Текст книги "Мама на замену (СИ)"
Автор книги: Варя Нуан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)
Глава 16.
– Ты спятила ломиться ко мне на стройку в восемь утра, Вера?
Илья перехватывает меня за локоть прямо у порога прорабского вагончика. Жестко. До боли. Пальцы впечатываются в ткань моего пальто. Он захлопывает тяжелую дверь ногой. Грохот перекрывает вой бетономешалок за тонкой стеной.
– Убери руки, Илья.
– Сначала ответь. Какого черта ты здесь делаешь?
– Я приехала вернуть твои ключи.
Швыряю связку на заваленный чертежами стол. Металл со звоном бьется о линейку.
Илья замирает. На нем запачканная цементом штормовка, расстегнутая на груди. Вязаная шапка сбита на затылок. Глаза темные, злые, налитые кровью от бессонницы. От него разит крепким табаком, дизелем, остывшим кофе и животным жаром. Взгляд падает на ключи, потом медленно ползет вверх по моим ногам, бедрам, впивается в лицо.
– Что это значит?
– Это значит: я прекращаю цирк.
– Вчера Никита сорвал урок?
– Никита вчера выгнал меня вон. Орал матом, разбросал пособия. Парень в ужасе.
Илья делает шаг ко мне. Тесное пространство вагончика сжимается. Воздуха нет. Он нависает сверху, упираясь ладонью в косяк за моей спиной.
– Он испугался? Мой сын испугался репетитора?
– Он испугался того, устраиваешь ты!
– Я обеспечиваю ему будущее!
– Ты лапаешь меня у него на глазах! – выплевываю я прямо в его небритую челюсть. – Ты прижимаешь меня к стенам, дышишь в рот, суешь деньги за лишние часы! Пацан решил: ты покупаешь ему новую мать!
Илья кривит губы. В глазах вспыхивает темное пламя. Он наклоняется ближе, обжигая мне ухо дыханием:
– А если покупаю?
– Пошел ты.
– Ты нравишься мне, Вера. До бешенства нравишься. Хочу тебя с первой секунды в прихожей.
– Засунь свои хотелки подальше, Грачёв!
Пытаюсь оттолкнуть его, упираясь ладонями в широкую грудь. Брезент куртки шершавый, холодный, но под ним бьется раскаленное сердце. Мужчина перехватывает мои запястья одной рукой, заводит их мне за спину, впечатывая меня в дверное полотно. Вторая рука ложится мне на горло. Не душит – держит. Большой палец оглаживает пульсирующую жилку на шее.
– Ты дрожишь, девочка.
– От злости, Илья.
– От возбуждения.
Он вжимается своим пахом в мой живот сквозь одежду. Тяжелый, каменный стояк давит на лобок через шерсть юбки. Внутри моментально скручивается тугой влажный узел. Дыхание перехватывает. Бедра сами подаются навстречу, предательски отвечая на давление.
– Пусти… – шепчу я, глядя в его зрачки.
– Скажи, не хочешь, отпущу.
– Ты используешь меня!
– Я хочу трахнуть тебя прямо на этом столе, Вера. Снять эту правильную юбку, раздвинуть твои длинные ноги, войти до упора. Заставить орать мое имя, забыв про дурацкие интегралы.
Его пальцы на шее сжимаются чуть сильнее, заставляя меня запрокинуть голову. Губы Ильи врезаются в мой рот. Грубо. Властно. Язык пробивает зубы, заполняя рот вкусом горечи и табака. Стон срывается с моих губ прямо в поцелуй. Отвечаю яростно, кусая его нижнюю губу до металлического привкуса крови. Тело горит. Рука, державшая мои запястья, опускается вниз, задирает подол юбки, сминая тонкий капрон на бедре. Горячая шершавая ладонь ложится на голую кожу выше чулка.
Пальцы подбираются к трусикам, нащупывая сквозь шелк влажную ткань.
– Черт, ты вся течешь… – хрипит он мне в губы, сжимая ягодицу.
Реальность бьет по мозгам ледяной волной. Перед глазами встает бледное, перекошенное лицо Никиты. «Вы зажали друг друга у плиты… ты приперлась заменить мне мать».
Резко вырываю руки, упираюсь локтем Илье под подбородок, отталкивая его назад со всей дури.
Он покачивается, отступает на два шага, тяжело дыша. На нижней губе блестит алая капля.
– С ума сошла?
– Хватит! – одергиваю юбку вниз, судорожно поправляя пальто. Пальцы дрожат мелкой дрожью. Голос срывается. – Это твоя территория, Грачёв! Слышишь меня? Твоя!
– О чем ты, черт побери?
– О твоем доме! О твоей разрухе! О твоем сыне!
– При чем здесь Никита, когда мы одни?!
– При том, ты затыкаешь мной дыру в собственной жизни! Тебе плевать на мои чувства, тебе плевать на его психику! Ты нашел удобный способ: нанять красивую бабу, платить ей тройной тариф, свалить на нее воспитание волчонка, а по вечерам зажимать в углах!
– Я не покупал тебя как шлюху, Вера!
– Ты именно это делаешь!
Илья с размаху бьет кулаком по стене вагончика. Тонкая фанера трещит.
– Я пытаюсь склеить гребаные осколки!
– Не за мой счет!
– Парень слушает тебя!
– Парень ненавидит меня, думает: я сплю с тобой за квадратные метры!
– Ему четырнадцать, он перебесится!
– Он не перебесится, он сломается! Мать растоптала его своим побегом, ты добиваешь его своими домогательствами!
– А ты, значит, белая и пушистая? Стоишь тут, строишь святую мученицу?
– Я учитель!
– Ты баба, кончающая от одного моего прикосновения!
– Заткнись, Илья!
– Ври себе дальше, Вера! Ты хочешь меня точно так же!
– Хочу! – выкрикиваю я, задыхаясь от ярости и стыда. – Хочу, черт тебя дери! И именно поэтому ноги моей больше не будет в твоей квартире!
В вагончике повисает звенящая тишина. Слышно, как за окном с глухим гулом падает на гравий ковш экскаватора.
Илья смотрит на меня ошарашенным взглядом. Злость на его лице сменяется растерянностью. Кадык судорожно дергается.
– Вера…
– Никаких «Вера». Занятия окончены.
– Двадцатого декабря срез комиссии, – его голос теряет былую жесткость, становится глухим, умоляющим. – Его исключат. Он не сдаст без тебя.
– Найдешь другого предметника.
– Никто не пойдет к нему! Никто не выдержит его закидонов!
– Ты отец, Илья. Это твоя ответственность. Твоя территория. Садись с ним за стол сам. Учи свойства логарифмов. Терпи его мат, собирай разорванные тетрадки. Хватит перекладывать свою вину на чужих женщин.
– Я не справлюсь один, – роняет он, глядя в пол.
Слова звучат жутко. Взрослый, сильный, ломающий людей мужик признает собственную беспомощность. В груди щемит острая, колючая жалость, но я давлю ее сапогом. Поддамся сейчас – превращусь в сожительницу, громоотвод, удобную прислугу.
– Справишься, захочешь.
Разворачиваюсь к выходу, берусь за ручку двери.
– Вера, постой.
– Прощай, Илья Владимирович.
Толкаю створку, выхожу на холодный осенний ветер. Грязь чавкает под каблуками.
Шагаю по стройплощадке, чувствуя, как морозный воздух обжигает горящие щеки. Внутри все пусто. Выжжено дотла.
Дохожу до КПП со шлагбаумом.
В кармане пальто начинает вибрировать смартфон. Достаю аппарат, ожидая увидеть звонок от Ильи.
На экране светится незнакомый номер, следом всплывает сообщение в мессенджере с прикрепленным файлом:
«Вера Сергеевна, здравствуйте. Это Марина Сергеевна, завуч гимназии. Никита сегодня не пришел на первый урок. На связь не выходит. Его телефон отключен. Вы знаете, где он?»
Глава 17.
Глава 17. До пересдачи
POV: Илья
– Где пацан, Илья? Говори адрес, твою мать!
Вера влетает обратно в мой прорабский вагончик ураганом. Дверь с грохотом впечатывается в стену. Мокрое пальто распахнуто, грудь ходит ходуном, темные пряди волос прилипли к взмокшим вискам. В глазах пляшет отчаянный, дикий ужас.
– О ком ты? – я медленно отрываю взгляд от чертежей мостовых опор.
– О Никите! Завуч оборвала мой телефон! Парень ушел из дома утром, в гимназии не появился, мобильник отключен!
Кровь моментально отливает от лица. В ушах поднимается глухой звон. Хватаю со стола свой телефон, жму вызов сына. Длинный гудок сменяется механическим голосом оператора: «Абонент временно недоступен».
– Сука…
– Куда он мог пойти? Говори быстро! Друзья? Торговые центры? Скейт-парк?
– У него нет друзей, Вера! – срываюсь на хриплый крик, хватая со спинки стула куртку. – Он полгода сидит один в четырех стенах, волком воет!
– Вспоминай! Вспоминай места, связанные с матерью!
Слово бьет под дых. В памяти вспыхивает обгоревший угол мусорного ведра у батареи. Зола от семидесяти трех писем. «Ольга Грачёва».
– Вокзал, – выдыхаю я, натягивая рукава куртки. – Ленинградский вокзал. Она уезжала оттуда в аэропорт на «Сапсане».
– Машину заводи! Быстро!
Мы вылетаем из вагончика под хлещущий ледяной дождь. Грязь летит из-под подошв. Вера запрыгивает на пассажирское сиденье внедорожника, с силой захлопывает тяжелую дверь. Завожу мотор. Стрелка тахометра падает в красную зону. Колеса буксуют на мокром гравии, джип с ревом вырывается со стройплощадки на городское шоссе.
Город тонет в плотном сером тумане. Включаю дальний свет, выжимаю педаль газа до пола. В салоне стоит тяжелое, липкое напряжение. Вера сидит вжавшись в кресло, побелевшие пальцы сжимают ремень безопасности. Ее бедро в узкой серой юбке касается моего колена. Тело помнит ее стон у двери вагончика полчаса назад. Помнит горячую влагу сквозь шелк белья, которую я нащупал пальцами под ее юбкой. Внизу живота тянет тупой, голодный огонь.
Она ловит мой взгляд в зеркале:
– Не смей сейчас думать об этом, Илья.
– Я думаю о сыне.
– Ты думаешь о своей власти! Жми на газ, черт тебя дери!
Вклиниваюсь в узкий просвет между фурами, подрезаю такси, вылетаю на площадь трех вокзалов. Бросаю машину на тротуаре прямо под знаком запрета парковки.
Бежим сквозь стеклянные двери главного входа. Вокзальная суета оглушает: гудки поездов, металлический голос диктора, толпы людей с чемоданами.
– Ищи платформы пригородных электричек, – командует Вера, срывая с шеи мокрый шарф. – Я проверю зал ожидания на втором этаже.
– Стой вместе, потеряемся.
– Бегом, Грачёв!
Она срывается с места, каблуки звонко стучат по мокрому гранитному полу. Пальто развевается при беге, обтягивая крутые бедра. Женщина действует мгновенно, без колебаний, без соплей.
Мчусь вдоль турникетов дальнего следования. Глаза сканируют серую толпу. Черная толстовка оверсайз. Натянутый на нос капюшон. Кеды с рваными шнурками.
Пусто. Платформа номер три пуста. Платформа номер четыре – посадка на скорый поезд.
Телефон в кармане вибрирует. Экран высвечивает номер Веры:
– Илья! Второй этаж, тупик у старых касс! Быстро сюда!
Лечу по широкой мраморной лестнице, перепрыгивая ступени. Сердце бьет в ребра железным молотом.
В полутемном углу под пыльным витражным окном стоит железная скамья.
Никита сидит сжавшись в комок, подтянув колени к груди. Капюшон натянут до подбородка, руки спрятаны в рукава. Рядом с ним на корточках сидит Вера. Ее ладонь лежит на его мокром плече. Она говорит тихо, губы шевелятся у самого его уха. Парень не орет. Не дерется. Плечи под черной тканью судорожно вздрагивают.
Делаю шаг к ним. Подошва ботинка скрипит по кафелю.
Никита вскидывает голову. Лицо заплаканное, нос распух, под глазами залегли темные тени. Завидев меня, парень сжимается еще сильнее, вжимаясь затылком в холодную чугунную решетку:
– Приперся… Зачем ты ее притащил сюда?
– Никита, тихо, – Вера сжимает его плечо сильнее, удерживая от рывка. – Никто на тебя не орет.
Опускаюсь перед ним на одно колено прямо в грязную вокзальную жижу. Дыхание перехвачено. В горле стоит сухой, царапающий ком.
– Ты куда собрался, дурак?
– В Питер хотел уехать, – роняет он сипло, шмыгая носом. – На товарняке или зайцем в плацкарте. Куда угодно от вас.
– Никита…
– Вы с ней перепихон устроили прямо в вагончике на стройке! Я все знаю! Ты поехал туда за ней! Вы хотите жить вместе, а меня сдать с потрохами в закрытую школу-интернат!
Вера резко поворачивается ко мне. В ее взгляде полыхает сталь:
– Скажи ему правду, Илья. Сейчас же.
Сжимаю кулаки так, ногти впиваются в кожу ладоней. Гордость трещит по швам. Старый бронежилет, в котором я ходил сорок один год, раскалывается на куски.
– Никто тебя никуда не сдает, Никита.
– Врешь!
– Слушай меня сюда, щенок, – мой голос садится до шепота, но каждое слово звенит в тишине тупика. – Я никогда в жизни не откажусь от тебя. Слышишь? Никогда. Ты мой сын. Единственный человек в этом чертовом мире, ради которого я встаю по утрам и грызу глотки на объектах.
Парень замирает. Слезы застывают на его ресницах. Он смотрит на меня с диким, раненым изумлением.
– А она? – он кивает подбородком на Веру. – Ты спишь с ней?
Вера перехватывает инициативу, поднимаясь на ноги. Она выпрямляется во весь рост, расправляя плечи:
– Я не сплю с твоим отцом, Никита. И спать не собираюсь.
Эти слова полосуют меня по живому, но я молчу. Понимаю: сейчас решается судьба пацана.
– Вы… вы не будете с ним? – в голосе мальчика сквозит детская, щемящая надежда.
– Нет. Я твой учитель математики. Моя работа – довести тебя до пересдачи двадцатого декабря. Если твой отец сделает хоть шаг в мою сторону – я разорву договор в ту же секунду.
Никита переводит взгляд с нее на меня. Ощупывает наши лица, ищет подвох. Видит каменное спокойствие Веры и мою опущенную голову.
– Вставай, – протягиваю ему руку. – Домой поедем.
Он медлит три секунды, потом сует свою холодную, липкую ладонь в мою руку. Помогаю ему подняться с железной лавки. Ноги у парня подкашиваются от усталости.
Мы молча спускаемся к выходу.
Дорога обратно проходит в тишине. Никита засыпает на заднем сиденье через пять минут после старта, прижавшись щекой к холодному стеклу. Дышит тяжело, ровно.
Заезжаем в подземный паркинг нашего дома.
Я глушу мотор. Никита с трудом разлепляет глаза, вылезает из машины, на автомате идет к дверям лифта.
– Поднимайся, я сейчас догоню, – бросаю ему вслед.
Парень кивает, двери лифта закрываются.
Мы остаемся с Верой в полумраке паркинга у капота остывающего внедорожника. С потолка капает вода, гулко разбиваясь о бетон.
Она поворачивается ко мне, запахнув полы пальто:
– Я ухожу, Илья. Ключи я оставила у тебя в вагончике.
– Вера, постой.
Подхожу к ней вплотную. Беру ее за руку. Она пытается выдернуть пальцы, но я удерживаю мягко, без прежней грубости.
– Останься.
– Ты слышал, что я сказала Никите на вокзале?
– Слышал.
– Я не стану твоей любовницей. И матерью ему не стану.
– До двадцатого декабря, – выговариваю я медленно, глядя ей прямо в глаза. – Только до пересдачи. Ты приходишь строго как учитель. Никаких задержек на чай. Никаких разговоров по душам. Никаких прикосновений.
Она замирает. Грудь под кашемиром высоко вздымается.
– А ты? Сможешь держать руки при себе?
– Смогу. Я не подойду к тебе ближе двух метров. Буду уезжать из квартиры на время твоих занятий.
– Зачем тебе это? Ты можешь нанять любого профессора из МГУ.
– Потому что парень поверил тебе. Если ты уйдешь сейчас – он решит, его снова предали. Доведи его до экзамена. Пожалуйста.
Вера молчит целую вечность. Глаза темнеют от внутренней борьбы. В них сквозит немой вопрос, страх перед собственным желанием и холодный профессиональный расчет.
– Строго математика, Илья. Сорок пять минут два раза в неделю. Ни копейки сверх договора лицея.
– Договорились.
– Двадцать первого декабря я исчезну из вашей жизни навсегда.
– Сначала сдайте срез комиссии.
Она медленно кивает, забирает свою руку из моей ладони. Отворачивается, идет к выходу из паркинга на улицу. Каблуки цокают по бетону, эхо улетает под своды потолка.
Я провожаю взглядом ее удаляющуюся фигуру. Пальцы все еще хранят прохладу ее кожи. Временное перемирие заключено. Роли расставлены по местам. Она учитель. Я отец. Никита ученик.
Разворачиваюсь, иду к лифту. Достаю телефон из кармана, чтобы набрать Ларису и отменить вечерние совещания.
В этот момент экран загорается входящим сообщением от личного адвоката с прикрепленным файлом судебного решения:
«Илья Владимирович, мы проиграли апелляцию. Завтра судебные приставы накладывают арест на всю строительную технику холдинга по иску Кавериной».
Глава 18.
POV: Никита
– Отец, твою строительную контору разносят под ноль, – ору я из прихожей, пиная кроссовком ножку тумбы.
Илья медленно опускает телефон от уха. Глаза бешеные, налитые темной мутью. Пальцы комкают край кожаной куртки.
– Заткнись, Никита.
– Приставы приехали арестовывать твои краны? Я видел уведомление на экране твоего планшета. Каверина подала иск. Вера Сергеевна решила содрать с тебя шкуру до костей?
– Это иск от юридического лица, щенок! Однофамилица!
– Да брось заливать! У тебя на лбу написано: тебя поимели по всем фронтам! Она придет сегодня?
– Придет. В четыре часа. Я уезжаю в офис. Дверь запри изнутри.
Отец натягивает пальто, резко дергает ручку входной двери. Замок щелкает. Створка захлопывается с глухим грохотом.
Я остаюсь один в пустом мертвом коридоре.
Второе ноября.
На часах половина третьего дня. До прихода Веры полтора часа.
Захожу в комнату. На столе стоит раскрытый ноутбук. В корзине почтового ящика валяются обрывки удаленных черновиков. Зола в мусорном ведре давно вычищена домработницей.
Пальцы сами тянутся к лежащему на кровати смартфону.
Экран треснут по диагонали. Открываю мессенджер. Чат с матерью. Пустое белое поле.
В ушах звенит голос Веры из проклятого вагончика: «Ольга сделала выбор в пользу собственной жизни. Она слабая».
А следом – хрип отца на вокзале, когда он стоял на коленях в грязи: «Ты единственный человек, ради кого я живу».
В груди натягивается колючая, режущая проволока. Я хочу проверить. Хочу разбить эту чертову неопределенность об стену раз и навсегда.
Пальцы ложатся на виртуальную клавиатуру. Буквы стучат по стеклу быстро, дробно:
«Мам. Отец чуть не сдал меня в интернат. Мою гимназию закрывают за долги. Мне негде жить со следующей недели. Забери меня в Майами. Купи мне билет. Я приеду один, обещаю не мешать твоему мужику».
Смотрю на набранные строки. Дыхание перехватывает. Сердце лупит в ребра тяжелым молотом.
Палец замирает над зеленой круглой кнопкой отправки.
Раньше я нажимал «стереть». Прятал боль в черновики. Врал себе: она занята, она перезвонит завтра.
«Хватит врать».
Жму кнопку.
Звук улетающего сообщения звенит выстрелом. Серая галочка меняется на синюю.
Отправлено. Настоящее, живое письмо.
Швыряю телефон на покрывало, отскакиваю к окну. Ладони взмокли. В горле стоит сухой, давящий спазм.
Смотри на экран, трус. Жди.
Минута. Вторая. Пятая.
Внизу высвечивается надпись: «была в сети минуту назад». Прочитала.
Ответа нет.
Тишина квартиры давит на барабанные перепонки.
В шестнадцать ноль-ноль в замке входной двери шуршит металл. Защелка отходит мягко.
Она пришла.
Слышно, как цокают каблуки по граниту прихожей. Шуршит кашемир снимаемого пальто.
Сижу на краю кровати, вцепившись пальцами в колени. Телефон лежит рядом на простыне экраном вверх.
Дверь моей комнаты распахивается.
Вера стоит на пороге. На ней строгое темно-синее платье-футляр с узким белым воротничком под самое горло. Плотная ткань обтягивает высокую грудь, подчеркивает тонкую талию, плотно облегает бедра. Каждое движение выверено. Никаких следов усталости. В руке синяя кожаная папка.
Взгляд ее серых холодных глаз сканирует мое лицо.
– Здравствуй, Никита.
– Здравствуйте, Вера Сергеевна.
– Открывай сборник задач. Страница семьдесят два. Преобразование тригонометрических выражений.
Она проходит к столу, опускается на деревянный стул. Кладет перед собой ручку.
Поднимаюсь с матраса. Ноги ватные. Телефон сую в карман джинсов. Металл жжет бедро сквозь ткань.
Сажусь напротив. От нее пахнет кожей, морозным воздухом и сухим кедром. Ее запах забивает легкие, будит внутри странную, тягучую слабость.
– Отец уехал на стройку, – говорю хрипло, глядя на ее тонкие пальцы с короткими ногтями.
– Я знаю. Илья Владимирович предупредил меня сообщением.
– Вы с ним помирились?
– Мы с ним не ссорились, Никита. У нас сугубо деловой контракт.
– Он лапал вас за бедра в вагончике на набережной.
Вера не вздрагивает. Медленно поднимает глаза от страниц пособия. Взгляд становится ледяным, режущим:
– Наше соглашение на вокзале остается в силе: мы занимаемся математикой. Личная жизнь взрослых остается за дверью.
– Вы боитесь его?
– Я уважаю свои границы. И требую уважения твоих. Номер три. Формулы приведения.
– Плевать мне на формулы!
Она кладет ладонь на раскрытую тетрадь. Кожа белая, гладкая.
– Ты дрожишь, Никита.
– Холодно просто. Форточка открыта.
– Ты весь горишь. Зрачки расширены. Пульс на шее скачет. Что произошло?
– Ничего не произошло!
– Ты получил весточку от Ольги?
Слово взрывается в мозгу гранатой. Вскакиваю со стула, стул с грохотом валится на ковер.
– Перестаньте лезть ко мне в башку! – срываюсь на крик, выхватывая смартфон из кармана. – Хотите правду?! Нате, смотрите!
Швыряю телефон на середину стола. Аппарат ударяется о полировку, скользит к ее локтю.
На экране горит отправленное сообщение.
Вера опускает взгляд. Читает строчки. Медленно. Брови сдвигаются к переносице.
– Ты отправил его, – произносит она тихо, поднимая на меня глаза.
– Отправил! Слышите?! Больше никаких черновиков! Я написал: «Забери меня в Майами, отец сдаст меня в интернат»!
– Зачем ты солгал про интернат?
– Чтобы она испугалась! Чтобы дернулась! Чтобы вспомнила, у нее есть сын, черт возьми!
Вера молчит. Ее пальцы касаются края экрана.
– Она прочитала двадцать минут назад, – шепчу я, чувствуя, как подбородок начинает предательски трястись. – Прочитала и молчит. Она не отвечает мне.
– Никита…
– Скажите, ответит! – делаю шаг к ней, падаю на колени прямо возле ее стула. Хватаю край ее синего платья пальцами. – Ну скажите! Вы же умная, вы все знаете про этих людей! Она просто собирает чемодан? Ищет билеты на самолет?
Вера не отдергивает подол платья. Ее рука опускается мне на макушку. Пальцы зарываются в мои взъерошенные волосы. Прохладные. Сильные. Спокойные.
– Никита, посмотри на меня.
Поднимаю голову. Слезы заливают глаза, горячими ручьями текут по щекам, капают на ее тонкие колготки.
– Она не ответит тебе тем, ждешь, – говорит она прямо, впечатывая каждое слово в мое нутро. – Человек, выбравший побег, не вернется спасать.
– Вы врете…
– Я говорю правду, которую боится сказать твой отец. Ольга не приедет за тобой в этот город. Ты должен выстоять сам.
В груди что-то лопается с тонким хрустальным звоном. Последняя надежда осыпается прахом. Плечи содрогаются от беззвучного рыдания. Утыкаюсь лбом в ее обтянутое тканью колено, зажимая зубами ткань платья, чтобы не заскулить в голос.
Вера гладит меня по затылку. Молча. Ровно. Без соплей и фальшивых утешений.
Я сижу у ее ног целую вечность, пока внутри выгорает остаток детской дури. Слезы высыхают, оставляя стянутую кожу и тяжелую пустоту.
Медленно поднимаюсь с колен. Вытираю лицо рукавом толстовки.
Поднимаю упавший стул. Сажусь напротив.
– Номер три, – сиплю я, глядя в раскрытый сборник. – Формулы приведения.
Вера убирает руку со стола, кладет перед собой тетрадь:
– Синус пи пополам плюс альфа.
– Косинус альфа, – вывожу ручкой на чистом листе. Рука твердая. Линии четкие.
Мы занимаемся сорок минут в полной, сосредоточенной тишине. Цифры ложатся в строчки, превращаясь в надежную каменную стену.
В семнадцать ноль-ноль Вера застегивает портфель.
– До четверга, Никита. Домашнее задание по вариантам.
– До четверга, Вера Сергеевна. Спасибо.
Она выходит из комнаты.
Слышу, как в прихожей шуршит ткань пальто. Замок входной двери отщелкивает язычок. Каблуки удаляются по лестничной площадке.
Беру оставленный на столе смартфон.
Экран черный. Нажимаю боковую клавишу блокировки.
Входящее уведомление в мессенджере.
Отправитель: «Ольга Грачёва».
Палец замирает над экраном. Сердце делает глухой толчок и останавливается.
В этот момент за входной дверью квартиры раздается резкий грохот, крик Веры и глухой звук падающего на кафель тела.
