Сдвигает ее на угол стола, берет пачку сигарет, крутит в широких ладонях.
– Молодец. Вера проверит.
– Она тебе нравится?
Слова звучат в тишине сухо, резко, как щелчок взведенного курка.
Пачка сигарет с глухим стуком падает на полированный камень острова. Отец медленно поднимает голову. Глаза темные, налитые кровью от бессонницы, злые.
– Это не твое дело, парень.
– Мое. Мы живем в этой квартире вдвоем. Ты стоял в школьном коридоре в субботу, вжимая ее в подоконник. Я видел твою рожу. Ты готов был сожрать ее прямо перед дверью завуча.
– Следи за языком, щенок! – рычит он, подаваясь вперед всем корпусом.
– Не ори! – бью ладонью по столу. – Хватит лаять! Мы договорились в лесу: без вранья! Ответь прямо, мужик ты или трепло! Она тебе нравится?
Отец замирает. Секунды капают вязко, тяжело. Слышно, как закипает чайник на плите, как свистит пар из узкого носика. Он смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом, и я вижу, как внутри него ломается привычная броня. Спадает приказной директорский тон.
– Нравится, – роняет он низким, хриплым голосом.
Воздух в груди застревает. Я ждал этого признания, но прямой звук этого слова все равно бьет под дых.
– Насколько нравится? Перепихнуться хочешь?
– Никита, я предупредил.
– Я спрашиваю, потому что помню Ольгу! – кричу я, вскакивая со стула. Стул противно визжит металлическими ножками по полу. – Ты на нее смотрел точно так же перед ее бегством в Майами! Ходил кругами, дышал тяжело, орал по углам! А потом она резала вены в ванной, ты сбагрил меня бабке в подпол!
Отец бледнеет. Лицо становится серым, точно мокрый цемент. Рука на столе сжимается в кулак так сильно, белеют костяшки.
– Вера другая.
– Чем она другая?! Она баба! Такая же красивая, гордая, холодная!
– Она не бежит от дерьма, – чеканит отец каждое слово, глядя мне в глаза снизу вверх. – Она выдержала твои истерики. Выдержала мои наезды. Она держит удар там, другие ломаются пополам.
– Ты любишь ее?
Отец коротко, сухо усмехается уголком губ:
– Я взрослый сорокалетний мужик, Никита. Слово «люблю» оставь сопливым сериалам. Я хочу эту женщину. Каждой клеткой своего тела хочу. Хочу спать с ней, хочу просыпаться рядом, хочу слышать ее шаги по утрам. Но она поставила жесткий срок: до двадцатого декабря.
– Официальная пересдача.
– Да. До тех пор, пока ты не сдашь экзамен в департаменте, между нами ничего не будет. Ни прикосновений. Ни постели. Ни разговоров по душам.
Опускаюсь обратно на стул. Пальцы ледяные. Внутри поднимается странное, незнакомое ощущение. Уважение. Настоящее, тяжелое мужское уважение к человеку напротив. Он не стал юлить. Не стал плести байки про «заботу об учебе». Вывалил всю правду, какой бы грязной и плотской она ни была.
– Она строгая, пап. Если ты начнешь давить – она исчезнет.
– Знаю.
– И мамой я ее звать не стану.
– Я просил тебя об этом? – отец поднимает на меня глаза. – Хоть раз заикнулся?
– Нет.
– Место твоей матери мертво, Никита. Никто туда не сядет. Вера приходит ко мне. Не к тебе. Понимаешь разницу?
– Понимаю.
Мы замолкаем. Чайник на плите начинает яростно свистеть. Отец встает, щелкает выключателем конфорки. Наливает кипяток в свою большую темную кружку. Густой пар поднимается к вытяжке.
– На, пей, – он пододвигает мне свежий чай.
Беру чашку обеими руками. Тепло разливается по ладоням.
– Она придет через двадцать минут, – смотрю на настенные электронные часы. – Ты уйдешь из квартиры?
– Уйду. Поеду на набережную, проверю заливку шестой опоры моста. Вернусь к десяти.
– Отец.
Он оборачивается в проеме кухни, натягивая шерстяной свитер:
– Что?
– Не тупи с ней. Она тебя тоже хочет.
Илья замирает на секунду. В темно-карих глазах вспыхивает острая, голодная искра. Он ничего не отвечает. Просто коротко кивает, выходит в прихожую.
Слышно, как шуршит плащевка куртки. Тяжелая входная дверь хлопает, запираясь на верхний замок.
Остаюсь один.
Допиваю горячий чай залпом, обжигая язык. Иду в свою спальню, сажусь за письменный стол. Раскладываю чертежи, бланки, сборник задач с логарифмическими неравенствами. Голова ясная, холодная. Больше нет липкого страха, нет ожидания удара в спину. Каждый определился со своим местом. Отец признал правду. Вера держит профессиональную линию. Я готовлюсь к главной битве за свое будущее.
Ровно в восемь вечера домофон в коридоре подает короткий сигнал.
Снимаю трубку, нажимаю кнопку открытия подъезда.
Через две минуты слышен тихий звон лифта на лестничной клетке. Шаги на каблуках – четкие, быстрые, уверенные.
Открываю входную дверь сам.
Вера стоит на пороге. Черное шерстяное пальто слегка припорошено снегом на плечах. Щеки горят с мороза ярким румянцем, серые глаза сверкают влажным блеском. В руке неизменный кожаный портфель. Пахнет холодом, горьким табаком и перечной мятой.
– Здравствуй, Никита.
– Здравствуйте, Вера Сергеевна. Заходите.
Она проходит в прихожую, ставит сумку на пуф. Пальцы расстегивают крупные пуговицы пальто. Взгляд моментально сканирует пустой холл:
– Отец уехал?
– На объект. Вернется поздно.
Вера едва заметно выдыхает, словно сбросила невидимую тяжесть с плеч. Снимает пальто, вешает на плечики. Под верхней одеждой – темно-синяя шелковая блузка, плотно заправленная в узкие строгие брюки. Ткань подчеркивает крутой изгиб талии, обтягивает высокую грудь.
– Тетради готовы?
– На столе лежат. Все семь задач решены.
Проходим в мою комнату. Она опускается на стул, придвигает тетрадь. Достает красную гелевую ручку. Начинает методично проверять выкладки, строчка за строчкой. Я сижу рядом, глядя на ее тонкий профиль.
– Ошибок в знаках нет, – говорит она через десять минут, поднимая глаза. – Логика вычислений верная. Ты делаешь огромные успехи, Грачёв.
– Стараюсь.
– Сегодня разберем производные функций. Последний сложный блок перед департаментом.
Мы работаем сорок минут в привычном, жестком ритме. Она объясняет геометрический смысл производной, чертит касательные, раскладывает пределы. Мозг щелкает формулы без запинки. Внутреннее спокойствие дает поразительную концентрацию.
В восемь пятьдесят она захлопывает задачник:
– На сегодня достаточно. Домашнее задание записано. Встретимся в четверг, пятого декабря.
– До четверга.
Она поднимается, собирает бланки в портфель. Выходит в прихожую, натягивает сапоги.
Я стою в дверях коридора, прислонившись плечом к косяку:
– Вера Сергеевна.
Она замирает с шарфом в руках, поворачивается:
– Что, Никита?
– Отец сказал мне правду. Перед вашим приходом.
Пальцы Веры на шерстяной ткани замирают. Взгляд становится настороженным, цепким:
– Какую правду?
– О том, вы оба ждете двадцатого декабря.
Она резко бледнеет, фарфоровое спокойствие осыпается мелкой крошкой. Губы дрожат, но она держит спину прямой:
– Никита, я твой репетитор…
– Да бросьте вы, – усмехаюсь, опуская глаза. – Я не маленький мальчик. Просто хотел сказать: не бойтесь. Я не сломаюсь.
Она смотрит на меня секунд десять в полной, звенящей тишине. В ее глазах плещется глубокая, взрослая благодарность пополам со страхом. Она коротко кивает, открывает входную дверь, выходит на площадку. Замок щелкает.
Возвращаюсь в кухню, наливаю себе стакан воды.
На мраморной столешнице лежит забытый отцовский рабочий планшет.
Экран внезапно вспыхивает холодным белым светом входящего сообщения по внутренней рабочей почте холдинга.
Смотрю на экран.
Отправитель: Марина Сергеевна, завуч гимназии.
Тема письма: «Срочно. Смена состава комиссии департамента на 20 декабря. Председателем назначен Каверин А.С.»
Глава 33.
– Завуч гимназии звонила вам по поводу Каверина, Илья Владимирович?
Захлопываю за собой створку кабинета в офисе строительного управления. Четверг. Пятое декабря. Половина четвертого дня. За панорамным остеклением висит серый промозглый туман, снежная каша хлюпает под колесами самосвалов на выезде.
Илья медленно поднимает голову от чертежей мостового перехода. На нем темная рубашка с закатанными рукавами, ворот расстегнут, обнажая ключицы. Щетина жесткая, темная. Взгляд тяжелый, темный, пробивает насквозь.
– Звонила, – роняет он низким голосом. – Председателем департаментской комиссии на двадцатое декабря поставили твоего дядю. Аркадия Семеновича Каверина.
– Он двоюродный брат моего отца. Мы не общаемся семь лет.
– А завуч уверена: ты специально устроила эту перестановку.
Делаю шаг к широкому дубовому столу, бросая кожаную папку на полированное дерево.
– Я не занимаюсь кулуарными интригами департамента образования.
– Лариса на ресепшене только что щебетала про тебя, – Илья кривит губы в жесткой усмешке, поднимаясь из кожаного кресла во весь рост. – «Вера Сергеевна спасает семью Грачёвых». «Вытащила мальчика из бездны, теперь спасает отца от проверок». Спасательница года.
Кровь моментально бросается в лицо жгучей волной.
– Заткни рот своей секретарше!
– Сама заткнись, Вера, – он делает два шага вперед, сокращая разделяющее нас пространство. Ровно два метра дистанции плавятся, как сухой лед на раскаленной плите. – Ты прибежала сюда до начала урока. До шестнадцати ноль-ноль. Сама приехала. Зачем?
– Предупредить! Аркадий Семенович формалист до мозга костей. Если Никита допустит хоть одну помарку в матричном анализе – дядя срежет балл без колебаний!
– Плевать мне на твоего дядю, – шепчет Илья, нависая надо мной. Воздух между нашими телами сгущается до духоты. Пахнет горьким табаком, кожей, крепким эспрессо и животным, нерастраченным жаром. – Ты дрожишь.
– Я требую прекратить распространять сплетни про «спасение вашей семьи»!
– Тебя бесит это слово?
– Бесит! – выплевываю прямо в его небритую челюсть. – Я предметник высшей квалификации! Я учу пацана думать и решать интегралы! Я не нянька, не психотерапевт, не благотворительный фонд!
– И не мама, – добавляет он хрипло, делая еще шаг. Дистанция схлопывается в ноль. Ткань его шерстяных брюк касается тонкой шерсти моей юбки.
– И не мама!
– И не моя баба, да?
Его широкая горячая ладонь ложится мне на талию, притягивая вплотную к своему паху. Грубая мужская сила парализует волю. Твердый, каменный стояк сквозь слои ткани упирается прямо в мой низ живота. Внутри все моментально вспыхивает оглушительным, влажным пожаром. Бедра сами подаются навстречу его нажиму. Дыхание сбивается, превращаясь в частые прерывистые всхлипы.
– Илья… пусти… в приемной Лариса…
– Лариса ушла на обед, – его губы мажут по моей щеке, обжигая колючей щетиной нежную кожу у мочки уха. – Мы одни в кабинете. Дверь на замке.
– Мы договаривались… двадцатое декабря…
– Ты сама пришла ко мне, Вера, – его вторая рука скользит по спине вниз, находит круглое бедро, задирает узкую юбку вверх, сминая ткань. Горячие пальцы врезаются в голую кожу выше кружевной резинки чулка. – Сама прибежала спасать. Признай: ты сходишь с ума по моим рукам.
– Неправда… – стон срывается с губ, когда его пальцы подбираются к тонкому шелку трусиков, сминая влажную ластовицу прямо на клиторе. Ноги подкашиваются от сокрушительной волны удовольствия. Запрокидываю голову, пальцы судорожно впиваются в его широкие плечи, комкая рубашку.
– Скажи правду, – рычит он мне в раскрытый рот, сминая губы жадным, мокрым поцелуем. Язык проникает глубоко, пробуя меня на вкус. – Скажи, хочешь, чтобы я разложил тебя на этом чертежном столе прямо сейчас. Содрал белье, вошел до упора, заставил визжать на весь этаж.
– Хочу… – выдыхаю в его зубы, теряя рассудок от тупого спазма в паху. – Черт тебя дери, Грачёв, хочу…
Тело плавится в его хватке. Пальцы мужчины с силой сжимают ягодицу, приподнимая меня, вжимая в край дубовой столешницы. Металлическая пряжка его ремня больно давит на живот. Еще секунда – и он расстегнет застежку брюк, разорвет остатки брони.
Перед внутренним взором вспыхивает спокойное, взрослое лицо Никиты: «Я сказал отцу: мамой вас звать не буду… если будете вместе после школы – орать не стану».
Отрезвление бьет ледяным хлыстом.
Резко упираюсь ладонями в массивную грудь Ильи, выкручивая корпус, отталкивая его назад изо всех сил.
Мужчина покачивается, тяжело дыша. Глаза бешеные, зрачки расширены на всю радужку, на нижней губе блестит след моей слюны.
– Ты опять ломаешь игру, Вера?
– Это не игра, Илья, – судорожно одергиваю юбку вниз, разглаживая складки дрожащими пальцами. Сердце колотится в горле птицей в клетке. – Хватит. Никита ждет меня дома через двадцать минут.
– Пацан знает всё. Он взрослый.
– Пацан не должен видеть грязи!
– Какая здесь грязь?! Мужик хочет красивую свободную бабу, баба течет от одного его взгляда! Какая здесь грязь?!
– В том, ты пытаешься запихнуть меня в свою жизнь до того, как решишь проблемы с сыном! Я не спасательница вашей семьи!
– Я не прошу тебя нас спасать!
– Ты именно это делаешь! Внушаешь себе, появится Вера, закроет дыру на месте сбежавшей Ольги, уладит вопросы с департаментом, прыгнет к тебе в постель – и мир наладится! Не наладится!
Илья бьет раскрытой ладонью по столу. Чертежи разлетаются в стороны.
– Я научился говорить с сыном сам! Слышишь меня? Мы были на даче без тебя! Мы готовили жратву без тебя! Я не ищу замену матери!
– Тогда веди себя соответственно! – кричу я, хватая папку со стола. – Держи руки при себе!
– До двадцатого декабря?
– До двадцатого декабря! Ровно в шестнадцать ноль-ноль я провожу занятие. Ровно в шестнадцать сорок пять я надеваю пальто и ухожу. Никаких чаев на кухне. Никаких разговоров за жизнь. Никаких задержек после уроков. Решил примеры – закрыла журнал – ушла.
– Ставишь ультиматумы?
– Защищаю свою профессию от твоего члена, Грачёв!
Поворачиваюсь на каблуках к выходу. Створка распахивается с резким скрипом петель.
– Вера, стой, – звучит позади его глухой, севший голос.
Останавливаюсь в проеме, не оборачиваясь:
– Что?
– Твой дядя завалит Никиту на срезе?
– Мой дядя справедливый экзаменатор. Если парень знает материал на отлично – Аркадий Каверин поставит отлично. Я вымуштрую твоего сына так, ни одна комиссия в городе не найдет повода для придирки.
– Спасибо.
– Оставь благодарности до аттестата.
Быстрыми шагами пересекаю приемную, выхожу в холодный коридор бизнес-центра.
Через двадцать минут паркую машину во дворе элитного дома на проспекте. Снег валит крупными хлопьями, засыпая лобовое стекло.
Поднимаюсь на тринадцатый этаж. Нажимаю кнопку звонка.
Дверь распахивается мгновенно.
Никита стоит на пороге в темных джинсах и чистой футболке. В руках раскрытая общая тетрадь. Лицо сосредоточенное, собранное.
– Здравствуйте, Вера Сергеевна. Проходите. Я повторил правила дифференцирования сложных функций.
– Здравствуй, Никита. Проходи за стол.
Снимаю пальто, вешаю на крючок. Прохожу в его комнату.
Никаких лишних слов. Никаких вопросов об отце. Никаких намеков на подслушанные разговоры. Сажусь напротив, кладу перед собой секундомер.
– Первое задание: производная частного двух тригонометрических функций. Время пошло.
Никита берет ручку. Стержень уверенно выводит математические символы. Квадрат знаменателя, производная числителя на знаменатель без изменений, минус числитель на производную знаменателя. Все строго по алгоритму. Мальчик держит темп, преобразует дроби, сокращает подобные слагаемые.
– Ответ: минус единица, деленная на синус в квадрате икс.
– Верно. Второе задание: исследование функции на экстремумы.
Он чертит координатные оси, находит нули производной, расставляет знаки на интервалах. Работает методично, чисто, без прежней суеты. Логика взрослого, дисциплинированного человека.
В шестнадцать сорок пять я захлопываю сборник задач. Раздается глухой щелчок фиксатора:
– На сегодня занятие окончено, Никита.
– Вы даже замечаний по чертежам не сделаете? – парень поднимает глаза, удивленно вскидывая брови.
– Ошибок нет. Замечаний нет. Домашнее задание на вторник: номера сто сорок два и сто сорок три.
Поднимаюсь со стула, беру сумку.
– Вера Сергеевна, – Никита встает следом, выходя за мной в холл. – Чай будете? Отец купил хороший бергамот вчера.
– Нет, Никита. Я ухожу.
– Вы торопитесь?
– Я соблюдаю временной регламент нашего договора.
Натягиваю пальто, застегиваю пуговицы до самого ворота. Беру в руки кожаный портфель. Поворачиваюсь к выходу.
В этот момент за входной дверью слышен звук открывающегося замка. Створка распахивается наружу.
На пороге стоит Илья. Пальто расстегнуто, в руке папка с документами. Он замирает, впиваясь глазами в меня, переводит взгляд на Никиту, затем снова на меня.
– Вы уже уходите, Вера Сергеевна?
– Время урока истекло, Илья Владимирович. До вторника.
Делаю шаг за порог, протискиваясь мимо его плеча в узкий проем площадки.
Сзади раздается негромкий, ясный голос Никиты:
– Пап, а кто такой Аркадий Каверин, который придет меня топить двадцатого числа?
Глава 34.
POV: Илья
– Стой на месте, Вера!
Перехватываю ее за запястье прямо на лестничной площадке тринадцатого этажа. Силой тяну на себя. Дверь квартиры Грачёвых за спиной со стуком прикрывается, отсекая Никиту в прихожей.
– Пусти руку, Илья, – цедит она сквозь зубы, упираясь сапогами в гранитные плиты.
– Ты слышала вопрос сына? Слышала, про кого он спросил?
– Слышала. Аркадий Каверин – председатель комиссии департамента. Мой дядя.
– Ты подставила пацана? Решила отомстить мне через его аттестат?
Вера резко вскидывает подбородок. В серых глазах закипает ледяная ярость. Она дергает кистью, высвобождая пальцы из моего захвата.
– Пошел ты к черту со своими подозрениями, Грачёв! Я вчера битый час доказывала в департаменте: мальчик подготовлен блестяще! Лично выбивала допуск к срезу!
– Тогда почему поставили именно твоего родственника?
– Случайное совпадение графиков распределения чиновников! Аркадий Семенович курирует седьмой округ. Он принципиальный, сухой мужик. Взятки не берет, на жалость плевать хотел.
– Он станет топить Никиту?
– Если парень растеряется – утопит. Если решит билет без единой ошибки – поставит пятерку и пожмет руку.
Суббота. Седьмое декабря. Десять утра. За узким окном подъезда висит плотная зимняя муть, сквозь щели рам свистит сквозняк. В полумраке лестничного пролета пахнет морозным кашемиром ее пальто, горьким табаком, кожей и запертым между нами раскаленным электричеством.
Делаю шаг вперед. Впечатываю ее лопатками в стену возле лифта. Ладони упираются в холодный бетон по обе стороны от ее головы.
– Отойди, Грачёв.
– Не отойду.
– Дистанция два метра!
– К черту метры! – выдыхаю прямо в ее влажные, приоткрытые губы. – Пацан знает всё. Он спросил меня в лоб: нравится ли мне училка!
Вера замирает. Грудь под плотным шерстяным сукном вздымается, ударяясь о мою грудную клетку. Зрачки расширяются, затапливая серую радужку темным, опасным омутом.
– Что ты ему ответил?
– Сказал правду. Нравится. До бешенства нравится. Каждой жилой хочу тебя.
Она тяжело, шумно сглатывает. Пульс на тонкой шее бьется как безумный.
– Илья…
– Он дал добро, Вера. Слышишь меня? Четырнадцатилетний волчонок сказал: «Если будете спать вместе после школы – орать не стану. Только мамой ее не называй».
– Он ребенок…
– Он взрослый мужик, соображающий побольше нас с тобой! Он видит: я с ума схожу каждую ночь! Пялюсь на твою забытую чашку на кухне!
Моя правая рука отрывается от стены, ложится ей на талию, сминая кашемир пальто. Притягиваю ее тело вплотную к своему паху. Твердый стояк давит через джинсы прямо в лобок женщины. Жар вспыхивает мгновенно, сжигая остатки рассудка. Вера судорожно выдыхает, запрокидывая голову к бетонной стене. Ее бедра подаются навстречу, отвечая на давление. Влажный, пьянящий запах чистого женского возбуждения ударяет мне в ноздри.
– Ты с ума сошел… здесь лестница… – шепчет она с хрипотой, пальцы судорожно впиваются в ворот моей куртки.
– Поедем ко мне в офис, – рычу ей в губы, прикусывая нижнюю до солоноватого привкуса. – Закрою кабинет на засов. Разложу прямо на чертежах, сдеру эти чертовы чулки, войду глубоко. Заставлю выть от кайфа.
– Нет…
– Ври дальше, девочка! Ты мокрая насквозь! Твое тело дрожит под моими руками!
Ладонь скользит под полы распахнутого пальто, находит край юбки, задирает ткань вверх. Пальцы обжигаются о голую горячую кожу бедра выше кружева чулка. Нащупываю влажный шелк трусиков, с силой надавливаю ладонью на горящий бугорок. Вера всхлипывает, вцепляясь ногтями в мои плечи, приподнимаясь на цыпочки, вжимаясь пахом в мою руку.
– Илья… господи… перестань…
– Скажи, хочешь меня. Скажи сейчас же!
– Хочу… – вырывается из ее горла стоном капитуляции. – Хочу тебя, черт побери…
Она сама подается вперед, накрывая мои губы жадным, голодным поцелуем. Язык сплетается с моим языком. Горячо. Горько. Сладко. Прижимаю ее ягодицу к себе, поднимая над полом, готовый войти прямо здесь, на пыльной площадке.
Внезапно в глубине шахты лифта оживает механизм. Трос с лязгом натягивается, кабина с гулом начинает ползти вверх с первого этажа.
Вера резко упирается ладонями в мои ключицы, с силой отталкивая меня назад. Пальто распахивается, юбка с шорохом опускается на колени. Она тяжело дышит, прижимая дрожащие пальцы к распухшим от поцелуев губам. Глаза горят лихорадочным блеском.
– Хватит, – голос срывается, но звенит металлом.
– Вера…
– Я сказала: хватит!
Она лихорадочно поправляет подол юбки, застегивает пуговицы пальто до самого подбородка, пряча обнаженную шею. Спина прямая, как струна.
– Ты опять закрываешься в панцирь?
– Я спасаю остатки твоей семьи, идиот! – шепчет она яростно, глядя на табло лифта, отсчитывающее этажи. – Если мы переступим черту сейчас – всё рухнет! Никита увидит грязь! Подумает, мы использовали его уроки как прикрытие для случки!
– Он не подумает так!
– Подумает! Он четырнадцатилетний пацан, у которого мать вырвала кусок сердца! Ему нужна стабильность, а не наши потрахушки на лестничной клетке!
Лифт со звоном останавливается на двенадцатом этаже, двери открываются, слышны голоса соседей. Мы замираем в полумраке, прислушиваясь к звукам.
Вера глубоко вдыхает морозный воздух сквозняка, выравнивая сбитое дыхание:
– Слушай меня внимательно, Грачёв. После пересдачи закончим.
Слово звучит как удар молота по наковальне.
– Что закончим?
– Всё. Двадцатого декабря Никита заходит в аудиторию департамента, тянет билет, сдает стереометрию и тригонометрию. Комиссия ставит оценку в ведомость. Я забираю подписанный закрывающий акт по договору лицея и выхожу из здания. Навсегда.
– Ты не посмеешь уйти!
– Посмею. В качестве репетитора мои полномочия истекают двадцатого декабря. Точка.
– А мы с тобой?
Она делает шаг к ступеням, ведущим вниз. Поворачивает бледное фарфоровое лицо. В серых глазах застыла мучительная, взрослая решимость:
– Если ты хочешь быть со мной – приходи двадцать первого декабря. Не в лицей. Не на урок. Ко мне домой. Приходи как мужчина к женщине. Без роли отца проблемного подростка. Без договоров и чеков.
– Вера…
– Никаких контактов до пересдачи, Илья. Никаких прикосновений. На занятиях десятого и восемнадцатого декабря ты остаешься на своих объектах. Мы занимаемся строго по таймеру. Понял меня?
Смотрю на ее острые скулы. На сжатые кулаки в карманах пальто. Женщина ставит на кон всё, заставляя меня играть по взрослым, чистым правилам. Без полумер. Без дешевых уступок похоти.
– Понял, – выговариваю глухо, чувствуя свинцовую тяжесть в груди. – Двадцатого декабря он сдаст. Двадцать первого я приду за тобой.
– Договорились.
Она разворачивается и начинает быстро спускаться по лестнице. Каблуки сухо стучат по бетону. Хлопает тяжелая дверь переходной лоджии.
Остаюсь один на площадке.
Дышу рвано, шумно. Руки все еще помнят бархатную жару ее обнаженной кожи, влажный шелк, запах миндаля и женского тела. Внизу живота тянет тяжелым огнем. Пауза. Две недели абсолютной изоляции. Испытание на прочность для каждого из нас.
Поворачиваюсь, толкаю дверь квартиры.
Вхожу в прихожую. Щелчок замка встает на место.
Никита сидит на пуфе у зеркала, натягивая зимние кроссовки. Рядом лежит рюкзак с тетрадями. Сын поднимает голову, впивается взглядом в мое помятое лицо. В глазах мальчишки нет злобы – только острое, насмешливое понимание:
– Догнал ее?
– Догнал.
– Поговорили?
– Поговорили.
Парень завязывает шнурок двойным узлом, поднимается во весь рост:
– Она права насчет дяди, пап. Аркадий Каверин – лютый препод. Я пробил его по сайту олимпиадников. Он валит даже стобалльников, если видит грязь в чертежах.
– Ты справишься, – говорю твердо, глядя сыну в глаза.
– Справлюсь. Только ты мне одно пообещай.
– Что именно?
Никита закидывает рюкзак на плечо, берется за ручку входной двери, смотрит мне прямо в лицо:
– Не ври мне больше никогда. Ни про нее. Ни про мать. Ни про свои гребаные стройки.
Воздух застревает в легких. В глазах подростка горит взрослая, непоколебимая сталь. Парень требует главного договора в своей жизни.
