Текст книги "Мама на замену (СИ)"
Автор книги: Варя Нуан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
Глава 13.
– Ты спятил швыряться записками с угрозами расправы, Никита?
Створка распахивается от моего резкого толчка. В комнате пахнет сыростью, перегретым пластиком ноутбука и мятой. На широком столе горит лампа. Никита вскидывает голову, судорожно закрывая предплечьем клавиатуру.
– Вы стучаться разучились, Вера Сергеевна?
– Я разучилась терпеть дешевые провокации, – бросаю портфель на угол тумбы. – Твой блокнот валялся на пороге кухни. Там накарябано: «Вы оба сдохнете». Поэтично. Смело.
– Вы с отцом зажали друг друга у плиты, – цедит он сквозь зубы, буравя меня злыми глазами. – Он лапал вас за задницу, вы стонали. Собрались меня жизни учить?
– Мы собрались заниматься тригонометрическими преобразованиями. Открой тетрадь.
– Пошла нахрен. Я не буду с вами заниматься.
– Будешь. Двадцать второе октября. Шестнадцать ноль-ноль. Я здесь. Садись за стол.
– Вы с ним сговорились! – орет он, вскакивая со стула. – Думаете, я глухой? «Поговорите с Никитой об Ольге! Вправьте ему мозги!» Он приказал вам влезть ко мне в душу, заплатил за это сверху!
– Твой отец просил меня о помощи. Я отказалась выполнять роль семейного психотерапевта.
– Врете!
– Спроси у него сам. Он на стройке в Заречье до ночи. Мы одни в квартире. Садись.
Никита тяжело дышит. Ноздри раздуваются. Пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Он ищет во мне страх, фальшь, стыд. Находит только ровный гранит.
– Садись, Никита. Или признай слабость и свали в коридор.
Он шумно выдыхает, пинает ножку стола, падает обратно на стул.
– Что решать?
– Номер пятьдесят два. Преобразование суммы косинусов в произведение.
Он берет ручку. Металл скрипит о белую бумагу. Первые три строчки ложатся криво, косо, с яростным нажимом. Формулы пляшут. Потом ритм выравнивается. Мозг берет верх над эмоциями. Парень щелкает коэффициенты, выносит двойку за знак радикала, сокращает аргументы.
– Здесь ошибка в знаке, – касаюсь кончиком карандаша второй строки.
– Нет там ошибки. Косинус полусуммы на косинус полуразности.
– У тебя аргумент отрицательный. Косинус функция четная, но знак перед произведением зависит от исходного выражения. Посмотри в сборник.
Он дергает плечом, сверяет запись с учебником. Поджимает губы.
– Ладно. Косяк. Исправил.
– Молодец. Следующий пункт.
Минуты бегут ровно. Слышно только шорох страниц и тиканье настенных часов. Я чувствую исходящее от него напряжение. Оно копится внутри, раздувает вены на висках.
На шестом уравнении его рука замирает. Стержень ручки пробивает бумагу насквозь.
– Вы правда отказались ему помогать? – спрашивает он тихо, вперив взгляд в чернильную точку.
– Правда.
– Почему? Он же готов был отвалить кучу бабла.
– Чужие семейные скелеты меня не интересуют. Моя задача – твоя аттестация.
– Вы врете про безразличие, – он медленно поворачивает ко мне бледное лицо. – Вы за меня вступились на улице у лицея. Остались в прошлый вторник разбирать интервалы. Зачем?
– Потому что ты умеешь думать, когда выключаешь истерику. Мне интересно работать с мозгами, а не с соплями.
Он криво усмехается. Пальцы отпускают ручку. Взгляд скользит к приоткрытому экрану ноутбука.
– Хотите фокус покажу, Вера Сергеевна?
– Смотря какой.
Он придвигает ноутбук ближе ко мне. Пальцы стучат по тачпаду. На экране разворачивается почтовый клиент.
Папка «Черновики».
Сотни писем. Дата за датой. Сентябрь, август, июль, май. Адресат везде один: «olga_grachova@mail.com».
– Видите? – его голос срывается на сиплый шепот. – Семьдесят три штуки.
Я смотрю на ровные строки заголовков: «Мама, перезвони», «У меня порвались кроссовки», «Отец орет каждый день», «Я выиграл олимпиаду по физике», «Забери меня отсюда», «Мама, почему ты молчишь?».
– Ты не отправил ни одного?
– Ни одного, – он сжимает край клавиатуры. – Пишу ночью. Когда в квартире темно, отец закрывается в кабинете и глушит вискарь. Сижу, строчу километры текста. А потом рука над кнопкой зависает. И я нажимаю «сохранить как черновик».
– Почему не жмешь «отправить»?
– Боюсь, – выплевывает он прямо мне в лицо, глаза застилает темная влага. – До усрачки боюсь увидеть две галочки и ноль ответа! Как четырнадцатого числа! Пока письмо здесь, в черновиках, я могу врать себе: она просто не знает. Она не прочитала. Ей не пофиг, она просто занята! А если нажму – все. Конец. Официальное подтверждение: я мусор. Отработанный материал.
В комнате повисает мертвая тишина. Слышно гудение кулера в процессоре.
Я не отвожу взгляда. Не сыплю утешениями. Не глажу по плечу.
– Ты не мусор, Никита.
– Да бросьте!
– Твоя ценность не измеряется тем, ответит ли тебе женщина, сбежавшая за океан. Даже если эта женщина тебя родила.
– Легко сказать! Она мать!
– Она биологический родитель со сломанной психикой и кучей личных комплексов. Взрослые люди совершают подлые поступки. Сбегают от трудностей. Выбирают комфорт вместо ответственности. Это характеризует ее, а не тебя.
– Отец говорит, она шлюха.
– Твой отец ранен этим предательством не меньше твоего. Он говорит на языке злобы, потому что другой язык у него отняли.
Никита смотрит на меня широко распахнутыми глазами. В них рушится старый мир. Исчезает ярость, обнажая голую, кровоточащую суть брошенного ребенка.
– Что мне делать с этими письмами?
– Оставь их в покое. Перестань писать в пустоту. Направляй энергию в то, контролируешь сам. В свои задачи. В свои решения. В свою жизнь.
Он медленно опускает крышку ноутбука. Раздается глухой щелчок фиксатора.
– Вы останетесь до шести? Просто… посидите здесь. Я решу седьмой номер.
– Я останусь до конца занятия, Никита. Решай.
Он берет тетрадь. Лицо спокойное, сосредоточенное. Буря улеглась, оставив после себя чистую, холодную воду. Глубокое доверие ложится между нами прочной плитой. Без сюсюканья. Без замены матери. Чистый партнерский договор.
В семнадцать сорок пять я захлопываю синюю папку.
– Домашнее задание записано. Четверг, шестнадцать ноль-ноль.
– Я сделаю, Вера Сергеевна. Все сделаю.
Выхожу в коридор. В квартире тихо.
Натягиваю пальто, поправляю воротник перед зеркалом. За спиной раздается тихий шаг. Никита стоит у косяка своей комнаты, держа в руках кружку с чаем.
– Спасибо, – роняет он негромко. – За черновики.
– Увидимся в четверг, Грачёв.
Я беру ручку замка входной двери, нажимаю вниз. Створка распахивается наружу.
На лестничной площадке прямо передо мной стоит Илья.
Пальто расстегнуто, в руке кожаная папка с документами. Он замирает на пороге, глядя на меня в упор. Глаза налиты усталостью, темным огнем, голодным ожиданием. Взгляд падает на мои губы, скользит вниз по вырезу пальто, задерживается на бедрах. Он дышит тяжело, жадно, словно бежал по ступеням пешком.
– Вера, – срывается с его губ низким, вибрирующим стоном.
В этот момент за моей спиной Никита делает шаг вперед и застывает, впиваясь глазами в лицо отца, пожирающего меня взглядом посреди площадки.
Глава 14.
POV: Илья
– Ты долго будешь ее раздевать прямо при мне, пап?
Голос Никиты звенит тонкой струной из коридора.
Я замираю на пороге собственной квартиры. Пальцы судорожно сжимают кожаную папку с проектной документацией. В горле пересохло. Мой взгляд прикован к губам Веры. Влажным, припухшим, слегка приоткрытым. Глаза скользят ниже: расстегнутый ворот пальто, белая кожа на ключицах, темный свитер, обтягивающий высокую грудь. Она дышит прерывисто, шумно. Пахнет мокрым шелком, горьким кофе, жаром. Мышцы внизу живота сводит спазмом. Дикая, тупая похоть глушит рассудок.
– Зайди в комнату, Никита, – бросаю через силу. Звук выходит сиплым, сдавленным.
– Ага, сейчас! – парень делает шаг вперед, кружка с чаем в его руке кренится, капли брызгают на паркет. – Разбежался! Чтобы вы продолжили жрать друг друга глазами? Слюни подбери! Противно смотреть!
– Илья Владимирович, дайте пройти, – Вера делает шаг ко мне, вскидывая подбородок.
Она пытается протиснуться мимо в узкий лестничный проем. Ткань ее пальто трется о мое бедро. Чистый электрический разряд прошивает тело. Перехватываю ее за предплечье. Пальцы сжимаются сквозь кашемир, ощущая твердую кость.
– Подождите, Вера.
– Пустите руку.
– Вы закончили занятие?
– Тригонометрию разобрали. Домашнее задание записано. Пустите.
– Она показала тебе свои тетрадки, пап? – орет сын из прихожей. Лицо парня перекошено яростью. – Сказала, я не дебил? Или ты просто приперся пощупать ее задницу у порога?
– Заткнись, щенок! – рявкаю на мальчишку, не разжимая пальцев на руке Веры.
– Не смей орать на него в моем присутствии, Илья, – Вера резко дергает кистью, выкручивая запястье. Глаза мечут серые молнии. – Уберите клешни. Немедленно.
Я медленно разжимаю пальцы. Кожа под ее рукавом горит огнем. Хочется затолкнуть ее обратно внутрь, запереть замок на три оборота, прижать спиной к зеркальному шкафу, содрать этот черный шерстяной свитер вместе с лифчиком. Вбить в нее понимание: она принадлежит этому пространству.
Вера отступает на лестничную площадку, поправляя съехавший ремень сумки.
– До четверга, Никита.
– До четверга, Вера Сергеевна, – парень выплевывает слова с неприкрытой горечью, буравя меня ненавидящим взглядом.
Створка лифта распахивается с глухим жестяным звоном. Вера шагает внутрь. Двери смыкаются, отрезая ее холодный профиль.
Захожу в прихожую. Пинком ноги захлопываю дубовую дверь. Замок щелкает, запирая нас вдвоем.
– Чего уставился? – Никита стоит у стены, вцепившись пальцами в бока пустой кружки.
– Ты забыл правила приличия? – швыряю папку на консоль. Металлическая застежка царапает полировку. – Какого черта ты позволяешь себе хамить взрослому человеку?
– Взрослому человеку?! – он с размаху опускает кружку на стекло, керамика трещит. – Да ты стоял на пороге с расстегнутой ширинкой в глазах! Думаешь, я слепой?! Ты приперся со стройки на час раньше, чтобы подкараулить ее у дверей!
– Я приехал проверить твои уроки!
– Врешь, скотина! Ты приехал за ней!
– Никита, закрой пасть!
– Не закрою! – он подскакивает ко мне вплотную, тыча пальцем в мою грудь. В глазах мальчишки стоят злые слезы. – Ты выжил мать! Растоптал ее, заставил свалить на другой конец света! Теперь нашел себе новую бабу помоложе?! Решил заменить Ольгу этой репетиторшей?!
– Никто не заменяет твою мать!
– Заменяет! Ты платишь ей двойной тариф, чтобы она сидела со мной подольше! Просишь говорить со мной про Ольгу! Делаешь из нее хозяйку в этом гребаном склепе!
– Я пытаюсь вытащить тебя со дна, ублюдок! – хватаю его за грудки, встряхивая. Ткань толстовки трещит под моими пальцами. – Ты завалил три четверти подряд! Ты швыряешься стульями в учителей! Если тебя вышвырнут из гимназии, тебя закроют в специнтернате для трудных подростков! Я плачу Вере за математику!
– Ты хочешь трахнуть ее на этом столе! – визжит он прямо мне в зубы. – Скажи, не хочешь! Ну?! Скажи правду, мужик ты или кусок говна?
Воздух выбивает из легких. Пальцы на его толстовке разжимаются. Я отступаю на полшага назад, тяжело дыша через нос.
В прихожей повисает гулкая тишина. Слышно шум воды в трубах отопления.
– Моя личная жизнь тебя не касается, – произношу глухо, чувствуя свинцовую тяжесть в висках.
– Касается! – Никита вытирает нос рукавом. – Пока ты тащишь своих баб в этот дом – касается! Вера нормальная! Она единственная, кто не врал мне про мать! Она сказала правду: Ольга свалила, потому что слабая! А ты хочешь превратить ее в очередную шлюху на одну ночь!
– Вера Сергеевна преподаватель, – чеканю каждое слово. – И останется им до двадцатого декабря.
– Посмотрим, – цедит он, кривя губы. – Если ты тронешь ее хоть пальцем, я расскажу завучу. Расскажу всей гимназии, ты покупаешь училок сыну для собственных постельных утех. Посмотрим, получишь новые подряды на набережной.
Парень разворачивается, топает по паркету в свою комнату. Дверь захлопывается с такой силой, со стены слетает декоративная рамка с графическим наброском моста. Стекло разлетается на мелкие осколки у моих ног.
Я стою посреди коридора. Челюсти сжаты до металлического хруста.
Щенок прав. Каждое его слово попадает в яблочко.
Я хочу эту женщину до боли в паху. До темных кругов перед глазами. Ее ледяное презрение заводит сильнее любого кокетства. Она ставит меня на колени одним движением брови. Держит удар, закрывает сына от моих вспышек гнева, вытаскивает из пацана остатки человеческого разума.
Прохожу на кухню. Наливаю полный стакан скотча. Залпом выпиваю терпкую, обжигающую жидкость. Алкоголь растекается по венам теплом, слегка притупляя пульсацию в висках.
На столе лежит раскрытый учебник алгебры. Рядом – синяя ручка Веры. Она забыла ее возле исписанного листа в клетку.
Беру ручку в пальцы. Тяжелый матовый металл. Хранит тепло ее кожи. Подношу к лицу: едва уловимый след миндаля и горького табака.
Двадцать четвертое октября.
До пересдачи осталось меньше двух месяцев.
Достаю телефон, открываю чат с Ларисой:
«Подготовь дополнительное соглашение к договору с Кавериной. Увеличь почасовую ставку на пятьдесят процентов. Пункт: выезд на дом три раза в неделю».
Отправляю сообщение. Через минуту экран загорается ответом секретаря:
«Илья Владимирович, Вера Сергеевна только прислала официальный отказ от расширения графика. Настаивает на двух днях строго по сорок пять минут».
Сжимаю телефон в руке так, трещит защитное стекло.
Сука. Ставит мне условия. Дистанцируется. Заметила жадный блеск в моих глазах, испугалась вспышки ревности Никиты.
Набираю ее номер. Длинные гудки режут тишину кухни. Раз. Два. Три. Пятый. На шестом раздается щелчок:
– Да, Илья Владимирович.
Голос ровный, прохладный, с легким металлом. Шум улицы на заднем плане: шелест шин по мокрому асфальту, гудки автомобилей.
– Вы забыли ручку на столе, Вера Сергеевна.
– Оставьте себе. Купите новую на сэкономленные деньги.
– Лариса говорит, вы отказались от дополнительных часов.
– Отказалась. Наш договор остается в силе в прежних объемах: вторник, четверг, сорок пять минут.
– Парень делает рывок в учебе. Ему нужно закрепить материал.
– Парню нужен покой, а не ваше сексуальное бешенство в прихожей! – ее голос срывается на тихий, яростный шепот. – Вы понимаете, устроили на глазах у собственного ребенка?
– Я смотрел на красивую женщину.
– Вы жрали меня глазами, как кусок мяса на витрине! Никита четырнадцатилетний пацан, брошенный матерью! У него травма брошенности размером с дом! А вы устраиваете брачные танцы у него под носом!
– Мне плевать на эти танцы, если я хочу вас, Вера.
В трубке повисает удушливое молчание. Слышно ее прерывистое дыхание.
– Если вы еще раз коснетесь меня пальцем, я расторгну контракт в одностороннем порядке, – роняет она с ледяной жестокостью. – Мне плевать на ваши неустойки. Ищите другого репетитора.
– Вы не уйдете, – усмехаюсь в трубку, чувствуя знакомый охотничий азарт. – Вы привязались к этому волчонку. Вы видели его черновики. Вы знаете: без вас он вылетит из школы через неделю.
– Не испытывайте мое терпение, Илья.
– В четверг. В шестнадцать ноль-ноль. Я буду дома.
– Если вы будете стоять в коридоре, ноги моей там не будет!
Она сбрасывает вызов. Короткие гудки бьют в барабанную перепонку.
Опускаю телефон на стол. Усмешка сползает с лица.
Она боится меня. Боится собственной реакции на мои прикосновения. Но отступать поздно. Треугольник замкнулся: сын, чужая женщина, я. Каждый вцепился в горло другому.
В этот момент за стеклянной дверью кухни раздается глухой удар, звон падающего металла и крик Никиты:
– Отец! Быстро сюда!
Срываюсь с места, вылетаю в холл. Из щели под дверью спальни сына валит густой едкий дым с запахом жженой бумаги.
Глава 15.
POV: Никита
– Воду лей, идиот! Лей прямо на ковер!
Отец влетает в мою комнату тараном, сшибая плечом створку двери. В руках блестит хромированный корпус огнетушителя. Белая пена шипит, вырываясь из раструба густой ядовитой струей. На полу возле батареи яростно чадит металлическое мусорное ведро. Черный дым ест глаза, вышибая слезы.
– Сам ты идиот! – я отскакиваю к окну, закашливаясь от гари. – Зачем ты пену пустил?! Я уже залил все минералкой!
– Что ты здесь устроил, щенок?! – отец швыряет тяжелый баллон на паркет. Тот с грохотом катится к плинтусу. Он подскакивает к ведру, заглядывает внутрь. – Черновики жег? Назло мне?!
В ведре плавают мокрые черные ошметки бумаги. Семьдесят три распечатанных письма к матери превратились в склизкую золу.
– Тебя не касается! Проваливай из моей комнаты!
– Меня касается сохранность этой квартиры!
– Да насрать тебе на квартиру! – выкрикиваю я, распахивая створку окна настежь. В лицо бьет сырой октябрьский холод. – Тебя трясет, потому что Вера отказалась от твоих подачек! Я слышал твой телефонный треп на кухне! Она послала тебя нахрен с твоими доплатами!
Лицо отца темнеет, наливаясь тяжелой кровью. Желваки на скулах ходят ходуном.
– Рот свой закрой.
– Не закрою! Ты хотел купить ее, чтобы она изображала идеальную семью! А она выставила тебя дешевым кобелем!
– Никита, я предупреждаю в последний раз.
– Да пошел ты!
Он делает ко мне шаг, сжимая огромные кулаки. Я не двигаюсь. Стою у подоконника, вжав лопатки в холодный пластик, готовый вцепиться ему в горло. Секунду мы буравим друг друга бешеными взглядами. Потом он резко сплевывает на пол, разворачивается, тяжелыми шагами идет к выходу:
– Проветривай. И вычисти эту гарь. Завтра четверг. Вера придет ровно в четыре.
– Пусть катится к черту твоя Вера! – ору я ему в спину.
Дверь хлопает.
Двадцать седьмое октября. Понедельник.
Три дня я сижу в комнате, почти не выходя. Внутри звенит тупая, выматывающая злость.
Она предаст меня. Точно так же, Ольга.
Вера строит из себя железную леди. Держит дистанцию. Говорит спокойным голосом. «Ты не мусор, Никита». Сука. Лживая породистая сука. Она делает это ради отца. Ради его кошелька. Скоро они договорятся. Он прижмет ее в коридоре покрепче, сунет пачку зеленых купюр, она растает. Начнет ходить по нашей квартире в шелковом халате, варить этот дурацкий кофе по утрам, учить меня жизни с высоты хозяйки дома.
«Ты не мама», – стучит в висках.
Я не позволю ей сесть на шею. Разобью эту фальшивку в дребезги прямо сейчас.
В шестнадцать ноль-ноль домофон звенит коротким тремоло.
Отец уехал на объект в Заречье еще утром. Мы одни.
Слышу щелчок замка входной двери – у нее есть дубликат ключей. Шаги каблуков по паркету. Шорох снимаемого пальто.
Сижу на кровати, закинув ноги в грязных носках на покрывало.
Дверь моей комнаты приоткрывается. Вера стоит на пороге. На ней темно-серая шерстяная юбка, обтягивающая крутые бедра, тонкая белая рубашка, застегнутая наглухо под подбородок. В руках – кожаный портфель. От нее пахнет морозным воздухом, горьким миндалем и чистотой. Никаких следов дыма, никакой грязи. Идеальная картинка.
– Здравствуй, Никита.
Я молчу. Смотрю в потолок, крутя в пальцах зажигалку. Металл щелкает раз за разом, высекая маленькие желтые искры.
Вера проходит внутрь, ставит портфель на край стола. Ее серые глаза цепляют черное пятно сажи на плинтусе у радиатора. Взгляд скользит ко мне.
– Пахло гарью на лестничной площадке. Ты устроил костер?
– Не твое собачье дело, – бросаю я, не глядя в ее сторону.
Она опускается на стул. Достает распечатанные таблицы логарифмов. Щелчок металлической ручки звучит сухим выстрелом.
– Номер пятьдесят четыре. Свойства логарифмических неравенств. Садись за стол.
– Пошла нахрен, – цежу я сквозь зубы.
Вера замирает. Рука с ручкой зависает над бумагой. Лицо остается абсолютно спокойным, только ноздри чуть расширяются, втягивая воздух.
– Повтори.
– Ты оглохла, училка? – я резко спускаю ноги на пол, подаюсь вперед всем корпусом. – Пошла нахрен из этой комнаты. Забирай свои бумажки, выметайся на улицу.
– Мы занимаемся по расписанию.
– Мне плевать на расписание! Я не буду с тобой заниматься!
– Твой отец оплатил курс подготовки к пересдаче.
– Мой отец хочет тебя трахнуть! – выкрикиваю я, вскакивая с кровати. Кровь бросается в лицо горячей волной. – Ты же ради этого сюда таскаешься?! Строишь недотрогу, пуговицы до подбородка застегиваешь, а сама крутишь перед ним задницей у зеркала! Думаешь, я слепой?!
Вера медленно поднимается со стула. Встает во весь рост. Острая, прямая, как клинок.
– Никита, прекрати истерику.
– Какая нахрен истерика?! – подскакиваю к столу, с размаху сметаю ее аккуратные таблицы на пол. Белые листы разлетаются веером по ковру. – Ты приперлась сюда заменить мою мать! Приручить меня своими умными речами! «Ты умеешь думать, ты способный»! Дешевая разводка! Сначала изобразишь заботу, залезешь отцу в койку, потом свалишь, как свалила Ольга!
– Я не собираюсь заменять тебе мать.
– Врешь, сука! – ору я, захлебываясь злобой. – Вы все одинаковые твари! Ей надоело сидеть с нами, она улетела к своему мужику! Тебе нужны папины миллионы, элитная хата, статус! Ты придешь сюда хозяйкой, начнешь указывать, мне дышать! Хрен тебе! Я лучше сдохну в интернате, буду жить с тобой под одной крышей!
Вера делает шаг ко мне. Ее лицо белеет от напряжения, но в глазах нет ни капли ярости. Только холодная, бесконечная пустота.
– Ты закончил представление?
– Убирайся! Слышишь?! Проваливай!
Она наклоняется, методично собирает разбросанные по ковру листы. Складывает их в ровную стопку. Ни одно движение не выдает дрожи.
– Ты боишься, Никита.
– Я тебя не боюсь!
– Ты боишься поверить, чужой человек рядом может не предать. Боишься, если впустишь кого-то ближе вытянутой руки, тебе снова вырвут сердце, как сделала Ольга.
Слова бьют точно под дых. Воздух со свистом вылетает из легких. В горле встает удушливый, колючий спазм.
– Заткнись…
– Тебе проще обозвать меня сукой и выгнать за дверь, признать простую вещь: я прихожу учить тебя математике. Не усыновлять. Не воспитывать. Не греть твоему отцу постель.
– Ты хочешь его! Я видел, ты смотрела на него в прихожей!
– То, происходит между двумя взрослыми людьми, тебя не касается, – ее голос звенит сталью, режет по живому. – Мои личные желания остаются за порогом этой квартиры. Здесь я твой преподаватель. И я не позволю сопливому пацану вытирать об меня ноги только потому, его бросила мать.
Она берет со стола кожаный портфель, застегивает металлический замок. Щелчок звучит как приговор.
– Ты отменил сегодняшнее занятие сам. Я ухожу.
– Ну и вали! – срываюсь я на фальцет, сжимая кулаки до хруста в суставах. – Скатертью дорожка!
Вера разворачивается и идет к выходу. Прямая спина. Ровный, размеренный шаг.
Она выходит в коридор. Слышно, как шуршит ткань пальто. Хлопает створка гардероба.
Я стою посреди разгромленной комнаты. Сердце колотится где-то в глотке, готовое разорвать ребра. В ушах пульсирует тяжелый гул.
Она уходит.
Реально уходит. Забирает свои папки, туфли, свой запах.
Все разрушено. Хрупкая нить, державшаяся последние недели, лопнула с сухим треском. Я сам перерезал ее своими криками и матом. Вытолкнул единственного человека, кто говорил со мной на равных.
«Ты боишься, Никита».
Да. Черт возьми, да! Я в ужасе от мысли, она станет матерью, поселится здесь, а через полгода соберет чемодан и исчезнет в аэропорту, оставив меня на растерзание отцу.
Срываюсь с места, вылетаю в холл.
Вера стоит у зеркала в прихожей, застегивая воротник пальто. Ее пальцы замирают на пуговице. Она медленно поворачивает голову в мою сторону.
– Забыла сказать отцу, я безнадежен? – выплевываю я с порога, пытаясь удержать дрожь в подбородке. – Позвони ему прямо сейчас! Скажи, контракт закрыт! Пусть ищет новую дуру!
Вера смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. В нем больше нет прежнего тепла. Только глухая, ледяная усталость.
– Я не стану жаловаться твоему отцу, Никита. Я сообщу ему факты: занятие сорвано по инициативе ученика. Завтра я встречусь с ним лично.
– Чтобы потребовать компенсацию за моральный ущерб?!
– Чтобы расставить границы, через которые вы оба перестанете переступать.
Она берет латунную ручку замка. Створка распахивается наружу.
Вера делает шаг на лестничную площадку, створка входной двери начинает медленно захлопываться за ее спиной.
В этот момент за зеркальной панелью прихожей с громким щелчком загорается красный индикатор скрытого аудиодатчика охраны, установленного отцом над входной группой.
