Текст книги "Мама на замену (СИ)"
Автор книги: Варя Нуан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)
Глава 22.
– Бросай трубку, Илья, беги во двор, твою тачку раскурочили!
Звук бьющегося триплекса в динамике глушит мои барабанные перепонки. Сигнализация орет благим матом, визжит на весь квартал.
– Вера, постой… – хрипит Грачёв сквозь гудки.
– Вырубай панику, мужик! Я стою на перекрестке возле твоего дома. Вижу твой черный внедорожник. Никита разбил монтировкой фару, швырнул железяку в лобовуху, побежал в сторону набережной!
– Вера, держи его! Умоляю тебя, перехвати мальчишку!
– Я тебе сторожевой пес? Иди лови сам!
Сбрасываю вызов. Сую мобильник в карман пальто. Матерюсь сквозь сжатые челюсти. Нога в растянутой щиколотке ноет, но адреналин глушит боль. Срываюсь с тротуара, хромаю через мокрый сквер.
Сырой ноябрьский туман жрет фонари. На чаплях чугунного парапета блестит изморозь. Пацан несется впереди ярким черным пятном. Капюшон сбит, руки растопырены. Он вылетает к гранитному спуску реки, спотыкается о скользкую ступеньку, с размаху валится на бетон.
Подлетаю к нему, хватаю за воротник мокрой куртки:
– Встал! Быстро встал на ноги, Грачёв!
Никита скалит зубы, пытается заехать мне локтем в челюсть:
– Отвали от меня, сука! Руки убрала! Проваливай к отцу в койку!
Перехватываю его кисть, заламываю за спину, впечатывая пацана лицом в холодный гранит набережной:
– Закрой пасть, щенок! Ты разбил тачку отцу, теперь сопли здесь размазываешь?!
– Он сдал меня в подпол! Сдал родной бабке на восемь месяцев! Запирал в погребе с крысами!
– Твой отец только сегодня узнал про погреб! Его трясет от вины в пустой квартире!
– Плевать я хотел на его вину! Он бросил меня тогда, бросит сейчас!
– Он выгнал свою мать вон пять минут назад! Послал ее нахрен ради тебя!
Никита замирает. Щека прижата к мокрому камню. Дрожь колотит его тело крупными волнами.
– Выгнал?
– Выгнал. А теперь поднимай свою задницу, мы идем назад.
– Я не пойду к нему.
– Пойдешь. Встанешь посреди комнаты, выскажешь всё ему в морду. Без побегов. Без битых стекол. По-мужски.
Рывком вздергиваю его на ноги. Парень покачивается, утирает нос рукавом, размазывая гранитную пыль по щекам. В глазах плещется темная, взрослая муть. Он смотрит на меня в упор:
– Вы вернетесь?
– Завтра в шестнадцать ноль-ноль. Девятого ноября.
– Вы обещали разорвать контракт!
– Я отрабатываю договор до двадцатого декабря. Но слушай меня сюда, Грачёв-младший. Правила изменились. С завтрашнего дня здесь остается только математика. Никаких задушевных чаепитий. Никаких жалоб на жизнь. Никаких разговоров про мать. Сели, решили десять уравнений, я закрыла портфель и ушла. Уяснил?
Никита тяжело сглатывает:
– Уяснил.
– Пошел домой.
Девятое ноября. Четверг. Ровно шестнадцать ноль-ноль.
Нажимаю кнопку звонка. Внутри раздается глухой удар замка.
Дверь распахивает Илья.
Мужчина почернел за сутки. Лицо осунулось, щетина трехдневная, под глазами залегли темные круги. Рубашка помята, верхние пуговицы расстегнуты, обнажая широкую ключицу. Взгляд падает на меня – тяжелый, лихорадочный, голодный. В воздухе моментально вспыхивает плотное животное напряжение. Он впивается глазами в мои губы, скользит по вырезу воротника, раздевая до костей.
– Вера… – хрипит он, делая шаг навстречу. Рука тянется к моему предплечью.
– Шаг назад, Илья Владимирович, – мой голос режет воздух лезвием. Выставляю перед собой кожаный портфель как щит. – Дистанция два метра.
Илья замирает. Пальцы сжимаются в кулаки. Желваки на скулах ходят ходуном.
– Ты спасла его вчера на набережной. Лариса сказала, ты перехватила мальчишку. Спасибо.
– Оставьте благодарности себе. Я пришла провести урок.
– Нам нужно поговорить. О том, произошло у меня в вагончике…
– Никаких разговоров. Наша договоренность проста: до двадцатого декабря я готовлю Никиту к срезу. Ваше присутствие в зоне занятий исключено.
– Вера, я с ума схожу по тебе, – шепчет он, подаваясь вперед. Жар от его тела бьет в лицо. – Вчера, когда ты кричала в трубку… я готов был отдать всё, лишь бы ты стояла рядом.
– Вы путаете похоть с чувством вины перед сыном, Грачёв. Отойдите от прохода.
Прохожу мимо него в коридор. Ткань пальто намеренно держу на расстоянии от его брюк. Никаких касаний. Никаких искр. Мое тело предательски помнит его пальцы под юбкой, помнит влажный стон у деревянной двери вагончика, но я вбиваю себе в виски: «Стоп. Это чужой ад. Ты сюда не лезешь».
Толкаю дверь комнаты Никиты.
В комнате непривычный порядок. Разорванные черновики сметены в коробку. Окно распахнуто на зимнее проветривание. На столе лежит свежая тетрадь в клетку, рядом – чистый бланк.
Никита сидит прямо, уставившись в стол. Волосы зачесаны назад. Синяк на костяшках замазан зеленкой.
– Здравствуйте, Вера Сергеевна.
Голос ровный, глухой, механический.
– Здравствуй, Никита. Садись.
Опускаюсь на стул напротив. Снимаю наручные часы, кладу на край полированного дуба. Стрелка отщелкивает секунды:
– Тема занятия: системы логарифмических уравнений высшего порядка. Открывай формулы.
Парень медленно поднимает глаза. В них сквозит неприкрытая надежда:
– Вы поговорили с отцом в коридоре?
– Мы занимаемся математикой, Никита.
– Он просил прощения за бабушку? За тот подпол?
– Я не обсуждаю действия твоего отца. Первое задание: логарифм по основанию два от разности икс и игрек равен трем. Пиши.
Парень вздрагивает, будто получил пощечину. Губы кривятся в знакомой обиде:
– Вы реально включили робота? Вам вообще насрать, происходило здесь вчера?
– Мне интересна область допустимых значений этого уравнения, – отчеканиваю я, не сводя взгляда с белого листа. – Если ты намерен обсуждать свои семейные травмы – обратись к профильному психологу. Я преподаватель лицея. Мой час стоит денег твоего отца. Пиши первую строчку.
Никита шумно втягивает воздух сквозь зубы. Пальцы сжимают шариковую ручку так, трещит пластиковый корпус.
– Сука холодная, – цедит он шепотом.
– Область допустимых значений, Грачёв. Аргумент логарифма строго больше нуля.
– Икс минус игрек больше нуля. Икс больше игрека. Довольны?!
– Второе уравнение системы. Основание четыре.
– Сама пиши!
– Никита, у нас осталось тридцать восемь минут. Если ты тратишь их на хамство – я отмечаю занятие как сорванное, закрываю ведомость и ухожу. Решение за тобой.
Секундная стрелка делает круг. В комнате слышно только наше дыхание. Парень буравит меня взглядом, надеется нащупать жалость, слабость, щель в броне. Натыкается на абсолютный лед. Ни тени прежней теплоты. Никаких прикосновений к макушке. Только сталь академического протокола.
Он со стуком опускает ручку на лист. Начинает выводить формулы:
– Основание четыре приводим к основанию два. Выносим одну вторую перед знаком.
– Дальше.
– Умножаем обе части на два.
– Знак сохраняется?
– Сохраняется, двойка положительная.
– Записывай следствие.
Ручка царапает клетку. Никита пишет остервенело, с нажимом, вымещая злобу на безответных цифрах. Логика щелкает как часовой механизм. У пацана феноменальная хватка, когда он перестает растекаться в истериках.
Время ползет вязко, тяжело. Ни одного лишнего слова.
В семнадцать сорок пять я поднимаюсь со стула, забирая часы с поверхности стола:
– Номера сто двенадцать и сто тринадцать. Домашний вариант. В четверг в шестнадцать ноль-ноль.
Никита замирает с опущенной головой. Пальцы перебирают край тетради:
– Вера Сергеевна.
– Слушаю тебя.
– Вы правда… больше никогда не спросите про мать?
Смотрю на его острые лопатки под черной тканью. Внутри поднимается колючая жалость, но я давлю ее сапогом. Сдамся – стану новой матерью, которую он возненавидит при первом же конфликте.
– Никогда, Никита. Твоя семья – твое дело. Мое дело – твоя пересдача двадцатого декабря.
Застегиваю молнию сумки.
Выхожу в коридор.
Илья стоит у стены, прислонившись спиной к темному зеркалу гардероба. Руки скрещены на груди. В глазах плещется отчаяние зверя, загнанного в капкан.
– Вера, выпей со мной кофе. Пять минут.
– До четверга, Илья Владимирович.
Надеваю пальто, не позволяя ему подойти. Щелкаю замком, распахиваю тяжелую входную дверь.
Выхожу на лестничную площадку, и в этот момент прямо под мои ноги падает белый конверт, прилепленный скотчем к наружной ручке двери. На бумаге кривым женским почерком выведено: «Илье Грачёву от Ольги. Срочно в руки».
Глава 23.
POV: Илья
– Никита, выйди из комнаты, нам надо поесть.
Я стучу костяшками пальцев по дубовой филенке. Звук разносится гулким эхом по пустому коридору.
Тишина.
Десятое ноября. На часах половина восьмого вечера. В квартире стоит промозглый холод сквозняка: в его комнате снова приоткрыта форточка. Из щели под дверью не пахнет гарью, но там темно. Ни шороха, ни скрипа кроватных пружин.
– Я заказал горячее из ресторана. Твой любимый стейк, овощи гриль. Поставлю на стол.
– Жри сам свой стейк, – глухо долетает сквозь дерево. Голос плоский, безжизненный, будто из глубокого колодца.
Сжимаю пальцы в кулак, опуская руку вдоль бедра. В груди поднимается липкая, тяжелая паника. Это хуже его воплей. Хуже мата, погрома, битых тарелок и разбитой фары внедорожника. Пацан замкнулся в глухом склепе. Перестал кричать.
«Только математика», – вчера отчеканила Вера, выставив между нами границу в два метра. Она ушла, оставив конверт Ольги валяться на граните у порога. Внутри конверта лежала стандартная нотариальная доверенность на право выезда за границу с припиской: «Подпиши отказ от алиментов, я не стану претендовать на московскую квартиру». Ни слова о Никите. Обычный деловой размен остатков брака. Я сжег эту бумагу в раковине за минуту.
Пальцы касаются деревянного наличника:
– Никита, открой замок. Я не стану тебя учить. Посидим на кухне.
– Зачем?
– Поговорить надо. По-человечески.
За дверью наступает пауза. Слышен щелчок защелки. Створка приоткрывается на узкую щель.
Никита стоит в полумраке. Черная толстовка висит на тощих плечах мешком. Глаза запали, под нижними веками залегли фиолетовые круги. Взгляд уперт в пряжку моего ремня:
– О чем говорить, пап?
– О нас с тобой. О школе. О бабушке.
– Про бабку я все услышал позавчера.
– Я не знал про подпол, Никита. Поклясться готов. Я оставил тебя там, мать лежала с разрезанными венами в реанимации.
Парень медленно поднимает глаза. В темных зрачках застыл лед:
– И че?
– Что «и че»?
– Мне теперь пожалеть тебя надо? Сказать: «Молодец, папа, ты отлично выкрутился»?
– Я виноват перед тобой. Слышишь? Виноват на сто процентов.
– Слышу. Легче стало? Совесть почистил?
Слова бьют хлестко, без замаха. В горле встает сухой ком. Я привык ломать сопротивление чиновников, давить подрядчиков, выбивать согласования. Здесь мои рычаги бесполезны. Все мои миллионы, связи, техника – пустой мусор. Я не знаю, какими словами говорят с собственным искалеченным ребенком.
Раньше между нами стояла Вера. Холодная, строгая, державшая удар за нас обоих. Она находила нужные фразы, переводила его подростковую злобу на язык уравнений, гасила взрывы одним движением брови. Теперь переводчика нет. Вера отступила на выверенную дистанцию, оставив меня один на один с руинами.
– Никита, давай я помогу с алгеброй. Ты решал логарифмы?
– Сам решу.
– Покажи тетрадь. Вера задала сто двенадцатый номер. Я помню формулы приведения, помню свойства степеней.
Парень кривит губы в мерзкой ухмылке:
– Ты помнишь, стоишь посреди коридора и пускаешь слюни на ее юбку. Вот это ты помнишь четко.
– Хватит полоскать эту тему! – голос срывается на опасный хрип, но я тут же беру себя в руки, сжимая челюсти до скрежета. – Прекрати. Я держу слово. Вчера я стоял у стены, не подошел к ней.
– Потому что она послала тебя нахрен! Сказала: «Дистанция два метра». Ты для нее просто мешок с бабками, оплачивающий часы.
– Пусть так. Тебе какое дело?
– Такое. Хватит лезть ко мне со своей заботой. Тошнит.
Он делает шаг назад, собираясь захлопнуть створку.
– Стой! – успеваю выставить ладонь, удерживая полотно. – Поужинай со мной. Просто сядь напротив.
– Я не голоден.
– Ты не ел со вчерашнего вечера!
– Мое дело.
– Никита, я отец тебе, черт побери!
– Биологический родитель, – выплевывает он фразу Веры с ядовитой точностью. – Помнишь? Учительница сказала: взрослые часто совершают подлые поступки. Сбегают, прячутся за стройками.
– Вера не знает всей картины!
– Она знает главное: ты трус, боящийся остаться в тишине.
Парень с силой дергает ручку на себя, вырывая дверь из моих пальцев. Металлическая защелка с сухим щелчком встает на место.
Остаюсь в пустом коридоре.
Ладони горят огнем. Дышу тяжело, рвано, уперев лоб в холодное полированное дерево. Провал. Полный, безоговорочный разгром. Каждый мой шаг делает пропасть между нами глубже. Я пытаюсь дотянуться, а натыкаюсь на частокол из собственных грехов, лжи и чужих цитат.
Прохожу на кухню. На плите стынут фирменные пластиковые боксы с нетронутым ужином. Мясо покрылось белесым налетом жира.
Наливаю в стакан ледяную минералку, залпом вливаю в пересохшую глотку. Рука дрожит. Стакан с глухим стуком опускается на мраморную поверхность кухонного острова.
Достаю из кармана брюк смартфон. Палец скользит по экрану.
Номер Веры.
«Позвони ей. Скажи: мальчишка гибнет. Попроси поговорить с ним еще раз. Заплати любые деньги».
Мысль вспыхивает ярким соблазном. Простым, привычным выходом. Нанять специалиста. Свалить проблему на чужие плечи.
Перед глазами встает ее лицо на лестничной клетке вчера днем: серые глаза цвета мокрого гранита, застегнутый на все пуговицы ворот пальто, сухой голос: «Твоя семья – твое дело. Мое дело – пересдача двадцатого декабря».
Она не придет спасать. Откажет, бросит трубку, выставит очередной счет за нарушение границ.
Убираю палец с экрана. Блокирую телефон, швыряя аппарат на край стола.
Сам. Я должен вытащить это дерьмо сам. Без посредников. Без переводчиков.
Возвращаюсь в коридор, подхожу к вешалке. Натягиваю куртку, сую ноги в ботинки.
– Никита, – говорю громко в сторону закрытой спальни. – Я поехал в офис на пару часов. В холодильнике еда. Захочешь – разогреешь.
За дверью привычная тишина. Ни звука.
Выхожу на площадку, вызываю лифт. Металлическая кабина спускает меня в сырой подземный паркинг.
Сажусь за руль резервной машины – рабочий пикап прораба пахнет соляркой и дешевым табаком. Завожу мотор, выезжаю на вечернюю кольцевую.
Дождь со снегом залепляет лобовое стекло. Дворники со скрипом смахивают ледяную жижу. В зеркале заднего вида отражается серое, постаревшее лицо.
Двенадцатого числа у парня занятия в лицее. Завтра суббота, передышка. В понедельник ему идти в гимназию.
В голове набатом стучит чужой холодный приговор: «Трус, боящийся остаться в тишине».
Я не трус. Но я в панике.
Вхожу в свой рабочий кабинет в строительном управлении к девяти вечера. Лариса сидит за приемной стойкой, разбирая судебные повестки.
– Илья Владимирович, приставы сняли блокировку с текущих счетов под залог активов третьей очереди. Зарплату рабочим выдали.
– Хорошо.
– Завуч гимназии прислала письмо. Спрашивает, готов ли Никита к промежуточному контролю по геометрии в понедельник. Если напишет на двойку, комиссию перенесут на начало декабря.
Останавливаюсь в дверях кабинета:
– Никита будет готов.
– Вы уверены?
– Я подготовлю его сам.
Лариса поднимает на меня удивленный взгляд поверх очков. Я молча прохожу внутрь, плотно закрывая за собой дверь.
Глава 24.
POV: Никита
– Ты опять мимо гимназии поперся, щенок? – хриплый мужской бас врывается прямо сквозь гул старого игрового автомата.
Вздрагиваю от неожиданности. Джойстик дергается под пальцами, пиксельный боец на экране ловит удар ногой, картинка рассыпается красным экраном проигрыша.
Оборачиваюсь.
Отец стоит прямо за моей спиной посреди полутемного душного зала торгового центра. Пальто расстегнуто, галстук сбит набок, под глазами залегли темные фиолетовые тени. В руке зажат кнопочный телефон времен его первой стройки – мой разбитый смартфон он так и не заменил.
– Следишь за мной? – цежу сквозь сжатые зубы, разворачиваясь на металлическом табурете. – Ментов натравил? Или частных детективов нанял на свои миллионы?
Илья делает шаг вперед. Жду привычного рывка. Жду, сейчас он вцепится в шкирку, встряхнет, приложит затылком об игровой автомат, заорет на весь этаж: «Быстро к завучу, ублюдок, я плачу за твои парты!»
Он не дергается. Опускает руки в карманы брюк. Тяжело выдыхает через нос:
– Завуч позвонила полчаса назад. Сказала: тебя нет на срезе по геометрии.
– Ну нет. Дальше че?
– Я объехал три компьютерных клуба в округе. Помнишь, ты прятался здесь два года назад, когда подрался с физруком?
– Память прорезалась? – кривлю губы в ядовитой ухмылке. – Надо же. Отец года вспомнил детство трудного подростка.
– Поехали домой, Никита.
– Пошел ты.
– Там холодно на улице, дождь со снегом начался.
– Мне и здесь тепло. Денег на жетоны подкинь, раз приперся.
Илья молчит. Секунды текут вязко. Вокруг пищат стрелялки, мигают неоновые экраны, подростки орут у соседнего симулятора гонок. Отец смотрит мне прямо в переносицу. Спокойно. Без пены у рта. Без сжатых до белизны кулаков.
Это пугает сильнее любого мата. Ломает привычный сценарий. Когда он орет – я знаю правила игры. Я огрызаюсь, бью посуду, хлопаю дверями, защищаю свой угол. Сейчас он стоит как вкопанный гранитный столб.
– Я не стану тебя бить, Никита.
– Че, руки устали махать?
– Я устал лаяться.
– Тогда вали к себе на набережную! Мешай бетон, подписывай накладные! Ты же обещал Ларисе подготовить меня лично! Сам вызвался в пятницу!
Илья вздрагивает. Желваки на скулах еле заметно дергаются:
– Лариса проболталась?
– Я слышал твой треп через открытую дверь кабинета, когда заходил забрать чистые тетрадки. «Я подготовлю его сам»! Ну и че? Где подготовка? Ты пришел в воскресенье, сел напротив меня, раскрыл теорему Пифагора, посидел пять минут и свалил пить свой скотч!
– Я не педагог, Никита.
– Ты трепло! Сначала нанял Веру, чтобы она делала за тебя грязную работу, потом зажал ее на стройке, а когда она послала тебя с твоими подкатами – решил изобразить заботливого предка!
– Про Веру помолчи.
– А че помолчи?! Правда глаза режет?! Она придет послезавтра. Встанет у стены, отмерит линейкой свои гребаные два метра. Ей плевать на нас обоих! Она ждет двадцатого декабря, чтобы получить расчет и свалить в закат!
– Знаю.
– Знаешь?! – я вскакиваю с табурета, металлическая ножка противно скрежещет по линолеуму. – И тебе пофиг?!
– Нет, не пофиг, – произносит он глухо, понижая голос до самого дна. – Мне больно. Точно так же, тебе.
Воздух застревает в гортани колючим ежом. Глаза расширяются. Он никогда не говорил слова «больно». Десять лет я слышал: «держи удар», «соберись, тряпка», «мужики не ноют», «я все оплатил».
– Ты врешь…
– Я просрал твою мать, Никита. Позволил ей сгнить в депрессии, пока строил гребаные мосты. Потом сдал тебя бабке на восемь месяцев, не проверив, в каких условиях ты живешь.
– Заткнись…
– Я виноват перед тобой кругом. Каждым днем твоей сломанной жизни. И сейчас я стою посреди игровых автоматов, глядя на то, мой четырнадцатилетний сын сознательно топит себя в дерьме назло мне.
– Я не топлю себя!
– Топишь. Ты прогулял контрольный срез. Завуч перенесет комиссию на первое декабря. У тебя осталось две недели вместо полутора месяцев. Ты вылетишь из школы со справкой об окончании восьми классов.
– Да насрать мне на их справки!
– Мне не насрать.
Илья делает шаг вплотную ко мне. Не трогает руками. Не нависает. Стоит на расстоянии вытянутой руки:
– Поехали домой. Сядем на кухне. Будем разбирать признаки равенства треугольников.
– Ты не умеешь объяснять!
– Буду читать по слогам из учебника. Ты будешь ржать, материться, плеваться. Будем сидеть до утра, пока ты не поймешь эту гребаную геометрию.
Смотрю на его помятый воротник. На глубокую морщину между бровей. На седину, пробившуюся на висках за последний месяц. Мужчина выглядит сломленным. Выжатым. Но в его глазах нет прежнего холодного приказа. Там горит упрямое, тупое отчаяние.
– А если я пошлю тебя на три буквы прямо за столом?
– Посылай.
– А если швырну чашку в стену?
– Куплю новую.
– Ты чокнулся, пап. Реально с катушек слетел.
– Возможно. Идем к машине.
Разворачиваюсь к экрану игрового автомата. Жетонов больше нет. Делать здесь нечего. Тоска давит на виски свинцовым обручем.
– Ладно, – бурчу под нос, натягивая капюшон толстовки до самых глаз. – Поехали. Жрать хочу.
Илья медленно выдыхает, словно сбросил с плеч бетонную плиту. Он разворачивается, идет к эскалатору широкими размеренными шагами. Я плетусь сзади на расстоянии трех метров.
Спускаемся на парковку торгового комплекса.
Сырой ноябрьский сквозняк бьет под куртку. Черный внедорожник отца стоит у колонны. Фара заклеена серым скотчем, трещина на лобовом стекле расползлась паутиной в угол. Моя работа. След моей монтировки.
Отец щелкает брелоком сигнализации. Замки отщелкиваются с сухим металлическим стуком.
Открываю заднюю дверь, прыгаю на кожаный диван. В салоне пахнет холодной кожей, бензином и слабым, едва уловимым следом ее духов. Вера сидела здесь неделю назад, когда мы мчались от вокзала. Запах горького миндаля и мяты въелся в обшивку намертво.
Илья садится за руль, заводит мотор. Печка шумно выдувает теплый воздух в салон.
Машина трогается с места, плавно выруливая на скользкий выезд.
– Заедем в пиццерию? – спрашивает он, глядя в зеркало заднего вида.
– Заедем. С ветчиной возьми. И колу большую.
– Ветчину нельзя перед сном, живот прихватит.
– Ты спросил – я ответил. Не хочешь – жри свои овощи на пару.
– Возьму две мясные, – роняет он ровно, без раздражения.
Отворачиваюсь к мокрому тонированному стеклу. Фонари проспекта расплываются желтыми кляксами под каплями мокрого снега.
Внутри копошится странное, колючее чувство. Стенка дала трещину. Не упала, нет. Пропасть осталась на месте. Но он не стал орать. Не втащил мне по морде за прогул. Не стал сыпать угрозами про закрытый интернат. Приехал сам. Без охраны, без Ларисы, без Веры в качестве поводыря.
Через сорок минут мы вваливаемся в прихожую нашей квартиры.
Коробка с горячей пиццей греет руки через картон. Бросаю кроссовки у порога. Отец вешает пальто на плечики, снимает пиджак.
Проходим на кухню.
Илья достает две чистые тарелки, ставит коробку на середину мраморного острова. Наливает колу в высокий граненый стакан, пододвигает мне. Сам берет бутылку минералки.
Сажусь на высокий стул. Хватаю горячий кусок, сыр тянется длинными белыми нитями.
– Держи, – отец кладет на край стола толстую синюю тетрадь в клетку и старый деревянный транспортир. – Твоя тетрадь по геометрии.
– Где взял?
– Завуч отдала, когда я приезжал забирать документы. Сказала: ты исчерпал все лимиты.
– Выгонят?
– Если пересдашь первого декабря – оставят. Если завалишь – комиссия департамента передает личное дело в комиссию по делам несовершеннолетних.
Жую сухую корку пиццы. Аппетит пропадает. Реальность бьет обухом по темени. Первое декабря – через две с половиной недели. Срок сжался до критического предела.
– Вера знает?
– Я написал ей в мессенджер час назад.
– И че она?
– Ответила: «Приду четырнадцатого ноября по графику. Тема: синусы и косинусы в треугольниках. Время – сорок пять минут».
– Робот, – цежу сквозь зубы, швыряя недоеденную корку на тарелку. – Холодная сука.
– Она держит границы, Никита. И правильно делает.
Поднимаю на него глаза. Вглядываюсь в его лицо.
– Ты все еще сохнешь по ней?
Илья медленно ставит стакан с водой на стол:
– Ешь пиццу. Открывай страницу сорок шесть.
– Ответь прямо. Мужик ты или нет?
– Это не твое дело, Никита.
– Мое! Если ты начнешь опять лапать ее в прихожей – она свалит окончательно! А у меня первое декабря на носу!
Илья молчит секунд десять. Смотрит на свои ладони, лежащие на столешнице. Крупные, мозолистые пальцы с побелевшими костяшками.
– Я не трону ее пальцем, – произносит он раздельно, чеканя каждое слово. – Слово даю.
Смотрю на него в упор. В голосе нет фальши. Мужчина загнал свои животные хотелки в глубокую клетку ради моего последнего шанса остаться человеком.
– Ладно, – вытираю руки салфеткой, придвигаю синюю тетрадь. – Теорема косинусов. Читай условие первой задачи.
Илья открывает учебник, натягивает на нос очки для чтения – никогда раньше не видел его в очках, прятал, наверно, из дурацкой гордости. Начинает читать хриплым, спотыкающимся голосом:
– В треугольнике А-Бэ-Цэ сторона А-Бэ равна шести сантиметрам…
Я беру ручку. Карандаш выводит треугольник на белом листе. Мы сидим над задачей сорок минут. Отец путается в знаках, чертыхается, перелистывает страницы справочника назад, спорит со мной из-за знака минус перед удвоенным произведением. Мы не орем. Мы просто сидим вдвоем на ночной кухне, пахнущей остывающей пиццей, пытаясь склеить разбитое корыто.
В половине одиннадцатого я захлопываю тетрадь.
– Спать иди, пап. Ты носом клюешь.
– Разобрались с косинусами?
– С первой задачей разобрались. Остальные Вера добьет в четверг.
– Хорошо.
Встаю со стула, иду к себе в спальню. В коридоре темно. Останавливаюсь у своей двери, поворачиваюсь:
– Пап.
Илья замирает у раковины с грязной тарелкой в руках:
– Что?
– Спасибо. За то, не стал орать в клубе.
Он ничего не отвечает. Просто коротко кивает головой, отворачиваясь к крану. Вода с шумом ударяется о нержавеющую сталь.
Захожу в комнату. Закрываю дверь. Защелку замка не трогаю. Оставляю открытой.
