Текст книги "Мама на замену (СИ)"
Автор книги: Варя Нуан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
Глава 4.
– Захлопнешь эту створку – выломаю вместе с петлями, щенок.
Илья появляется за моим плечом внезапно. Тень падает на стену коридора. Он упирается широкой ладонью в косяк прямо над моей макушкой, отсекая малейшую попытку пацана отрезать нас. От его тела исходит горячая волна терпкого кедра и табака. Рубашка натянута на широких плечах, верхняя пуговица сорвана, на шее бьется жилка. Он нависает надо мной сзади вплотную. Расстояние стерто. Бедро мужчины касается края моей узкой юбки, ткань трется о ткань при каждом вдохе. Внутри моментально скручивается тугая, пульсирующая пружина.
– Уйди отсюда, Илья Владимирович.
– Вы просили не лезть, Вера Сергеевна?
– Я просила пойти в кабинет.
Грачёв наклоняется к самому моему уху, обжигая мочку горячим дыханием:
– Я слежу за инвестициями. Вы стоите дорого. Парень ведет себя по-скотски.
Никита кривит губы в ядовитой усмешке, вцепляясь побелевшими пальцами в край двери:
– Гляньте на них! Папочка уже готов зажать училку прямо на глазах у сына! Трусы ей прямо в коридоре спустишь или до кровати донесешь?
– Никита, рот закрой! – рычит Илья, делая движение вперед.
Я резко выставляю руку назад, упираясь раскрытой ладонью прямо в каменную грудь мужчины. Тонкий лен его рубашки прожигает кожу. Под моими пальцами бешено колотится его сердце. Мышцы напряжены до предела. Грачёв замирает от моего прикосновения, шумно втягивает ноздрями воздух. Его рука скользит вниз по дверному косяку, пальцы случайно или намеренно мажут по моему обнаженному запястью. Ожог. Чистый электрический разряд, ударивший под ребра. Он смотрит мне в затылок тяжело, голодно, раздевая взглядом сквозь тонкий трикотаж джемпера.
– Илья Владимирович, закройте дверь с той стороны коридора. Немедленно.
– Вы командуете в моем доме? – шепчет он с хриплым рокотом, наклоняясь еще ближе.
– Я выполняю оплаченную работу. Вы мешаете.
Несколько долгих секунд он буравит взглядом мою шею, скользит к линии бедер. Напряжение вибрирует в воздухе так плотно, можно резать ножом. Затем Илья отступает на шаг, медленно разрывая физический контакт.
– Сорок минут, Вера Сергеевна. Потом я вернусь сюда.
Его тяжелые шаги стихают в глубине квартиры. Дверь кабинета глухо захлопывается.
Я перевожу взгляд на подростка. Никита стоит посреди дверного проема, скрестив руки на груди. Капюшон сбит на затылок, волосы торчат клочьями, злые глаза сканируют меня снизу вверх.
– Повелась на его бабки? Думаешь, обломится кусочек пирога?
– Пропусти меня в комнату, Никита.
– Пошла нахрен. Я тебя не звал.
– Твое мнение по поводу моего присутствия никого здесь не волнует. Ты можешь стоять столбом, хамить, брызгать слюной. Время идет.
– Вали отсюда! Забирай свои бумажки и катись!
Я шагаю вперед, не дожидаясь приглашения. Мое плечо решительно оттесняет его хлипкий корпус внутрь комнаты. Парень отскакивает назад, ошалело хлопая глазами от такой наглости.
Комната встречает полумраком, запахом пыли, пота и застоявшегося воздуха. Плотные шторы задернуты. На широком дубовом столе валяются мятые черновики, огрызок яблока, пустые банки из-под энергетиков. На ковре лежит распотрошенный рюкзак.
– Свинарник знатный, – констатирую я, ставя кожаный портфель на угол письменного стола.
– Не твое собачье дело! – орет Никита, подскакивая к столу. – Убирайся! Слышишь?! Я сейчас возьму маркер и испишу тебе всю твою чистенькую юбку матом! Думаешь, я испугался отца? Да мне плевать на него! Плевать на тебя! Вы все одинаковые твари!
– Сядь на стул, Грачёв.
– Сама сядь!
– Никита, я повторять не стану. Стул. Тетрадь. Ручка.
– Сдохни, сука!
Я достаю из портфеля синюю папку. Медленно расстегиваю металлическую молнию. Извлекаю распечатанный бланк с вводным контрольным срезом. Кладу ровно по центру стола, отодвигая пальцем пустую алюминиевую банку.
– Первое задание. Решение систем показательных уравнений. Твой текущий уровень – глубокий минус. Если ты намерен вылететь из гимназии двадцать первого декабря, скажи прямо. Я составлю акт о невозможности проведения занятий, заберу деньги за вызов и уйду.
Никита замирает. В его глазах мелькает короткая растерянность. Он привык к слезам, уговорам, визгам и жалобам отцу. Холодное безразличие сбивает с толку.
– Тебе реально пофиг?
– Абсолютно. Моя задача – дать тебе знания для сдачи комиссии. Уговаривать взрослого четырнадцатилетнего парня взяться за ум я не нанималась. Выбирай: решаем или я пью кофе на кухне за счет твоей семьи следующие полчаса.
– Тварь расчетливая, – цедит он сквозь зубы, но в голосе больше нет прежней истеричной уверенности.
– Рациональная. Садись.
Никита со злостью пинает ножку стула, шумно плюхается на сиденье. Вытаскивает из кармана толстовки обломанный огрызок простого карандаша. Бросает взгляд на лист с формулами. Брови сползают к переносице. Лицо темнеет от напряжения.
– Я не помню свойства степеней, – бросает он глухо в стол, не поднимая головы.
– Запиши базу.
Я наклоняюсь над его плечом, придвигая чистый лист бумаги. Кладу ладонь рядом с его тетрадью, указывая ручкой на первую строку:
– При умножении степеней с одинаковыми основаниями показатели складываются. Пиши: а в степени эн, умножить на а в степени эм.
Парень медленно выводит буквы корявым, дерганым почерком. Пальцы мелко подрагивают.
– Дальше, – командует он хрипло.
– Второе свойство. Деление. Вычитаешь нижний показатель из верхнего.
– Это элементарщина. В тесте вон какая хрень наворочена. Дроби, корни третьей степени.
– Любая сложная конструкция состоит из элементарных кирпичей, Никита. Разложи выражение на простые множители. Смотри сюда. Число восемьдесят один – это тройка в какой степени?
– В четвертой, – бурчит он после пятисекундной паузы.
– Двадцать семь?
– В третьей.
– Заменяй числа степенями тройки.
Карандаш со скрипом царапает бумагу. Он пишет с остервенением, ломая графит, нажимая так сильно, на обороте листа проступает рельеф. Дышит шумно, с присвистом. Злость трансформируется в упрямство. Мальчишка пытается доказать мне, он не безнадежен. Классическая реакция загнанного волчонка.
Время ползет вязко. Минутная стрелка на моих часах отсчитывает тридцать минут.
Никита расправляется с третьим уравнением. Останавливается, поднимает красные, воспаленные глаза:
– Получилось четыре.
– Верно.
– И че? Теперь скажешь, я гений? Начнешь сюсюкать?
– Нет, не скажу. Это программа начала восьмого класса. Ты ликвидировал один процент отставания из ста. Работы впереди завал.
– Зачем ты пришла? – вдруг спрашивает он, швыряя карандаш на стол. Звук падения дерева о дуб звучит сухо. – Отец обещал тебе кучу бабла? Или он просто понравился тебе? Скажи правду. Он трахает всех подряд, кто заходит в эту квартиру. Ты следующая?
Я смотрю ему прямо в зрачки, не моргая:
– Твой отец платит мне исключительно за математику. Его постель, его женщины и его траты меня не касаются. Мне нужны результаты тестов, а не чужое грязное белье.
– Врешь. Все врут. Мама тоже говорила, поедет на две недели отдохнуть. А сама свалила навсегда к своему гребаному тренеру по теннису!
Боль вырывается наружу гноем. Он выпаливает это имя, сам пугается собственной откровенности. Зажимает рот ладонью, отворачивается к темному стеклу окна. Плечи под черной толстовкой дрожат.
Я не прикасаюсь к нему. Не глажу по голове. Не произношу фальшивых утешений. Жду. Ровно две минуты тишины.
– На сегодня тестирование окончено, – произношу ровно, убирая исписанные листы обратно в папку.
Никита вздрагивает, оборачивается:
– Ты уходишь? Больше не придешь? Скажешь отцу, я безнадежен?
– Я приду в четверг.
Парень замирает с открытым ртом, ошарашенно глядя на меня. В его взгляде смесь неверия, растерянности и глубокого, запрятанного под панцирь удивления.
– В четверг, ровно в шестнадцать ноль-ноль. К этому времени на столе должны лежать выполненные номера сорок пять и сорок шесть из открытого сборника. Без напоминаний.
Застегиваю портфель, поднимаюсь со стула.
Выхожу в коридор.
Илья стоит у противоположной стены, скрестив руки на груди. Он не уходил в кабинет. Он стоял здесь все сорок минут, вслушиваясь в каждое слово, в каждый звук за дверью. Пиджак сброшен на консоль. Рубашка расстегнута на две пуговицы, обнажая ключицы и темную поросль волос на груди. Взгляд тяжелый, темный, жадный.
– Вы закончили, Вера Сергеевна? – его голос вибрирует низким бархатом.
– Закончили.
Я иду к прихожей за своим пальто. Грачёв делает шаг навстречу, преграждая путь в узком коридоре. Он встает так близко, я ощущаю теплоту его кожи. Мужчина опускает руку, снимает мое кашемировое пальто с вешалки. Разворачивает его передо мной.
– Позвольте помочь.
Я поворачиваюсь спиной, продевая руки в шелковые рукава. Его ладони ложатся мне на плечи поверх ткани. Сжимают. Сильно. Ощутимо. Пальцы задерживаются на ключицах. Его тело прижимается сзади вплотную. Твердый пах упирается мне в поясницу сквозь тонкие юбку и брюки. Внизу живота вспыхивает обжигающий, тягучий спазм. Грачёв наклоняется, губы почти касаются моей шеи над воротником:
– Вы великолепно справляетесь, Вера.
– Руки, Илья Владимирович.
– Вы сводите меня с ума своим ледяным спокойствием, – шепчет он с хриплым выдохом прямо в чувствительную кожу за ухом. – Хочется сломать эту броню. Заставить стонать, забыв про формулы и правила.
Мое дыхание сбивается на мгновение. Я резко разворачиваюсь лицом к нему, выставляя портфель щитом между нашими телами:
– Держите свои фантазии при себе. Я работаю с вашим сыном, а не с вашими неудовлетворенными потребностями.
В его темно-карих глазах вспыхивает хищный огонь азарта. Он усмехается уголком рта, опуская руки в карманы брюк:
– До четверга, Вера Сергеевна.
– До четверга.
Я нажимаю ручку замка входной двери. Тяжелая створка мягко распахивается наружу.
Делаю шаг на лестничную площадку, краем глаза замечая: в приоткрытую щель комнаты Никиты блестят два черных, напряженных глаза подростка, видевшего всю сцену от начала до конца.
Глава 5.
POV: Илья
– Застегни пуговицу на рубашке, пап, – Никита выходит из глубины коридора бесшумно, точно дикий волчонок.
Его взгляд вонзается прямо в мой распахнутый ворот, скользит ниже по груди, цепляет складки брюк. Губы мальчишки кривятся в знакомой уродливой гримасе.
– Сделай лицо попроще, Никита.
– Да я спокоен, – он подходит вплотную к консоли в прихожей, берет в пальцы связку ключей, крутит на указательном пальце. Звенит металл. – Просто забавно наблюдать. Ты стоял здесь весь ее урок. Дышал ей в шею. Юбку глазами жрал.
– Хватит нести херню.
– Думаешь, я слепой? – он делает шаг вперед, глядя мне снизу вверх прямо в зрачки. – Она ушла, ты до сих пор в стойке стоишь. Тебя корежит. Хочешь затащить репетитора на этот кожаный диван прямо в гостиной?
– Закрой пасть, щенок.
Я сжимаю челюсти, ощущая пульсацию крови в висках. Во рту стоит металлический привкус. Никита специально выводит меня на открытую драку, щупает предел.
– Правда колет глаза? – цедит он, швыряя ключи обратно на стекло. Грохот отдается в пустом холле. – Она вернется в четверг. Ты снова будешь караулить ее у двери? Подавать пальто, лапать за талию?
– Я нанял специалиста закрыть твои академические долги. Вера делает свою работу.
– Она делает деньги на нашей разрухе! Ей плевать на меня, плевать на твои стройки! Вы с ней стоите друг друга. Два расчетливых ублюдка.
– Пошел в свою комнату.
– Сам пойду. Плевать я хотел на твое разрешение.
Он резко разворачивается, бросая тяжелый взгляд на коврик у порога, где еще недавно стояли туфли Веры. Плечи под черной тканью толстовки судорожно подергиваются. Дверь в его спальню захлопывается. Щелчок замка перерезает тишину квартиры.
Я остаюсь один в полумраке коридора.
Воздух в прихожей все еще держит слабый, едва уловимый аромат ее духов – горький миндаль, сухой ирис, мокрый шелк. Женщина перевернула привычный уклад за сорок минут. Жесткая, непробиваемая, холодная снаружи. Когда ее ладонь коснулась моей груди, сквозь тонкий лен рубашки меня прошило электричеством. Чистый животный ток. Я хотел прижать ее к стене прямо там, вдавить бедрами в зеркало шкафа, содрать этот строгий пиджак и почувствовать, как дрожит ее ледяное самообладание.
Она почувствовала это. Видела голод в моих глазах, но не отступила ни на миллиметр.
«Держите свои фантазии при себе».
Усмехаюсь темноте. Строптивая. Дорогая. Умная. Такие женщины требуют предельной концентрации.
Прохожу на кухню, наливаю себе полный стакан виски со льдом. Алкоголь обжигает горло, приятно глушит внутреннее бешенство. Беру смартфон с мраморного острова.
Экран оживает десятком пропущенных вызовов от партнеров. Нажимаю на контакт помощницы.
– Лариса, добрый вечер.
– Илья Владимирович, слушаю, – бодро рапортует трубка. – Перевод Вере Сергеевне отправлен сразу после звонка. Тройной тариф за выезд на дом.
– У нее есть другие ученики по четвергам?
– Ведет профильные группы в лицее до обеда. Вечера свободны.
– Заблокируй ее график на четверги до конца декабря. Оплати наперед. Никаких сторонних клиентов.
– Поняла вас. Сделать контракт на постоянное ведение?
– Сделай.
Сбрасываю вызов.
Среда пролетает в строительной рутине: заливка монолита на набережной, разборки с прорабами, скандал с поставщиками бетона. Я возвращаюсь домой за полночь, валюсь в кровать, глуша вязкую усталость.
В четверг утром в квартире непривычно тихо.
Девять утра. Никита сидит за кухонным столом. На нем надета свежая черная футболка – старую толстовку с пятнами он бросил в корзину для белья. Волосы вымыты, влажные пряди падают на лоб. На столе лежит раскрытый учебник математики. Рядом – синяя общая тетрадь в клетку.
Я замираю в дверном проеме. Сын методично чертит линейкой параллельные прямые, прикусив нижнюю губу.
– Ты не в гимназии? – спрашиваю ровно.
– Марина Сергеевна отменила первые два урока, – бросает он, не поднимая глаз. Карандаш выводит аккуратную дугу угла.
– Решаешь геометрию?
– Делаю номера сорок пять и сорок шесть.
– Саботировать урок больше не планируешь?
Он резко поднимает голову. В темных глазах полыхает колючая ярость:
– Я докажу этой суке, я не дебил. Понял? Она придет сюда в четыре часа, начнет тыкать меня носом в пробелы. Хрен ей. Я решил все пункты.
– Вера Сергеевна профессионал, Никита.
– Плевать, кто она! Она думает, испугает меня своими формулами. Я швырну ей тетрадь в лицо, пусть подавится своей семеркой за четверть.
Парень врет сам себе. Пальцы сжимают карандаш так сильно, белеют суставы. Он ждет ее. Ждет этого визита с самого утра, считает гребаные минуты, привел себя в порядок, вымыл голову, открыл чертов учебник. Чужой взрослый человек сказал фразу «Я приду в четверг» – и пацан зацепился за это обещание как за спасательный круг.
– Если тебе нужна помощь с теоремами, я могу посмотреть.
– Ты? – Никита кривит рот в насмешке. – Ты умеешь только сметы согласовывать да взятки чиновникам совать. Оставь формулы тем, кто шарит.
Он захлопывает учебник с глухим хлопком, поднимается со стула:
– И не вздумай сегодня торчать в коридоре, пап. Твое слюнотечение выглядит жалко.
– Никита.
– Вали на свою стройку. Мы сами разберемся.
Он уходит в свою комнату, аккуратно прикрыв дверь. Без грохота. Без мата.
Я смотрю на оставленный на столе стакан с недопитым апельсиновым соком. Сын меняется на глазах. Дистанция между нами растет, превращаясь в глубокую пропасть. Он не подпускает меня к себе, но готов открывать дверь чужой женщине.
Я принимаю решение. Вмешиваться нельзя. Любой мой шаг сейчас разрушит этот хрупкий, кривой мостик, выстраивающийся между парнем и репетитором. Моя роль – обеспечить тыл, заплатить деньги, уйти с траектории.
Беру с вешалки пиджак, натягиваю пальто.
День на объекте тянется мучительно медленно. Стрелки на часах ползут с черепашьей скоростью. Тринадцать ноль-ноль. Четырнадцать тридцать. Пятнадцать сорок пять.
В шестнадцать ноль-ноль я сижу во временном вагончике на набережной, глядя на чертежи опор моста. Внутри шевелится темное, неконтролируемое беспокойство.
Она сейчас там.
Вера поднимается на тринадцатый этаж. Звонит в дверь. Никита открывает ей замок. Она входит в прихожую, стягивает с плеч кашемировое пальто, обнажая тонкую шею, белую гладкую кожу ключиц. Ее узкая юбка обтягивает бедра при каждом шаге. Она садится рядом с моим сыном за один стол, пахнет миндалем, говорит своим низким, порочным голосом.
Пальцы сминают чертежную бумагу в ком.
Ревность? Дикая, идиотская, бессмысленная ревность к четырнадцатилетнему пацану, завладевшему ее вниманием на законных основаниях. Женщина зацепила меня крюком под ребра. Холодная сука, умеющая держать удар.
В шестнадцать сорок пять телефон на рабочем столе вибрирует входящим сообщением.
Номер Веры.
Открываю уведомление с короткой задержкой дыхания:
«Илья Владимирович. Домашнее задание выполнено в полном объеме. Присутствует врожденная математическая интуиция при слабой теоретической базе. Рекомендую увеличить интенсивность до трех раз в неделю. Жду вас дома. Нам необходимо поговорить без Никиты».
Внизу живота разливается тяжелая, тягучая волна жара.
«Жду вас дома».
Хватаю со стола ключи от внедорожника. Вылетаю из вагончика на ледяной октябрьский ветер, игнорируя оклики главного инженера.
– Илья Владимирович, арматура пришла, надо подписать накладную!
– Завтра, – бросаю через плечо.
Прыгаю на водительское сиденье, жму педаль газа в пол. Мотор взвывает, срывая колеса в занос на мокром щебне. Машина вылетает на городскую магистраль, лавируя между грузовиками и автобусами.
Город залит алыми тормозными огнями вечерней пробки. Я жму клаксон, подрезаю джипы, объезжаю заторы по пустой полосе общественного транспорта. Минуты горят.
Шестнадцать пятьдесят восемь. Въезжаю в подземный паркинг элитного комплекса, бросаю машину поперек разметки.
Лифт поднимает меня на тринадцатый этаж с мучительной медлительностью. Металл скрипит на тросах.
Выхожу в ковролиновый коридор. Дверь моей квартиры приоткрыта на пару сантиметров.
Толкаю тяжелое дубовое полотно. В холле горит мягкий рассеянный свет.
Пальто Веры висит на плечиках у зеркала. Рядом стоит ее кожаный портфель.
В глубине квартиры раздается приглушенный мужской смех.
Я замираю посреди холла. Медленно снимаю перчатки, чувствуя, как холодная ярость заливает горло.
Из кухни доносится звон фарфора, глухой щелчок зажигалки и низкий, бархатный голос Веры:
– Ты слишком уверен в себе для человека с двойкой в четверти, Никита.
– Спорим, я закрою эту гребаную пересдачу на отлично? На что забьем?
Я делаю бесшумный шаг в сторону стеклянных дверей кухни.
Никита сидит на столешнице острова, болтая ногами. Рядом с ним стоит Вера. Очень близко. Ее ладонь лежит на его плече, удерживая край тетради. Она улыбается. Тонкие губы приоткрыты, в глазах пляшут живые, теплые искры, которых я не видел ни разу за все время нашего общения.
Она слышит мои шаги.
Улыбка мгновенно исчезает с ее лица, сменяясь привычной ледяной маской. Рука соскальзывает с плеча мальчика.
– Вы быстро добрались, Илья Владимирович, – произносит она сухо, поворачиваясь ко мне всем корпусом.
В этот момент за ее спиной с тихим щелчком распахивается окно балкона, швыряя в кухню порыв сырого сквозняка, а из кармана пальто Веры в прихожей начинает надрывно вибрировать телефон, высвечивая на забытом экране неизвестный контакт с пометкой «Срочно».
Глава 6.
– Телефон сдохнет от вибрации, Вера Сергеевна.
Илья делает шаг вглубь кухни. Взгляд цепляется за мое пальто в коридоре, потом медленно, тяжело скользит по моим ногам, бедрам, задерживаясь на вырезе джемпера. В глазах мужчины плещется темный, неприкрытый голод.
– Пусть сдохнет, – отвечаю ровно, не шелохнувшись. – Кафедра переживет час тишины.
– А я думал, звонит тайный любовник, ревнующий вас к нашей семье.
– Завидуй молча, пап, – подает голос Никита с кухонного островка. – У Веры Сергеевны мужиков целый вагон, в отличие от твоих одноразовых кукол.
– Никита, рот закрой. В комнату иди. Быстро.
– Никуда он не пойдет, – я делаю полшага вперед, вставая между отцом и сыном. – У нас осталось пятнадцать минут оплаченного занятия.
– Я оплатил весь вечер, – Илья сокращает дистанцию. Встает вплотную. Жар от его тела накрывает душной волной. От него пахнет мокрым кашемиром, кожей салона, табаком и тяжелым мужским мускусом. – Вы просили о разговоре. Никита свободен.
– Разговор подождет. Откройте тетрадь, Никита.
Парень ухмыляется, спрыгивает со столешницы, шлепает босыми ногами по паркету к столу. Он видит, как отец сходит с ума от моего присутствия. Видит эту звериную тягу, перетягивающую жилы взрослого мужика.
– Четвертое задание, – я опускаюсь на высокий стул рядом с мальчишкой. Ткань моей юбки натягивается на бедрах.
Илья не уходит. Прислоняется плечом к стеклянному проему двери, скрещивает руки на груди. Бицепсы обтягивают плотную ткань рубашки. Он смотрит мне в шею, прожигая взглядом кожу. Каждое мое движение под его прицелом. Стоит мне наклониться над столом – чувствую его глаза на своей талии, ниже, там, где юбка плотно охватывает ягодицы. Мышцы внизу живота сводит сладостной, тянущей судорогой.
– Никита, тригонометрия, – мой голос звучит чуть глуше обычного. Стараюсь выровнять дыхание. – Синус сорока пяти градусов.
– Корень из двух на два, – выпаливает он мгновенно.
– Тангенс шестидесяти?
– Корень из трех.
– Кто научил?
– Сам допер, пока вас ждал, – бурчит он, выводя корявую формулу. На широких полях тетради среди чернильных клякс нарисованы странные фигуры: колючая проволока, треснувшая гитара, падающий с моста человечек. В углу листа мелко выведено перечеркнутое сердце.
– Рисуешь неплохо, – замечаю вскользь.
– Мазня, – он торопливо закрывает рисунок ладонью. – Вы обещали игру. Пари.
– Условия простые, – кладу перед ним три чистых карточки. – Я пишу пять уравнений повышенной сложности. Одно намеренно с ошибкой в алгоритме. Находишь ловушку за четыре минуты – ставишь мне условие на следующее занятие. Ошибаешься – решаешь на выходных десять графиков функций.
– Любое условие? – его глаза вспыхивают живым, злым азартом.
– В рамках разумного.
– Если я выиграю, вы расскажете, почему согласились прийти в эту квартиру. Честно. Без сказок про педагогический долг.
Сзади раздается глухой стук: Илья ударяет костяшками пальцев о наличник двери.
– Не лезь в чужую жизнь, Никита, – роняет отец ледяным тоном.
– Я согласна, – прерываю я, глядя прямо в глаза мальчишки. – Время пошло.
Ручка царапает белизну карточек. Записываю многочлены, искусственно вставляя ложный знак перед дробью в третьем пункте.
Никита вцепляется в лист обеими руками. Волосы взъерошены, губы плотно сжаты, кончик языка касается верхней губы от предельной концентрации. Он не сводит глаз с цифр. Секундная стрелка на настенных часах отщелкивает круг.
Один. Два.
Илья медленно отталкивается от косяка, подходит ближе. Встает прямо позади моего стула. Его дыхание падает мне на затылок теплым, тяжелым ветром. Рука мужчины опускается на спинку моего сиденья, пальцы касаются шерсти моего джемпера у самого плеча. Мимолетное движение, полное животной власти. Он метит территорию. Давит присутствием, требуя внимания.
– Третья строчка, – вдруг выдыхает Никита, с размаху тыча тупым концом карандаша в бумагу. – Минус перед скобкой! При раскрытии знаки меняются на противоположные! Вы оставили плюс!
Он поднимает голову. В зрачках плещется торжество. Чистый, неподдельный восторг победителя.
– Верно, – уголки моих губ сами ползут вверх. – Твоя взяла.
– Черт возьми, да! – он с размаху бьет кулаком по ладони, вскакивая с места. – Я раскусил вас! Вы думали, я тупой мажор, просирающий бабки предка?
– Я никогда так не думала, Никита. У тебя потрясающая скорость логического анализа.
Парень замирает. Слово «потрясающая» ударяет его сильнее оплеухи. Улыбка сползает, лицо становится растерянным, бледным, уязвимым. Он смотрит на меня широко распахнутыми глазами, словно пытается нащупать подвох, насмешку, яд. Но видит только спокойную правду.
– Вы… вы реально так думаете? – его голос срывается на подростковый хрип.
– Цифры не врут. Ты видишь закономерности раньше, чем успеваешь записать формулу. Развивай это.
Никита сглатывает ком в горле. В глазах мелькает влажный блеск, который он тут же яростно маскирует, растирая нос рукавом футболки.
– Ладно, – бормочет он, пряча глаза в пол. – Пари остается в силе. В следующий раз ответите на мой вопрос.
– Договорились. Занятие окончено.
Он хватает свою синюю тетрадь, прижимает к животу, точно щит, бросает быстрый, сложный взгляд на отца и почти бегом скрывается в глубине темного коридора. Дверь его комнаты закрывается тихо, без привычного дикого хлопка.
Тишина в кухне становится невыносимо густой.
Оборачиваюсь. Илья стоит в полушаге от меня. Глаза темные, расширенные, полыхающие опасным пламенем.
– Потрясающая скорость, значит? – шепчет он, наклоняясь ко мне так близко, его губы почти касаются моей щеки. – Вы тратите слишком много тепла на чужого волчонка, Вера.
– Это моя работа.
– Вы лжете, – его рука скользит по спинке стула, пальцы перехватывают прядь моих волос у виска, слегка натягивая назад. Боль смешивается с острым импульсом наслаждения, бьющим в пах. – Вы вложили в него душу. А мне скалите зубы.
– Вы взрослый мужик, Илья Владимирович. Хватит клянчить ласку.
Он хрипло смеется, выпуская мои волосы, но не отступая ни на дюйм:
– Ласку? Мне не нужна жалость, девочка. Мне нужны вы. Вся. С вашим острым языком, ледяным взглядом и этим бешеным телом, спрятанным под монашеским трикотажем.
– Остыньте. Мы договаривались обсудить успеваемость.
– К черту успеваемость. Вы отлично знаете, зачем попросили меня приехать раньше.
Илья делает шаг вперед, вжимая меня бедрами в край кухонного острова. Руки упираются в столешницу по обе стороны от моих бедер, запирая в капкан. Каменная твердость его тела прижимается к моему животу сквозь юбку. Внутри все взрывается жидким пламенем. Он наклоняется, жадно втягивая запах моей шеи:
– Скажите, что я ошибся, Вера. Скажите, вы не хотите этого прямо сейчас.
Воздух застревает в легких. Моя ладонь ложится ему на плечо, пальцы судорожно сминают плотную ткань рубашки, готовые оттолкнуть – или притянуть ближе.
В этот момент за нашими спинами в прихожей раздается резкий скрежет: входная дверь квартиры медленно приоткрывается, впуская сквозняк и тяжелый стук чужих женских каблуков.
