Текст книги "Мама на замену (СИ)"
Автор книги: Варя Нуан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
Глава 29.
POV: Никита
– Ты опять печку неправильно растапливаешь, отец. Заслонку открой, дым в дом повалит.
Отец замирает на корточках перед чугунной дверцей. Сжимает в пальцах обрывок пожелтевшей газеты. Двадцать пятое ноября. Суббота. Полдень. За бревенчатыми стенами старого истринского дома глухо шумит сосновый бор, стряхивая шапки мокрого снега.
– Заслонка открыта, – хрипит он, чиркая охотничьей спичкой. Длинное серное пламя лижет сухую бересту. – Тяга пошла. Смотри на дымоход.
Подхожу ближе. Ставлю на деревянный подоконник жестяную кружку с кипятком. В доме пахнет стылой пылью, сухой сосновой хвоей, остывшей золой и застоявшимся холодом. Генератор на заднем дворе мерно тарахтит, посылая тусклый свет в лампочки под потолком.
Отец захлопывает дверцу печи. Железо глухо лязгает. Он поднимается на ноги, отряхивает ладони от черной сажи о рабочие джинсы. На нем старый вязаный свитер с высоким воротом. Плечи сутулятся. Щетина на челюсти трехдневная, густая.
– Лыжи принес с веранды? – спрашивает он, поворачиваясь ко мне.
– Принес. Стоят у входа.
– Трассу в лесу замело. Надо пробивать целину.
– Сам пробью. Ты на втором шаге сдохнешь.
Отец усмехается уголком жестких губ:
– Проверь сначала, хватит ли у тебя дыхалки обогнать пенсионера.
Он садится на грубый табурет у кирпичного бока печи. Пламя внутри гудит ровным басом, прогревая стылые кирпичи. Жар начинает медленно расползаться по комнате.
Сажусь напротив на деревянный сундук, подтянув колени к груди. Пальцы греются о горячую кружку. В голове крутится один вопрос. Зудит со вчерашнего вечера, когда мы грузили коробки в кузов внедорожника.
– Пап.
– М-м?
– Зачем ты отправил меня к бабке тогда?
Отец замирает. Взгляд упирается в трещину на половице. Губы сжимаются в тонкую полоску. Я жду привычной реакции: рявкнет, пошлет колоть дрова, сменит тему, закроется в панцирь.
Он молчит целую минуту. Слышно только треск горящих березовых поленьев за чугунной заслонкой.
– Я испугался, Никита.
Слово падает прямо в тишину дома. Неприкрытое. Голое.
– Чего испугался? Ты же железный. Строитель мостов.
– Испугался увидеть, как ты найдешь мать в ванне.
Перестаю дышать. Горячая жесть кружки обжигает ладони.
– Она лежала там два часа, – выговаривает он медленно, силясь протолкнуть воздух сквозь сведенную челюсть. – Вода переливалась через край. Красная, темная. Я вернулся с объекта случайно – забыл документы на тендер. Вытащил ее сам. Зажимал вены полотенцами, пока ехала реанимация. Врачи сказали: опоздай я на десять минут, хоронили бы.
– Мне было одиннадцать, – шепчу я, чувствуя, как внутри все стягивает ледяной коркой. – Я помню, ты запер дверь в ванную на ключ и не пускал меня.
– Да. Сказал тебе, прорвало трубу. А сам отмывал кафель хлоркой до утра.
– А потом сдал меня в глухомань.
– Ее увезли в закрытое отделение на восемь месяцев. Поставили тяжелую клиническую депрессию с психозом. Она кричала, бросалась на стены, требовала, чтобы к ней никого не подпускали. Особенно тебя.
– Меня? – голос срывается на сиплый хрип.
– Она твердила: «Я испортила жизнь мальчику, я не мать, уберите его от меня». Я разрывался между клиникой и объектами. Спал по два часа в машине у забора больницы. И решил: деревня, лес, свежий воздух, родная бабушка – безопасное место.
– Безопасное, – кривлю губы. Горькая желчь заливает горло. – Она запирала меня в погреб на засов за разбитую чашку. За то, стирал пыль со стола не той тряпкой.
– Я виноват, – отец поднимает глаза. В них стоит черная, глухая мука. – Виноват, доверился этой старой суке. Думал, родная кровь не сделает зла. Присылал ей деньги, звонил по воскресеньям. Она брала трубку, говорила: «Никитка спит, бегает по лесу, ест парное молоко».
– А ты не просил позвать меня к телефону?
– Просил. Она врала: «Убежал на речку с деревенскими пацанами». Я верил. Потому что мне было удобно верить.
Слова впечатываются под ребра. Он признает трусость. Сам. Вслух.
– Удобно прятаться за стройками, да?
– Удобно. Работа спасает от осознания того, твоя семья идет ко дну. Ты кладешь кирпичи, заливаешь бетон, видишь результат. Дома результата не было. Были осколки и кровь.
– Почему не рассказал раньше? Кормил сказками про санатории Ольги.
– Боялся сломать тебя окончательно. Ты боготворил ее. Ждал звонков. Думал, защищаю твою память о нормальной матери.
– Ты защищал свое вранье.
– Да. Защищал свое вранье.
Отец встает с табурета. Подходит к кирпичной кладке, упирается лбом в теплый шершавый камень. Широкая спина под свитером тяжело вздымается.
– Прости меня, Никита. Если сможешь когда-нибудь. За погреб. За ложь. За то, оставил одного.
Смотрю на его опущенные плечи. Передо мной стоит не всесильный директор холдинга, отдающий приказы сотням людей. Передо мной стоит измотанный, разбитый сорокалетний мужик, у которого из всей жизни остались только этот глухой дом и четырнадцатилетний волчонок напротив.
Злость выгорает. Осыпается пеплом на дно. На ее месте остается странная пустота. Прозрачная. Чистая.
– Бабка сказала: ты захлебнешься в канаве, как твой отец.
Илья глухо усмехается в стену:
– Старая ведьма всегда умела подбирать слова.
– Не захлебнешься?
– Нет. Я строю мосты.
– Ты обещал шашлык.
Отец поворачивает голову. Внимательно вглядывается в мое лицо, ищет следы прежней ненависти:
– Мясо замариновано. Ждет углей.
– И геометрию надо разобрать. Вера Сергеевна задала теорему косинусов для тупоугольного треугольника. Я запутался в знаках.
При упоминании ее имени лицо отца меняется. В глазах мелькает знакомое темное напряжение, которое он тут же гасит усилием воли.
– Разберем, – кивает он. – После лыж.
– Одевайся. Лыжню пробью сам, ты за мной пойдешь.
Сумерки падают на сосновый лес быстро.
Мы возвращаемся в дом в пять вечера. Ноги гудят от приятной усталости, щеки горят от мороза. Запах жареного на углях мяса висит в кухне плотным облаком.
Печь пышет жаром. В комнате тепло, сухо.
Сидим за дощатым столом. Посередине стоит чугунная сковорода с дымящимися кусками свинины, нарезанный крупными кольцами сладкий лук, хлеб. Едим руками, макая мясо в томатный соус.
– Вера Сергеевна уедет двадцать первого декабря? – спрашиваю, вытирая пальцы салфеткой.
Отец опускает вилку на тарелку:
– Уедет. Контракт закрывается в день аттестации.
– Ты не станешь ее удерживать?
– Она не вещь, чтобы ее удерживать.
– Ты хочешь ее.
Отец смотрит мне прямо в глаза. Спокойно. Без стыда:
– Хочу. С первого дня, как увидел в прихожей.
– И она тебя хочет. Я видел, как она дышит, когда ты стоишь рядом.
– Это наше дело, Никита.
– Знаю. Просто… она правильная. Не врет. Не обещает сказок. Сказала: «Я учитель, не мама».
– Она честная.
– Если вы… если ты будешь с ней потом, после школы – я не стану орать.
Отец замирает. Взгляд буравит меня с тяжелым изумлением:
– Что ты сказал?
– Слышал, что сказал. Только не ври мне больше. И мамой ее не называй. У меня была одна мать, она свалила за океан. Второй мне не надо.
– Никто не заменит ее, Никита. Никогда.
– Договорились. Доставай тетрадь по геометрии.
Мы раскладываем исписанные листы прямо на столе среди тарелок. Отец натягивает очки. Берет линейку, простой карандаш. Мы чертим тупоугольный треугольник, продлеваем основание, опускаем высоту. Он чертыхается, вспоминая формулы тригонометрии, спорит со мной из-за знака минус перед косинусом тупого угла. Мы спорим без злобы. Как два равных мужика, решающих общую задачу.
К девяти вечера все шесть примеров решены набело.
Отец захлопывает задачник:
– Спать ложись. Завтра рано выезжать, снег валит, трассу занесет.
– Сам ложись. Я чай допью.
Он выходит в сени проверить засов на входной двери. Тяжелые шаги скрипят по деревянным половицам.
Остаюсь один у печи. Огонь внутри почти прогорел, темно-красные угли мерцают сквозь поддувало.
На краю стола лежит забытый рабочий телефон отца. Старый пластиковый корпус.
Экран внезапно оживает тихой вибрацией. Без звука.
Зеленый огонек мигает в углу.
Подхожу ближе. Бросаю взгляд на стекло.
Входящее текстовое сообщение с неизвестного короткого номера, привязанного к банковскому серверу:
«Операция отклонена. По счету Кавериной В.С. возобновлено исполнительное производство по вновь открывшимся обстоятельствам».
Глава 30.
– Ты посмотри на этот угол, Вера Сергеевна, тут ровно девяносто градусов вышло.
Никита шлепает раскрытую тетрадь прямо на середину дубового стола. На часах ровно четыре дня. Среда, двадцать седьмое ноября. За окном сыплет колючая ледяная крупа, скребет по жестяному отливу. В комнате пахнет выстиранным хлопком, сосновой смолой от его куртки и сухим теплом батарей.
– Чертеж выполнен аккуратно, – опускаю глаза на клетчатый разворот. Тонкие линии карандаша прочерчены по металлической линейке. Буквы ровные, нажим уверенный. – Высота опущена точно в точку пересечения биссектрис. Кто объяснил теорему о трех перпендикулярах?
– Отец, – парень плюхается на деревянный стул напротив, закидывая ногу на колено. На нем чистая темно-серая толстовка. Лицо посвежело, щеки тронул легкий морозный загар. – Сидели в субботу под Истрой. Печку растопили, на лыжах по лесу гоняли. Он надел очки, взял справочник, читал мне вслух свойства пирамид. Часа три продолбались.
– Илья Владимирович помнит стереометрию?
– Ни черта он не помнит, матерился через слово. Спорили до хрипоты, чуть кружки не побили. Потом доперло. Он на стройке эти балки каждый день видит, на пальцах мне раскидал нагрузки на плоскость.
– Практический опыт помогает усваивать пространственные фигуры.
– Да бросьте вы свои умные термины, – Никита фыркает, но в глазах пляшут живые, цепкие искры. – Мы шашлык жарили на морозе. Мясо вышло жестким, лука переборщил, но съели всё под чистую.
– Рада за вас, Никита.
Слова звучат сухо, ровно, отчеканено. Сердце делает глухой толчок о ребра. Смотрю на парня. Броня сползла. Звериный оскал брошенного волчонка сменился усталым, взрослым спокойствием. Илья справился. Мужчина нашел к нему дорогу сам. Без моих посреднических услуг. Без костылей. Без переводов с мата на геометрию.
В груди разливается странная, щемящая пустота. Моя спасательная функция исчерпана. Роль громоотвода закрыта.
– Вы опять на меня смотрите так, будто экзамен принимаете, – Никита прищуривается, вглядываясь в мое лицо.
– Я проверяю домашнее задание. Седьмой номер.
– Решил. Там ответ четыре корня из трех.
– Покажи выкладки.
Он двигает лист ближе к моим пальцам. Кожа на его костяшках зажила, царапины затянулись тонкими розовыми полосками. Парень держит ручку правильно, больше не ломает стержни о бумагу. Строчка за строчкой ложатся формулы площадей сечений.
– Вы правда уйдете первого декабря? – спрашивает он вдруг, не отрывая глаз от записей.
– Ровно после того, как завуч внесет отметку в экзаменационную ведомость.
– Отец скучает по вам.
Мои пальцы замирают на крае листа:
– Никита, держи границы. Мы договаривались: только математика.
– Да знаю я ваши границы, два метра в прихожей! – он кривит рот, но злобы нет, осталась мальчишеская прямота. – Он вчера полночи сидел на кухне, крутил в руках ту дурацкую синюю ручку, забытую вами месяц назад. В окно пялился. Я вышел попить воды, спросил: «Нравится она тебе?»
Воздух застревает в легких. В висках начинает стучать частая горячая кровь.
– Что ответил отец?
– Сказал: «Это не твое дело». А потом добавил: «Она настоящая. Таких женщин на стройках не встретишь».
– Твой отец имеет право на личные мысли.
– Он боится спугнуть вас. Ходит вокруг на цыпочках, боится лишнее слово брякнуть, лишь бы вы не бросили занятия до срока.
– Это правильная профессиональная позиция заказчика.
– Вы заладили: профессиональная, заказчик, регламент… – Никита тяжело вздыхает, откидываясь на спинку стула. – Я сказал ему в субботу: если вы будете вместе после всей этой школьной параши, я орать не стану.
В комнате воцаряется гулкая, плотная тишина. Слышно мерный стук секундной стрелки моих наручных часов.
– Ты сказал это отцу?
– Сказал. У костра, когда мясо доедали. Поставил одно условие: мамой вас звать не буду, новой хозяйкой в квартире делать не надо. Мать у меня была одна, свалила в Майами, хрен с ней. А отец мужик взрослый, пусть живет с кем хочет. Лишь бы не врал.
Смотрю на его вытянувшееся, угловатое лицо. Мальчик вырос за эти два месяца сильнее, чем за предыдущие три года. Принял удар. Переварил предательство матери. Простил отцу проклятый подпол у бабки. Стал на ноги.
– Спасибо за честность, Никита. Но между мной и твоим отцом ничего нет.
– Пиздите вы оба, Вера Сергеевна. У вас глаза горят одинаково, когда вы в коридоре сталкиваетесь.
– Следи за языком. Восьмой номер. Наклонная призма.
Никита усмехается уголком рта, берет карандаш, начинает чертить параллелограмм основания.
Мы работаем следующие полчаса в плотном, рабочем ритме. Никаких сбоев. Логика щелкает, формулы ложатся в алгоритмы. Парень готов к срезу. База девятого класса освоена полностью. Он выдержит напор комиссии.
В пять часов ровно в коридоре мягко щелкает замок входной двери.
Тяжелые шаги по паркету. Шорох снимаемой куртки. Запах морозного воздуха, сырой шерсти и терпкого кедра врывается в квартиру.
Илья вернулся.
Никита дописывает ответ, ставит точку:
– Получилось сорок восемь квадратных сантиметров.
– Верно. На сегодня урок закончен.
Закрываю синюю папку. Защелкиваю замок портфеля. Поднимаюсь со стула, натягивая пальто на плечи. Застегиваю пуговицы до самого ворота.
Выхожу в коридор.
Илья стоит у противоположной стены в холле. На нем темно-синий свитер крупной вязки, джинсы испачканы на колене сухой глиной. Щетина сбрита, волосы влажные после улицы. Он не делает шага навстречу. Стоит ровно в двух метрах от меня, засунув руки в карманы.
Его темно-карие глаза находят мое лицо.
Воздух моментально становится густым, раскаленным. Взгляд мужчины скользит по моим губам, падает на шею, ощупывает грудь под плотным шерстяным пальто, задерживается на бедрах. В глазах плещется голодный, с трудом сдерживаемый огонь. Он помнит каждую секунду нашей близости у стены вагончика. Помнит судорогу моих бедер, вкус моих губ, влажный шелк белья под пальцами. Тело отзывается предательским, тягучим жаром внизу живота. Дыхание перехватывает.
– Добрый вечер, Вера Сергеевна.
Голос низкий, с хриплым рокотом, вибрирует прямо в диафрагму.
– Добрый вечер, Илья Владимирович.
– Как успехи?
– Пространственные фигуры усвоены. Никита готов к аттестации.
– Спасибо вам.
– Это результат вашей совместной работы в субботу. Вы отлично справились с объяснением проекций.
Илья еле заметно приподнимает бровь. В его взгляде мелькает короткая вспышка теплоты:
– Парень рассказал?
– Рассказал.
Мы стоим друг напротив друга в узком пространстве прихожей. Два метра дистанции кажутся натянутой до предела струной. Достаточно одного шага, одного движения руки – и струна лопнет, взорвавшись дикой, неконтролируемой страстью. Мужчина сжимает кулаки в карманах, желваки на скулах ходят ходуном. Он держит обещание. Не подходит. Терпит.
– В субботу первое декабря, – произносит он глухо. – Срез назначен на десять утра.
– Я знаю. Буду ждать результатов у кабинета комиссии.
– Потом подпишем закрывающие акты по договору лицея.
– Да.
Берусь за латунную ручку входной двери. Нажимаю вниз. Створка распахивается наружу.
– Вера, – роняет он тихо мне в спину.
Оборачиваюсь на пороге.
Илья стоит на том же месте, не двигаясь. Взгляд буравит меня насквозь:
– До субботы.
– До субботы, Илья Владимирович.
Делаю шаг на лестничную площадку. Дверь мягко закрывается за моей спиной.
Спускаюсь на первый этаж на лифте. Выхожу сквозь стеклянные двери подъезда на холодный вечерний проспект. Ледяной ветер бьет в лицо, остужая горящие щеки.
Достаю из сумочки телефон, собираясь вызвать такси.
На экране высвечивается входящее уведомление из канцелярии районного суда:
«Отказ в прекращении исполнительного производства по делу № 2-4412/26. В связи с обращением заявителя Кавериной В.С. от 26 ноября заседание назначено на третье декабря».
Замираю посреди тротуара.
Я не подавала никаких заявлений двадцать шестого ноября.
Глава 31.
POV: Илья
– Ты спятил пялиться на двери учительской сорок минут подряд, Грачёв?
Холодный шепот заставляет меня вздрогнуть.
Вера стоит у подоконника на втором этаже гимназии. В руках тонкая папка с экзаменационными ведомостями. Суббота. Первое декабря. Десять утра. Сквозь высокие арочные окна хлещет колючая снежная крупа, залепляя стекло серыми комьями.
– Я жду комиссию, – отрываю взгляд от тяжелой дубовой двери тридцать шестого кабинета.
– Комиссия принимает стереометрию. Никита зашел третьим по списку. Ему дали сорок минут на подготовку билета. Сядь на скамейку, ты мозолишь глаза завучу.
Она одета в узкое шерстяное платье цвета мокрого асфальта. Никаких украшений. Белый строгий воротник плотно обхватывает горло. Ткань натягивается на круглой груди при каждом вдохе, подчеркивает тонкую талию, плотно облегает бедра. В воздухе между нами моментально вспыхивает знакомый тяжелый дурман. Пахнет сухим кедром, мятными каплями и женским раскаленным теплом.
Делаю шаг к ней. Подошвы кожаных ботинок глухо скрипят по старому паркету.
– Два метра, Грачёв, – цедит она, вскидывая подбородок. Серые гранитные глаза вспыхивают предупреждением. – Мы в школьном коридоре.
Останавливаюсь. Ровно два метра. Ноздри жадно втягивают ее воздух. Внизу живота ноет тупая, голодная судорога.
– Я получил уведомление из канцелярии суда позавчера, Вера.
Она замирает. Пальцы с короткими ногтями сжимают край папки:
– Об исполнительном производстве?
– О фиктивном заявлении от твоего имени.
– Это работа юристов бывшего партнера моего отца. Они пытались оспорить мировое соглашение за моей спиной.
– И?
– Вчера утром я приехала в канцелярию и лично отозвала эту бумагу. Твои счета свободны, Илья. Технику не тронут. Спор закрыт окончательно.
– Ты сделала это ради меня?
Вера кривит губы в ядовитой усмешке:
– Я сделала это ради чистоты своей совести. Долги прошлых лет не должны висеть грязным хвостом.
– Лгунья.
– Выбирай выражения, Грачёв.
– Ты сделала это, потому что не хочешь войны со мной.
Она делает глубокий вдох. Высокая грудь под плотным шерстяным сукном вздымается, натягивая ткань до предела. Взгляд Веры скользит по моим плечам, цепляет расстегнутый ворот темной рубашки, падает вниз к тяжелой пряжке ремня на джинсах. Ее зрачки расширяются, затапливая радужку темным огнем. Женщина тяжело сглатывает.
– Я выполнила условия нашего договора, – роняет она сдавленным шепотом. – До первого декабря.
– Сегодня первое декабря, Вера.
– Срез еще идет.
– Он кончится через двадцать минут. И кем ты станешь тогда?
Она молчит. Плечи под серым платьем напряжены. В коридоре раздаются гулкие шаги дежурного педагога, стук каблуков, приглушенный звонок перемены для младших классов. Мы стоим друг напротив друга, прикованные невидимой цепью. Два метра пустоты вибрируют чистым электричеством.
– Я стану посторонним человеком, – выговаривает она раздельно, чеканя каждый слог. – Чужой женщиной.
– Чужой, говоришь? – подхожу на полшага ближе. Расстояние тает. Жар ее тела ударяет мне в грудь. – А почему у тебя пульс на шее бьется так, кожа лопнет сейчас?
– Отойди, Илья.
– Почему ты дрожишь, когда я смотрю тебе в губы?
– Это сквозняк из разбитого окна.
– Хватит нести херню! – шепчу я прямо в ее бледное, напряженное лицо. – Ты помнишь деревянную дверь моего вагончика на стройке. Помнишь, как я задирал твою юбку. Твое белье было мокрым насквозь. Ты плавилась под моими пальцами.
– Заткнись… – ее веки судорожно вздрагивают, щеки заливает густой багровый румянец.
– Ты стонала мне в рот, кусала до крови. Ты хотела меня прямо на чертежах.
– Там был стресс! Адреналин от побега Никиты!
– Там была чистая правда! Ты хочешь меня точно так же, я схожу с ума по тебе каждую чертову ночь!
– Илья, держи себя в руках, вокруг люди!
– Плевать мне на людей! Я ждал этого дня три недели! Не подходил, не трогал, не звонил по ночам! Сидел на кухне, жрал себя живьем, лишь бы пацан спокойно готовился к урокам!
Вера отступает спиной к холодному подоконнику. Папка с ведомостями прижата к груди как бронежилет. Дыхание прерывистое, влажное.
– Никита сдал теорему синусов, – говорит она, силясь вернуть голосу прежнюю металлическую твердость. – Сам. Без подсказок.
– Знаю. Он рассказал мне про вашу договоренность.
Она вздрагивает:
– О чем он рассказал?
– О том, он разрешил мне быть с тобой.
Глаза Веры распахиваются шире. Фарфоровая маска учительницы трещит по швам, обнажая живую, испуганную женщину.
– Он… он не имел права…
– Имел. Пацан оказался взрослее нас обоих. Сказал мне на даче у костра: «Если будешь с ней после школы – я орать не стану. Только мамой ее не называй».
– Илья, прекрати…
– Он отпустил ситуацию, Вера! Понимаешь ты это своей умной головой? Стены больше нет! Никаких замен матерей, никаких удобных подмен! Есть только ты и я!
– Нет никаких «нас»!
– Есть!
Делаю шаг вплотную к подоконнику. Наша дистанция схлопывается в ноль. Мое бедро впечатывается в край ее шерстяного платья. Прижимаю ее к деревянному выступу своим телом. Рука ложится на подоконник рядом с ее талией, отрезая путь к бегству.
– Ты с ума сошел, пусти… – шепчет она, упираясь ладонями в мои ключицы. Пальцы сквозь ткань рубашки горячие, дрожащие.
– Скажи мне в глаза, тебе плевать на меня.
– Мне… плевать.
– Посмотри на меня и повтори.
Она поднимает взгляд. Серые зрачки темнеют, заполняясь первобытной, ненасытной тоской. Губы приоткрываются. Кончик языка невольно касается верхней губы.
– Я не смогу прийти в твой дом удобной прислугой, Илья.
– Я не зову тебя прислугой.
– И матерью твоему волчонку я не буду.
– Я сам отец своему сыну. Научился обходиться без поводырей.
– Тогда зачем я тебе?
– Потому что ты выворачиваешь мне хребет одним своим шагом, – выдыхаю я, наклоняясь к ее уху. Запах горького миндаля сносит последние предохранители в мозгу. – Потому что я хочу содрать это серое шерстяное платье, раздвинуть твои бедра, целовать твою шею, пока ты не забудешь свое имя. Хочу владеть тобой не как репетитором моего сына. Как женщиной.
Судорожный, хриплый стон срывается с ее губ. Пальцы Веры на моих ключицах сжимаются, комкая ткань рубашки. Она не отталкивает меня. Тело женщины прижимается навстречу, отвечая на давление моего паха. Жар пробивает одежду, заставляя мышцы гореть.
– После аттестации… – шепчет она с мольбой, запрокидывая голову к стеклу. – Не здесь…
– Сегодня вечером?
– Двадцатого декабря. Официальная пересдача в департаменте. Сегодня только школьный допуск.
– Вера…
– Двадцать первого декабря, Илья! Ни днем раньше! Дай мальчику закрыть четверть без грязи!
В этот момент тяжелая дубовая дверь тридцать шестого кабинета со скрипом распахивается наружу.
Вера с силой толкает меня в грудь, отскакивая в сторону на два метра. Лицо пылает алым пожаром, пальцы лихорадочно поправляют воротник платья.
Из кабинета выходит Никита.
Толстовка расстегнута, рюкзак зажат в кулаке. Лицо бледное, напряженное, волосы взъерошены. Он замирает на пороге, переводя тяжелый взгляд с раскрасневшейся Веры на меня. Глаза парня сужаются. Он моментально считывает густой, раскаленный воздух в коридоре.
– Сдал? – хриплю я, пытаясь вернуть контроль над собственным дыханием.
Никита медленно достает из кармана смятый зачетный лист.
– Четверка, – роняет он глухо. – Допуск к пересдаче в департаменте подписан.
Вера шумно выдыхает, прижимая ладонь к груди:
– Молодец, Грачёв. Теорема трех перпендикуляров?
– Да. Сказали: решение идеальное, придрались только к оформлению чертежа.
Парень делает два шага вперед, останавливаясь ровно между нами. Внимательно смотрит мне в глаза, потом переводит взгляд на учительницу:
– Вы опять нарушили дистанцию.
В коридоре повисает гробовая тишина. Слышно только шорох падающего снега за стеклом.
– Мы обсуждали судебные бумаги, Никита, – ровно отвечает Вера, пряча дрожь в голосе.
– Ага. Судебные бумаги, – парень кривит губы в жесткой, взрослой усмешке. – У отца галстук съехал, у вас помада на щеке размазана. Хреновые из вас конспираторы.
Он закидывает рюкзак на плечо, разворачивается к широкой гранитной лестнице:
– Поехали домой, пап. Есть охота. А вы, Вера Сергеевна, до вторника. Будем матрицы долбить.
Парень шагает по ступеням вниз, не оглядываясь.
Вера медленно поднимает на меня глаза. В них сквозит немой, отчаянный ужас пополам с диким торжеством.
– До двадцатого декабря, Грачёв, – шепчет она, отступая к учительской. – Жди своего срока.
Она скрывается за дверью, оставляя меня одного посреди гулкого школьного холла.
Я стою у подоконника. Кровь пульсирует в висках тяжелым набатом. Запрет снят. Срок назначен. Она никуда не уйдет.
