Текст книги "Мама на замену (СИ)"

Автор книги: Варя Нуан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глава 38.

POV: Илья

– Отойди от порога, Илья, я впущу тебя на пять минут.

Дверная створка приоткрывается ровно на ширину медной цепочки. Суббота. Двадцать первое декабря. Семь часов вечера. На лестничной площадке старого кирпичного дома пахнет сырой штукатуркой, остывшим кофе и мокрым снегом. В щель видна половина ее лица. Волосы распущены, падают мягкой темной волной на голое плечо. Никаких строгих учительских пучков. Никакого форменного сукна.

– Сними цепочку, Вера.

– Ты один пришел?

– Один.

Металл тихо звенит. Защелка отходит в паз. Дверь распахивается внутрь.

Шагаю в узкую прихожую. Тепло квартиры встречает сухим ароматом корицы, жареного миндаля и зажженного воска. На ней тонкое трикотажное платье винного оттенка. Ткань мягко льнет к телу, обрисовывает круглые бедра, подчеркивает тонкую талию, плотно обтягивает грудь. Вырез лодочкой оставляет ключицы полностью открытыми. Босые ступни стоят на деревянных половицах.

– Цветы оставь на полке.

Стягиваю перчатки, кладу на обувницу огромный букет белых кустовых роз. В горле пересохло. Воздух вокруг нее раскален до предела. Взгляд падает на родинку у ямочки ключицы, скользит вниз, цепляя рельеф сосков под тонким трикотажем. Мышцы живота сводит голодным спазмом. Две недели абсолютного запрета лопаются в голове оглушительным треском.

– Сними куртку, Грачёв.

– Помоги снять.

Вера делает шаг навстречу. Пальцы касаются металлического замка молнии у моего горла. Кожа на ее ладонях прохладная, тонкая. Бегунок скользит вниз, распахивая кожу куртки. Женщина поднимает серые глаза. Зрачки расширены на всю радужку, затапливая взгляд тяжелым темным дурманом. Дыхание прерывистое, частое. Она чувствует жар моего тела сквозь рубашку.

– Никита дома остался?

– Дома. Заказал пиццу, включил фильм.

– Знает, куда ты уехал?

– Знает. Сказал: «Купи приличные цветы».

Уголок ее губ дрожит в робкой улыбке. Пальцы Веры ложатся мне на плечи, стягивая кожу куртки вниз. Вещь падает на банкетку с глухим шуршанием.

– Чай будешь пить?

– К черту чай.

Хватаю ее за талию обеими руками, резко вжимая в дверной косяк. Вера вскрикивает, но звук тут же вязнет в горле. Мои бедра впечатываются в ее бедра. Твердый, каменный пах давит через джинсы прямо в лобок женщины. Огонь вспыхивает мгновенно. Она судорожно втягивает воздух сквозь зубы, пальцы судорожно впиваются в ворот моей хлопковой рубашки.

– Илья… подожди…

– Двадцать первое декабря, Вера. Мой срок настал.

– Поговори со мной.

– Я говорил два месяца подряд! Держал метры, жрал себя живьем, не смел подойти на шаг!

– Ты пришел как кто? – ее голос звенит хрипотцой, дыхание обжигает мне подбородок. – Как отец сдавшего пацана? Как строительный босс, привыкший забирать положенное по контракту?

– Как мужик. Которому ты нужна до кровавых кругов в глазах.

Наклоняюсь к ее губам, прикусывая нижнюю. Вкушаю сладкую мякоть. Вера стонет в поцелуй, приоткрывая рот, запуская пальцы мне в затылок. Ее язык встречает мой. Жадный, сокрушительный голод разрывает остатки рассудка. Моя ладонь скользит по ее спине вниз, сминая тонкий трикотаж платья, задирает подол вверх. Гладкая круглая ягодица оказывается в моей ладони. Кожа раскаленная, бархатная. Сжимаю пальцы, приподнимая ее над паркетом.

– Ты мокрая, девочка… – шепчу ей в губы, сдвигая пальцем тонкую полоску кружевных трусиков.

Пальцы нащупывают влажный, горящий бугорок. Вера выгибается всем телом, запрокидывая голову назад, упираясь затылком в стену. Ее бедра начинают двигаться навстречу моим пальцам. Влажный шелк белья трется о мою кожу.

– Илья… пусти… в комнату идем…

– Здесь стой.

Подхватываю ее под бедра, сажая на узкую деревянную консоль в прихожей. Духи с глухим стуком летят на коврик. Развожу ее колени в стороны, вклиниваясь между ними. Платье задрано до талии. Белая матовая кожа ее длинных ног охватывает мои бока.

– Посмотри на меня, Вера.

Она открывает глаза. В них полыхает первобытная, ненасытная бездна. Губы влажные, припухшие от моих укусов.

– Я смотрю.

– Скажи: ты хочешь этого. Без мыслей о Никите. Без мыслей о школе.

– Хочу тебя, – выдыхает она хрипло, дергая пуговицы на моей рубашке. Ткань с треском расходится, обнажая грудь. – С той самой секунды на кухне у плиты. Возьми меня, Грачёв.

Расстегиваю пряжку ремня одним резким движением. Металл лязгает. Молния на джинсах расходится. Освобождаю раскаленную, пульсирующую плоть. Срываю с нее кружевные трусики, швыряя в темноту коридора.

Приставляю головку к влажному, пылающему входу.

Вера задерживает дыхание, впиваясь ногтями в мои голые плечи.

– Не спеши…

Вхожу медленно, сантиметр за сантиметром. Узкие, обжигающие стенки смыкаются вокруг меня тугим кольцом. Каждое движение отдается в висках ударом молота. Женщина стонет, запрокидывая подбородок, обнажая пульсирующую вену на шее. Вхожу до самого основания, упираясь лобком в ее кость.

– Господи… – вырывается из ее груди прерывистым стоном.

Замираю внутри нее на секунду. Дышу глубоко, вбирая ноздрями запах ее тела, пота, корицы. Мы соединены намертво. Никаких ролей. Никаких договоров. Только мужчина и женщина в пустой прихожей.

Начинаю двигаться.

Первый толчок – длинный, глубокий. Вера подается навстречу, прижимая пятки к моим поясничным мышцам, затягивая глубже. Ее соски сквозь трикотаж платья царапают мою обнаженную грудь. Наклоняюсь, захватываю ртом тонкую ткань вместе с твердым соском, сжимая зубами. Женщина вскрикивает, ее ногти прочерчивают огненные полосы по моей спине.

Ускоряю темп. Шлепки кожи о кожу звучат в тишине прихожей гулкими выстрелами. Деревянная консоль жалобно поскрипывает под ее весом. Вхожу мощно, жестко, выбивая из нее хриплые, прерывистые стоны. Вера сжимает меня внутри с каждым толчком всё сильнее, ее тело начинает судорожно вибрировать.

– Илья… быстрее… я сейчас…

Хватаю ее за бедра, вдавливая в дерево, двигаясь на пределе сил. Огонь затапливает пах, поднимаясь раскаленной лавой по позвоночнику. Ее внутренние мышцы начинают пульсировать, сжимая мой член в сокрушительном оргазме. Вера кричит мне в шею, кусая ключицу, содрогаясь всем телом в протяжной, освобождающей судороге.

Контроль срывает окончательно. Делаю три яростных, глубоких толчка и изливаюсь внутрь нее горячими, тяжелыми толчками. Горло раздирает глухой, победный рык.

Мы замираем.

Тишина квартиры обрушивается тяжелым одеялом.

Ее лоб упирается мне в ключицу. Дыхание Веры обжигает взмокшую кожу. Мои руки продолжают крепко удерживать ее бедра. Внутри нее медленно утихает пульсация.

Медленно выхожу наружу. Опускаю ее босые ноги на паркет. Колени женщины подгибаются, подхватываю ее под мышки, удерживая от падения.

– Жива? – хриплю в ее макушку.

– Жива, – она прячет лицо на моей груди, тихо смеясь сквозь сбитый пульс. – Ты сумасшедший, Грачёв. Прямо у входа.

– Ты сама не пустила меня дальше.

Она поднимает голову. Волосы растрепаны, тушь чуть размазана в уголках глаз, губы припухшие, алые. В серых глазах горит чистое, ровное тепло. Без ледяной учительской брони.

– Пойдем в душ, – шепчет она, беря меня за руку. – Вода горячая есть.

Через час мы лежим на широкой кровати в ее спальне.

За окном метель утихла. На подоконнике мерцает маленькая белая свеча в стеклянном стакане. Простыни пахнут чистым льном и лавандой. Вера лежит, положив голову мне на плечо. Моя ладонь медленно поглаживает ее гладкую спину, пересчитывая позвонки.

– Никита сдал на отлично, – роняет она негромко в полумрак комнаты.

– Знаю. Горжусь парнем.

– Ты изменился, Илья. Перестал ломать стены головой.

– Жизнь научила. Слишком дорого стоили мои стройки.

Она приподнимается на локте, глядя мне прямо в глаза. Взгляд становится серьезным, собранным:

– Завтра воскресенье. Тебе нужно поговорить с ним.

– Поговорю. Скажу правду.

– Не делай из меня его мать, Илья. У него есть своя рана, ее лечить годами. Я могу быть рядом с тобой. Но его семьей стану только тогда, когда он сам сделает шаг навстречу.

– Я помню наш договор. Место Ольги пустое. Ты моя женщина.

Она наклоняется, мягко целует меня в губы. Неторопливо. Спокойно. С полным правом быть здесь.

– Останешься до утра?

– Останусь, – натягиваю одеяло на ее плечи, прижимая женщину к себе.

В кармане моих джинсов, брошенных на кресло у двери, коротко вибрирует телефон. Один раз. Зеленый индикатор сообщений тихо мигает во тьме.

Глава 39.

– Ты прочитаешь экран телефона или будешь пялиться на меня до утра, Грачёв?

Прижимаюсь спиной к изголовью кровати. Простыня сползает на бедра. На часах половина десятого вечера. Суббота. Двадцать первое декабря. За стеклом спальни мерцает фонарь, выхватывая из темноты косые полосы снега. На кресле возле платяного шкафа лежит груда его одежды: тяжелые синие джинсы, расстегнутая рубашка, ремень. В кармане брюк вибрирует брошенный аппарат.

Илья медленно поворачивает ко мне голову. Кожа на его мощном плече блестит от остывшего пота. Взгляд мутный, отяжелевший, сытый.

– Плевать на телефон.

– Возьми трубку. Твой сын остался в пустой квартире.

Илья глухо рычит, сбрасывает одеяло, встает во весь рост. Сильное голое тело рассекает полумрак комнаты. Спина исчерчена следами моих ногтей – багровые полосы горят на смуглой коже. Он шагает к креслу, выдергивает мобильник из кармана.

Смотрит на светящуюся панель. Желваки на челюсти еле заметно дергаются.

– Сообщение от завуча. Пишет: «Приказ департамента подписан. Никита Грачёв переведен в десятый класс профильного отделения».

– Парень заслужил эту оценку.

– Он заслужил нормальную жизнь.

Илья швыряет смартфон обратно на ткань джинсов, возвращается к кровати. Матрас прогибается под его весом. Мужчина садится рядом, опираясь ладонью о край простыни возле моего бедра. От него пахнет моим мускусным мылом, жаром, крепким табаком и тяжелым мужским семенем.

– Мы сделали это, Вера.

– Ты сделал это со своим сыном. Сам.

– Мы с тобой переступили порог, – он наклоняется, его пальцы грубо, властно обхватывают мой подбородок, вздергивая лицо вверх. Большой палец оглаживает припухшую нижнюю губу. – Полчаса назад ты стонала под моими руками в прихожей. Сжимала меня бедрами, кричала мне в плечо.

– Это было тело, Илья.

– Не ври мне!

– Я не вру! – выдергиваю лицо из его захвата, натягивая льняную ткань простыни до самой груди. – Наше физическое притяжение глупо отрицать. Мы хотели этого два месяца подряд. Срывали предохранители, считали дни до двадцатого числа. Мы получили разрядку.

– Разрядку? – он ядовито усмехается, нависая надо мной всей массой. – Ты называешь это разрядкой?

– Слушай мое условие, Грачёв.

В комнате повисает густая, звенящая тишина. Слышно, как потрескивает фитиль белой свечи на подоконнике. Илья буравит меня тяжелым взглядом.

– Говори.

– Я не мама твоему Никите. Никогда ею не стану.

– Я слышал это сотню раз.

– Выслушай до конца! Я не стану спасательницей вашей семьи. Не стану затыкать собой пустоту после сбежавшей Ольги. Не стану варить вам борщи по расписанию, убирать разбросанные носки, контролировать его дневник.

– Я просил тебя об этом?

– Ты начнешь это делать неосознанно! Потянешь меня в свою квартиру, попытаешься склеить разбитую чашку чужими руками! Если ты хочешь быть со мной – ты приходишь сюда как мужчина. К свободной женщине.

– Я пришел сюда голым. Без роли директора, без отцовских соплей.

– Мы выйдем из старых ролей окончательно, – мой голос звенит сталью. – Никита должен знать правду. Завтра утром ты садишься напротив него, говоришь прямо: «Вера больше не твой репетитор. Мы спим вместе. Она моя женщина, но матерью тебе не будет».

Илья медленно опускает руку на постель. Смотрит на свои пальцы.

– Парень знает всё, Вера. Он сказал мне на даче: «Будь с ней, только не ври».

– Знать подозрениями и услышать прямое признание отца – разные вещи. Никаких недомолвок. Никаких пряток по углам. Если он выскажет протест – мы остановимся.

– Мы не остановимся, – рычит Илья, сокращая расстояние между нашими лицами. Жар его дыхания обжигает мне щеку. – Я зубами выгрыз это право. Пацан уважает правду. Я скажу ему всё завтра в десять утра.

– Договорились.

– Твое условие принято. Теперь мое.

Он резко дергает простыню вниз. Белая ткань слетает на пол. Мое обнаженное тело оказывается открытым перед его глазами. Взгляд Ильи вспыхивает диким, первобытным огнем. Он скользит по округлым бедрам, взбирается к плоскому животу, впивается в высокую грудь с твердыми розовыми сосками.

– Грачёв…

– Ты остаешься собой, Вера. Преподаешь в лицее, пишешь свои диссертации, закрываешь кафедры. Но по ночам ты принадлежишь мне.

Его широкая ладонь ложится мне на шею, притягивая к себе. Губы врезаются в мой рот.

Это другой поцелуй.

В нем нет прежней яростной спешки коридора. Нет страха быть застигнутыми врасплох. Долгий, глубокий, собственнический контакт. Его язык медленно ласкает мой, заставляя внутренности плавиться в сладкой истоме. Стон срывается прямо в его горло. Обнимаю его за широкие плечи, впиваясь пальцами в крепкие бугры мышц.

Мужчина опускается надо мной. Тяжелое тело накрывает меня целиком, прижимая к прохладным простыням. Кожа к коже. Каждое движение выверено, насыщено властной нежностью.

Его рука скользит по моей талии, оглаживает бедро, заставляя колени разойтись в стороны. Пальцы находят влажный, раскаленный бугорок между ног.

– Ты течешь от каждого моего слова… – шепчет он с хрипотой, целуя ямочку на ключице.

– Илья… пожалуйста…

– Смотри на меня.

Открываю глаза. Его темные зрачки горят напротив моих.

Он входит одним плавным, длинным толчком.

Выдох застревает в гортани. Внутренности заполняются им до предела. Горячая, пульсирующая плоть растягивает податливые стенки, соединяя нас в единое целое. Никакой спешки. Глубокий, размеренный ритм.

Илья двигается медленно, вжимая лобок в мое тело, фиксируя каждое соприкосновение. Ладони мужчины держат мои запястья, прижимая их к подушке по обе стороны от головы. Он заставляет меня чувствовать каждый миллиметр проникновения.

– Ты моя, Вера.

– Твоя… – шепчу я, выгибаясь навстречу его бедрам.

Ноги сами обхватывают его поясницу, прижимая плотнее. Внутри поднимается сокрушительная волна жара. Она зарождается в самом низу живота, прокатывается по венам, взрываясь в голове фейерверком золотых искр. Стенки судорожно сжимаются вокруг его члена, выбивая из мужчины тяжелый, хриплый рык.

Он ускоряет толчки. Мощно. Глубоко. Кровать мерно поскрипывает в такт нашему дыханию. Запрокидываю голову, захлебываясь оргазмом, мышцы вибрируют в долгой, мучительной судороге наслаждения.

Илья делает последний резкий рывок, вбиваясь до упора, замирая внутри меня с глухим стоном. Горячая пульсация заполняет нутро.

Мужчина падает грудью на мои плечи, тяжело дыша мне в шею. Его сердце колотится о мои ребра мощными толчками.

Мы лежим неподвижно минут десять. Свеча на подоконнике догорает, фитиль гаснет, оставляя тонкую струйку сизого дыма.

Илья медленно освобождает меня, переворачиваясь на спину. Притягивает меня к своему боку, укрывая тяжелым шерстяным пледом. Кладу голову ему на грудь, вслушиваясь в ровный стук сердца.

– Завтра в десять утра я буду дома, – говорит он хрипло в темноту. – Поговорю с сыном.

– Позвони мне после разговора.

– Позвоню.

Он закрывает глаза. Рука мужчины тяжело лежит на моей талии, оберегая сон. Роли расставлены. Границы определены. Мы сделали свой выбор.

Засыпаю под мерный шум метели за окном.

В половине седьмого утра меня будит настойчивый металлический скрежет в замке входной двери моей квартиры.

Распахиваю глаза. В комнате стоит сизый зимний полумрак.

Илья спит рядом, закинув руку на подушку.

В прихожей раздается глухой стук открывшейся двери, шорох шагов по паркету и звон брошенных на обувницу ключей.

Женский резкий голос разносится по коридору:

– Вера, открой дверь, полиция опечатала квартиру твоего дяди Аркадия полчаса назад!

Глава 40.

POV: Илья

– Илья, быстро натяни штаны, мать ломится в коридор!

Голос Веры хлещет по вискам ледяной плетью.

Резко вскакиваю с простыней. Под ногами скрипит паркет. Хватаю джинсы с кресла, втискиваю ступни в штанины, застегиваю пряжку ремня. В спальню вихрем влетает сухопарая женщина в распахнутой дубленке – старшая сестра Веры, Марина. В руке папка с документами.

– Вера, я предупреждала… – Марина осекается на полуслове, упираясь взглядом в мой голый торс, в синяки от пальцев на моих плечах, в растерзанную простыню за спиной. Глаза женщины сужаются до колючих щелей. – Грачёв? Ты спишь с отцом своего проблемного двоечника?

– Пошла вон из спальни, Марина, – Вера стоит в шелковом халате, стянув пояс на тонкой талии. Лицо бледное, пальцы сжаты в кулаки. – Откуда у тебя ключи?

– Запасной комплект взяла у матери. Про дядю Аркадия слух пошел в семь утра: его вызывают на допрос по левым аттестатам лицея! А ты тут задницу подставляешь мужику с миллионными долгами!

Делаю шаг вперед, заслоняя Веру широкой спиной. Мой кулак зависает в воздухе в сантиметре от ее носа:

– Закрой пасть и выметайся на лестницу. С дядей твоим разберутся адвокаты. Счет чист, закрывающий акт подписан. Еще раз откроешь рот в этой квартире – вышвырну в окно прямо в твоей дубленке.

Марина бледнеет, пятится спиной в прихожую. Хлопает входная дверь.

Тишина обрушивается на квартиру бетонной плитой.

Поворачиваюсь к Вере. Она стоит посреди спальни, часто дыша. Ткань халата натягивается на круглой груди. В ее серых зрачках горит темная ярость вперемешку с остатками ночной истомы.

– Езжай домой, Илья. Десять утра.

– Вера…

– Никита ждет. Ты обещал поговорить с ним прямо.

Хватаю рубашку, натягиваю на плечи, застегиваю пуговицы через одну. Сую ноги в ботинки, хватаю куртку. Наклоняюсь к ее лицу, хватаю ладонью за затылок, впиваясь в горячие, припухшие губы тяжелым, жадным поцелуем. Вера стонет в мой рот, запуская пальцы в мои короткие волосы, прижимаясь всем телом к плотной ткани джинсов. Ее бедра снова вибрируют от жара.

– Я приеду вечером, – рычу ей в шею.

– Поговори с сыном.

Двадцать второе декабря. Половина одиннадцатого утра.

Ключ сухо щелкает в замке входной двери моей квартиры.

В холле тепло, пахнет жареным луком и крепким кофе. Обувь стоит на месте.

Прохожу на кухню.

Никита сидит на высоком стуле у мраморного острова. На нем темная толстовка, перед ним дымится сковорода с разогретой вчерашней пиццей. В руке кружка. Взгляд медленно поднимается на меня. Сканирует помятую куртку, расстегнутый воротник, полосы от женских ногтей у меня на ключице.

– Вернулся?

– Вернулся.

Снимаю куртку, вешаю на спинку свободного стула. Сажусь напротив. Расстояние между нами – ровно метр полированного гранита.

– Ты спал у нее? – голос сына звучит ровно, глухо, без привычной ядовитой пены.

– Да.

Парень медленно ставит кружку на столешницу. Керамика глухо стучит о камень.

– Всю ночь?

– Всю ночь.

– Трахались?

– Никита, фильтруй базар.

– Я спросил прямо, отец! – он подается вперед, опираясь локтями о стол. В темно-карих глазах вспыхивает резкая сталь. – Ты обещал не врать десятого числа! Помнишь договор? «Никакого вранья, пацан»! Отвечай!

Смотрю в его лицо. Никаких увиливаний. Никаких сказок про «взрослые разговоры за чашкой чая».

– Да. Мы были в постели. Вера теперь моя женщина.

Воздух в комнате замирает. Слышно, как шумит кулер в углу. Никита кривит сухие губы. Желваки на его тощих скулах ходят ходуном. Он переваривает правду, ломая внутри последние детские иллюзии.

– Быстро ты нашел замену.

– Заткнись, Никита.

– А че «заткнись»?! Ольга свалила полгода назад! Теперь ты притащишь эту математичку в наш дом?! Она займет ее спальню?! Начнет переставлять кружки, вешать свои занавески, проверять мои оценки?! Будет строить из себя заботливую мамочку?!

– Никакой мамочки не будет, – мой голос падает до тяжелого баса. Рука ложится на гранит, сжимаясь в кулак. – Запомни раз и навсегда: место твоей матери мертво. Никто туда не сядет. Никогда.

– Она захочет! Все бабы хотят залезть в семью с бабками!

– Вера поставила условие вчера вечером, – отчеканиваю раздельно, вбивая фразы прямо в его лоб. – Сама поставила. Сказала: «Я не мама твоему Никите. Я не стану спасательницей вашей семьи. Не стану убирать носки и готовить супы. Если хочешь быть со мной – приходи как мужчина к женщине. В мою квартиру».

Никита замирает с приоткрытым ртом. Глаза расширяются.

– Она… сама так сказала?

– Сама. Ей нахрен не сперлось заменять тебе Ольгу. У нее своя кафедра, своя работа, своя жизнь. Она спит со мной, потому что хочет меня. Не ради твоих троек. Не ради моих строительных контрактов.

Парень медленно опускается обратно на спинку стула. Пальцы теребят край толстовки. Злость осыпается пеплом. Остается глухая растерянность подростка, столкнувшегося с чистой реальностью взрослых.

– Значит… она не переедет сюда?

– Нет.

– И вещи свои в шкаф не засунет?

– Жить мы будем вдвоем, Никита. Как жили последние три месяца. Ты, я, эта квартира. Вера может прийти в гости на ужин. Выпить чай. Поговорить. Если ты позволишь.

– А если я скажу: пошла нахрен из дома?

– Значит, мы будем встречаться на ее территории. Но ты должен понимать: я живой мужик. Мне сорок один год. Я зубами вытащил компанию из банкротства, я отстоял твою школу. Я имею право спать с женщиной, от взгляда которой у меня сводит яйца.

Никита опускает глаза в тарелку с остывшей пиццей. Молчит целых две минуты. Снаружи метель скребет по жестяному карнизу. Парень шумно втягивает воздух сквозь зубы, швыряя салфетку на стол:

– Я не хочу новую маму, отец.

– Я услышал тебя.

– Мне хватило одной суки, сбежавшей за океан. Второй раз я этот цирк терпеть не стану.

– Понимаю.

– Но если… – он запинается, кадык судорожно дергается на худой шее. – Если тебе с ней реально легче дышать… Ладно.

В груди отпускает тугая стальная пружина. Делаю глубокий вдох.

– Спасибо за честность, сын.

– Плевать на спасибо. В среду двадцать пятое число. Католическое рождество, каникулы начинаются. Зови ее на ужин.

Вскидываю бровь, глядя на парня:

– Ты уверен?

– Уверен. Приготовь нормальное мясо. Стейки свои фирменные пожарь. Посидим, посмотрим на нее без формул. Только предупреди ее сразу: сюсюкать со мной не надо. Я десятый класс закрыл на отлично.

– Предупрежу.

Никита встает из-за стола, подбирает грязную тарелку, ставит в посудомойку. Захлопывает дверцу. Поворачивается ко мне спиной, направляясь в сторону спальни.

– Никита.

Парень останавливается у косяка двери, оглядываясь через плечо:

– Че еще?

– Завуч прислала приказ департамента. Ты зачислен в десятый профильный.

На лице пацана мелькает короткая, дерзкая усмешка:

– Я знал. Я уделал этого Каверина в пух и прах.

Он скрывается в своей комнате, захлопывая створку. Защелка замка остается открытой.

Остаюсь один на кухне.

Выдыхаю сокрушительную тяжесть, накопившуюся за эти проклятые недели. Достаю из кармана телефон.

Пальцы быстро набирают номер Веры.

Гудок. Второй.

– Алло, – прохладный, бархатный голос звучит прямо в ухо.

– Я поговорил с сыном.

В трубке повисает колючая пауза:

– Что он сказал?

– Сказал: «Я не хочу новую маму. Но если тебе с ней легче – ладно».

Слышу, как Вера судорожно выдыхает в динамик. Напряжение в ее голосе тает:

– Он умный мальчик.

– Он пригласил тебя на ужин в среду, двадцать пятого декабря.

– Я приду. В качестве гостя.

– До среды я не дотерплю, Вера, – рычу в трубку, проводя ладонью по паху. Тело моментально отзывается тяжелым голодом. – Жди меня сегодня в девять вечера.

– Приезжай. Дверь будет открыта.

Сбрасываю вызов.

В этот момент за входной дверью квартиры раздается резкий, яростный стук ногой в металлическое полотно.

Подрываюсь с места, лечу в прихожую. Распахиваю замок, дергаю створку на себя.

На пороге стоит заплаканная Ольга в расстегнутой норковой шубе, с чемоданом на колесиках в мокрых от снега руках:

– Илья, пусти меня в дом, он забрал все мои карточки и выкинул из самолета в Шереметьево!