Текст книги "Мама на замену (СИ)"
Автор книги: Варя Нуан
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)
Глава 7.
POV: Илья
– Илья, открой, это доставка воды, – голос за дверью в прихожей звучит глухо сквозь массивный дуб, каблуки курьерши цокают обратно к створкам грузового лифта.
Я медленно разжимаю пальцы. Смещаю вес назад, освобождая Веру из тисков кухонной тумбы. Между нашими телами врывается холодный воздух. Ткань моей рубашки влажная от ее горячего дыхания.
– Вы дерганый, Илья Владимирович.
Вера поправляет подол шерстяной юбки коротким, выверенным движением. Лицо снова гладкое. Ни тени смущения. Только на бледных щеках горят два неровных пятна, а зрачки затянуты темной пеленой.
– Я бдительный.
– Это паранойя.
– С вами сложно сохранять трезвость, Вера.
– Постарайтесь. Мы договаривались обсудить график занятий.
– Идем на кухню. Сделаю чай.
Она идет следом за мной. Узкие бедра двигаются плавно, в такт шагам. Я ловлю себя на мысли: хочу сорвать с нее эту плотную шерсть прямо на паркете. Разложить на столе среди распечаток. Вбить в нее эту спесь до хриплых стонов.
Включаю индукционную плиту. Стальной чайник моментально отзывается глухим гулом.
– Садитесь.
Вера опускается на стул у круглого стола. Кладет перед собой кожаный ежедневник. Защелкивает замок на портфеле. Вся в границах. Вся в броне.
– Я слушаю, Илья Владимирович.
– Парень делает успехи?
– Никита решил систему уравнений. Логика живая. Память цепкая. Проблема сидит глубже формул.
– В голове?
– В обиде.
Я достаю из шкафа две фарфоровые кружки. Бросаю внутрь крупнолистовой черный сбор с чабрецом. Кипяток с шипением заполняет емкости. Горький травяной пар бьет в ноздри.
– Ольга вычеркнула его из расписания, – ставлю кружку перед ней, нарочно задевая ее пальцы горячей керамикой. – Он ждет сообщений сутками. Телефон из рук не выпускает.
– Я видела.
– Сделайте с этим что-нибудь, Вера.
Она замирает. Поднимает серые глаза. Взгляд становится колючим.
– В каком смысле «сделайте»?
– Поговорите с ним. Вы женщина. Он слушает вас. На меня волком скалится, а вам тетрадки таскает, заглядывает в рот.
– Я преподаватель математики.
– Вы человек в этом чертовом доме, кому он готов открывать рот без мата!
– Илья Владимирович, стоп.
Она отодвигает чашку. Чайная ложка со звоном бьется о блюдце.
– Вы сейчас пытаетесь переложить на меня родительскую работу.
– Я плачу вам за результат.
– Вы платите за девятый класс, алгебру и геометрию! Моя зона ответственности заканчивается за порогом его учебника.
– Парень тонет, черт возьми! Ему нужна опора.
– Ему нужен отец! Не репетитор с почасовой оплатой. Вы хотите купить ему новую маму? Суррогатную жилетку для слез?
– Заткнитесь, Вера.
– Не заткнусь. Вы скидываете вину на пацана. «Он агрессивный, он сложный». А сами боитесь зайти к нему в комнату. Боитесь сесть рядом, спросить, почему он рисует падающих с моста людей!
Я с грохотом опускаю ладонь на край столешницы. Кружка подпрыгивает, темные капли брызгают на белую салфетку.
– Вы ничего не знаете о нашей жизни.
– Я вижу достаточно. Вы прикрываетесь стройками, договорами, нанятыми репетиторами. А сами боитесь собственного сына.
– Я пашу ради него!
– Ему плевать на ваши миллионы! Ему нужно ваше присутствие!
– Присутствие? – я делаю шаг к ее стулу, нависая сверху. – Я здесь. Каждый вечер. Смотрю, как он захлопывает двери. Слушаю, как он посылает меня на три буквы. Сколько еще я должен терпеть это дерьмо?
– Ровно столько, сколько потребуется, чтобы он поверил: вы не бросите его, как бросила мать.
Слова бьют наотмашь. Воздух застревает в бронхах. В кухне повисает звенящая тишина. Слышно, как за окном скребет ветка мокрого вяза по отливу.
Вера дышит часто. Грудь под тонким черным трикотажем высоко вздымается. Острые соски отчетливо проступают сквозь ткань свитера. Она зла. Она возбуждена этим спором. Ярость делает ее живой, опасной, невыносимо желанной.
– Вы переходите границы, Вера Сергеевна.
– Вы сами позвали меня пить чай.
– Я позвал красивую женщину. А получил инспектора по делам несовершеннолетних.
– Красивую женщину зовут в ресторан. Сюда вы наняли репетитора. Прекратите путать роли.
– А если я хочу путать?
Я наклоняюсь, опираясь руками на спинку ее стула. Мое лицо оказывается в десяти сантиметрах от ее губ. От нее пахнет кожей, горьким кофе и мятой.
– Вы хотите меня выгнать? – шепчет она, глядя мне прямо в рот. Губы влажные, приоткрытые.
– Я хочу затащить вас в спальню. Снять этот чертов свитер. Заставить забыть все умные термины.
– Попробуйте, – роняет она с вызовом.
Моя рука скользит по ее шее, пальцы путаются в гладких темных волосах у затылка. Слегка сжимаю пряди, запрокидывая ее голову назад. Кожа под моими пальцами горит. Пульс на сонной артерии колотится бешеной дробью.
– Вы играете с огнем, Вера.
– Вы проиграете эту партию, Илья.
Я подаюсь вперед, намереваясь накрыть ее губы своими. Забрать этот дерзкий стон силой.
Внезапно в коридоре с глухим стуком падает связка ключей.
Вера резко дергается в сторону, вырывая пряди из моей руки. Мы моментально разрываем расстояние.
В дверном проеме кухни стоит Никита.
На нем мятая черная толстовка. Капюшон натянут на лоб. Руки засунуты глубоко в карманы. Взгляд мальчишки мечется от моего раскрасневшегося лица к Вере, тяжело дышащей над кружкой с остывающим чаем. На губах сына появляется мерзкая, торжествующая ухмылка.
– Чайку решили попить, значит?
– Никита, вернись в комнату, – мой голос звучит глухо, хрипло.
– Да ладно, пап, че ты напрягся? Я воды пришел налить. Не помешал вашему консилиуму по моим двойкам?
Он проходит к холодильнику, нарочно задевая мое плечо своим. Достает бутылку минералки. Делает жадный глоток прямо из горла.
– Вера Сергеевна, вы домашку забыли проверить, – бросает он через плечо. – Номер сорок восемь. Я решил.
Вера медленно поднимается со стула. Берет со стола портфель.
– Занятие окончено, Никита. Проверю во вторник.
– Че, уже сваливаете? Отец мало заплатил за сверхурочные?
– Замолчи, щенок, – делаю шаг к сыну.
– Хватит, – Вера встает между нами. Ее голос режет воздух ледяным металлом. – Никита, марш за стол, повтори свойства логарифмов. Илья Владимирович, проводите меня до двери.
Мы выходим в прихожую. Она натягивает пальто сама, резко отклоняясь от моей руки. Застегивает пуговицы до самого горла. Броня снова захлопнулась.
– Больше никаких разговоров на кухне, Илья.
– Вера.
– Вы используете меня. Пытаетесь закрыть мной дыру между собой и пацаном. Этого не будет.
Она берет ручку замка.
– Я приду во вторник, ровно в четыре. С Никитой занимаемся по графику. Вы к нашему столу не подходите.
– А если подойду?
– Я разорву договор.
Вера распахивает дверь и выходит на лестничную площадку. Каблуки сухо щелкают по кафелю. Створка закрывается.
Я поворачиваюсь обратно в коридор. Никита стоит в полумраке, прислонившись спиной к стене. В руках он крутит обломок простого карандаша.
– Она не даст тебе, пап, – цедит он сквозь зубы. – Она не такая тупая, как твои шлюхи.
– Никита.
– Она со мной занимается, потому что я шарю в математике! А ты ей нахрен не сдался со своим баблом!
Парень швыряет огрызок карандаша мне под ноги и уходит к себе, с силой захлопывая дверь спальни.
Я наклоняюсь. Подбираю деревянный обломок с пола. На серой бумажной полоске, прилипшей к графиту, от руки выведено черным маркером: «Мама вернется 14 октября».
Четырнадцатое октября – через два дня.
Глава 8.
POV: Никита
– Грачёв, к доске, – голос Марины Сергеевны звучит сухо, с привычной учительской желчью.
Она шлепает раскрытый журнал об учительский стол. Меловая пыль взлетает над полировкой. В классе тут же поднимается сонный шепоток: народ предвкушает очередное показательное унижение.
– Зачем? – спрашиваю я с задней парты, даже не вынимая рук из карманов черной толстовки. – Ставьте сразу пару. Вы сэкономите время, я посплю.
– Вставай, Никита. Хватит клоунады. Уравнение третьей степени с параметром. Базовый профиль. Посмотрим на результаты твоих хваленых домашних репетиторов.
– Мои репетиторы вас в порошок сотрут, – цежу я сквозь зубы.
Поднимаюсь медленно. Подошвы кед скрипят по линолеуму. В спину летят смешки пацанов с первого ряда. Они ждут, сейчас я брошу мел на пол, пошлю завуча матом, хлопну дверью. Я делал так сотню раз. Месяцами превращал каждый урок в чертов погром.
Подхожу к доске. Беру в пальцы кусок мела. Твердый, крошащийся известняк царапает кожу.
На черной поверхности белеют цифры: кубический многочлен, скобки, параметр «а».
В горле пересыхает. Глаза застилает темная муть. На мгновение накатывает знакомая паника: бежать, разбить кулак о кафель в туалете, свалить со школы. Перед глазами всплывает вчерашний вечер. Кухня. Вера.
Она сидит в полуметре от меня. Тонкий черный трикотаж обтягивает острые ключицы. Запах горького миндаля и мяты. Ее сухое тепло. Прохладный, ровный голос: «Любая сложная конструкция состоит из элементарных кирпичей. Ищи закономерность. Сначала выноси общий множитель, потом группируй».
И следом – тяжелое дыхание отца за ее спиной. Его рука на ее талии. Жадный, голодный взгляд взрослого мужика, готового порвать чужую одежду прямо в коридоре.
«Она не даст тебе, пап. Она занимается со мной».
Пальцы сами сжимают мел. Поднимаю руку.
– Выносить будем за скобки? Или просто постоишь памятником своей лени? – язвит Марина Сергеевна, складывая руки на груди.
– Помолчите, – бросаю я не глядя.
Мел со скрипом врезается в доску. Белая линия рассекает черноту.
Группирую первое слагаемое с третьим. Второе – с четвертым. Выношу за скобку разность квадратов. Минус перед дробью превращается в плюс. Алгоритм щелкает в башке сам собой, шестеренки крутятся четко, ровно, без сбоев. Вчера Вера заставила меня прогнать эту схему шесть раз подряд. Ее длинные пальцы с короткими ногтями стучали по дубовой столешнице: «Не торопись. Смотри в корень».
– Так, – бормочу я себе под нос. – Раскладываем параметр.
Меловая крошка сыплется на носки кроссовок. В классе воцаряется мертвая, противоестественная тишина. Слышно только скрип известняка и гудение старых ламп под потолком.
– Откуда здесь формула сокращенного умножения? – Марина Сергеевна делает шаг вперед, поправляя очки в роговой оправе. Ее голос теряет прежнюю менторскую спесь. – Ты раскрыл через куб разности?
– Сами разуйте глаза, – огрызаюсь я, выводя последнюю строчку. – Икс равен минус двум при параметре больше единицы. При «а» меньше нуля корней нет.
Ставлю жирную точку. Мел ломается в руке пополам, белый обломок падает на пол, катится к ее туфлям.
Поворачиваюсь к классу спиной.
Марина Сергеевна молчит целую вечность. Ее глаза бегают по строчкам, ищут изъян, ошибку, неверный знак. Но знаки стоят намертво. Логика не пробита.
– Садись, Грачёв, – произносит она наконец хрипло, растерянно. – Четыре.
– Почему не пять? – нагло усмехаюсь я.
– За грязь на доске. И за хамство.
– Подавитесь своей четверкой, – бросаю я, шагая обратно к задней парте под ошарашенными взглядами одноклассников.
Шурка с параллельного ряда пялится на меня с открытым ртом. Я плюхаюсь на стул, закидываю ногу на ногу. В груди клокочет яростное, обжигающее ликование. Чистый адреналин бьет по вискам. Я сделал это сам. Разорвал эту задачу в клочья, растер учительницу об ее собственный стол.
Достаю из кармана смартфон.
Экран треснут, но сенсор работает. Открываю чат с матерью.
Там пусто. Ни одного знака. Ни строчки.
Сегодня четырнадцатое октября. Дата из моей черной записки. День, когда она обещала прилететь на гребаную премьеру своего дурацкого спектакля в столице. Она писала мне об этом в августе: «Прилечу в середине октября, обязательно увидимся, милый».
Пальцы холодеют. Набираю короткий текст:
«Я решил параметр у доски. Получил четыре. Ты прилетела?»
Смотрю на экран. Сердце колотится в горле, готовое выскочить наружу. Нажимаю отправку. Сообщение улетает. Серая галочка сменяется двумя зелеными. Прочитано.
Проходит минута. Вторая. Пятая.
Ответа нет. Статус контакта меняется на «не в сети».
Воздух с силой вырывается из легких. Челюсти стискиваются до хруста. Внутри все осыпается колючей ледяной пылью. Она прочитала. И просто закрыла чат. Ей глубоко насрать на мои уравнения, оценки, мою жизнь.
– Сука, – шепчу я в пустую темноту под партой.
Звонок с урока режет барабанные перепонки. Толпа срывается с мест, собирает рюкзаки, гремит стульями. Я сижу неподвижно. Смотрю на экран, где высвечивается список последних контактов.
Отец.
И следом – номер Веры.
Я помню ее низкий, прохладный голос. Помню, как она удержала меня за плечо вчера, когда я хотел швырнуть тетрадь в угол кухни. Ее пальцы были крепкими, сухими. От нее пахло дорогой свободой и покоем. Женщина, приходящая за деньгами, сделала для меня больше, родная мать за полтора года.
Отец хочет затащить ее в постель. Он жрет ее глазами, трогает за пальто, дышит ей в затылок. Он сломает ее, как ломал маму своими проверками, контролем, железными требованиями.
«Она не сдастся», – упрямо стучит в голове.
Я хватаю рюкзак, вылетаю из кабинета в гулкий коридор. Бегу вниз по широкой лестнице, перепрыгивая через три ступени. Охранник на выходе что-то орет мне вслед, но я толкаю тяжелую стеклянную дверь, вырываясь на улицу.
На дворе сырость. Холодный ветер швыряет пригоршни мокрого гравия под ноги.
Я бегу к метро. В голове пульсирует только одна мысль: она должна узнать. Вера должна увидеть эту чертову четверку в журнале. Она обещала прийти завтра, но я не собираюсь ждать завтрашнего вечера.
Вваливаюсь в вагон поезда, сажусь на свободное место, тяжело дыша.
Я знаю адрес лицея, где она читает лекции профильным классам до обеда. Слышал, как отец отдавал распоряжения Ларисе по телефону: «Вторая гимназия при университете, корпус на Моховой».
Через тридцать минут я выхожу на станции в центре. Старые гранитные фасады, шумный проспект, промозглый балтийский сквозняк.
Нахожу нужное здание. Тяжелые дубовые двери, широкое гранитное крыльцо. Студенты и старшеклассники курят у чугунной ограды.
Встаю у водосточной трубы, натягивая капюшон на самый нос.
Жду. Пальцы в карманах стынут до онемения. Проходит сорок минут.
Двери распахиваются. На крыльцо выходит Вера.
На ней то же черное шерстяное пальто с высоким воротником. Темные волосы собраны в гладкий узел на затылке. Кожаный портфель в руке. Она идет по ступенькам быстро, собрано, на высоких устойчивых каблуках. Каждое движение выверено, точно геометрия. Мужики вокруг оборачиваются ей вслед. Какой-то парень в дорогой куртке придерживает ей калитку, пытаясь заглянуть в лицо, но она проходит мимо, даже не кивнув.
Холодная. Неприступная.
Делаю шаг из тени забора, преграждая ей путь на тротуаре:
– Вера Сергеевна.
Она резко тормозит. Каблук цокает о мокрый гранит. Глаза сужаются, в них вспыхивает холодная настороженность:
– Никита? Что ты здесь делаешь?
– Я сдал параметр, – выплевываю я прямо ей в лицо, тяжело дыша от бега и холода. – У доски. Перед всем классом. Четыре балла.
Вера молчит две секунды. Ее брови медленно поднимаются. Напряженное лицо смягчается, в глубине серых глаз загорается знакомый, теплый свет:
– Метод группировки сработал?
– Сработал. Марина чуть челюсть не выронила на стол.
– Молодец, – произносит она просто, без фальшивого восторга. – Ты доказал себе, можешь думать.
Внутри разливается горячая, густая волна гордости. Никакие материнские подачки не стоят этого одного ее слова.
– Вы голодная? – вдруг брякаю я, сжимая кулаки в карманах. – Я знаю кофейню за углом. Отец дал денег на обеды. Пойдемте, я куплю вам этот чертов кофе.
Вера смотрит на меня внимательно. Ее взгляд скользит по моему мокрому капюшону, переходит на разбитую губу:
– Никита, я преподаватель. Мои отношения с учениками ограничены расписанием занятий.
– Да бросьте вы эту чушь про границы! – взрываюсь я, делая шаг ближе. – Вы стоите здесь на ветру! У вас пальцы синие от холода! Я просто хочу сказать спасибо за формулу, ясно вам?!
Она открывает рот, собираясь отрезать, поставить меня на место. Но внезапно у края тротуара с визгом тормозит черный тяжелый внедорожник.
Стекло передней двери опускается. За рулем сидит отец.
Его лицо темное от бешенства. Взгляд буравит меня и Веру, стоящих вплотную на пустой мостовой.
Глава 9.
– Садитесь в салон. Оба. Быстро.
Стекло внедорожника бьется о резиновый уплотнитель с тупым стуком. Илья не глушит мотор. Двухтонная махина вздрагивает на холостых оборотах. Капли дождя разбиваются о капот. Грачёв смотрит на нас сквозь лобовое стекло. Желваки на скулах ходят ходуном. Пальцы сжимают кожаный обод руля так, на суставах натянулась белая кожа.
– Пошел ты, пап, – Никита сплевывает под ноги на мокрый асфальт. – Мы кофе идем пить.
– В машину сел, щенок. Живо.
Илья распахивает водительскую дверь, тяжело ступает ботинком в лужу. Он идет на нас широкими шагами. Пальто расстегнуто, ворот рубашки приоткрыт, обнажая напряженную шею. Воздух вокруг него буквально плавится от ярости. Мужчина хватает Никиту за капюшон толстовки, встряхивает:
– Ты почему не в гимназии? Какого черта ты шатаешься по центру города в учебное время?
– Руки убрал! – парень рвется из захвата, бьет отца кулаком по предплечью. – Я сдал этот гребаный параметр! На четыре балла сдал! Слышишь ты, глухой?!
Илья замирает. Хватка на ткани слегка ослабевает, но взгляд не теплеет ни на градус.
– Это повод сбегать с уроков?
– Я поехал сказать Вере Сергеевне! Потому что ей, в отличие от тебя и мамаши, не насрать!
– Никита, прекрати орать на улице, – мой голос звучит сухо, хлестко. Делаю шаг между ними, плечом задевая пальто Ильи. Жар от его тела обжигает даже сквозь мокрую шерсть. – Илья Владимирович, отпустите парня. Он действительно закрыл сложную тему.
Грачёв переводит тяжелый, темный взгляд на меня. Глаза буравят лицо, скользят к моим влажным от дождя губам, цепляют вырез ворота, спускаются к бедрам. В воздухе моментально вспыхивает знакомый тяжелый разряд. Чистый животный голод взрослого самца, застигнутого врасплох.
– Вера Сергеевна, садитесь вперед, – командует он хрипло, понижая тон. – На ветру стоять хватит.
– Я доберусь на метро. Мой рабочий день в лицее закончен.
– Садитесь, я сказал. Поговорим в тепле. Никита, назад.
Парень злобно пинает колесо внедорожника, но послушно лезет на заднее сиденье. Захлопывает дверь с оглушительным треском.
Я колеблюсь ровно две секунды. Ледяной ветер пробирает до костей, мокрый подол пальто липнет к колготкам. Обхожу капот, сажусь на пассажирское место.
В салоне пахнет нагретой кожей, терпким кедром и дорогим табаком Ильи. Грачёв садится рядом, захлопывает дверцу. Пространство мгновенно сжимается. Его широкое плечо находится в нескольких сантиметрах от моего. Он протягивает руку к кнопке климат-контроля, намеренно касаясь тыльной стороной горячей ладони моего обнаженного колена над краем сапога.
Ток бьет прямо в пах. Мышцы внизу живота судорожно сжимаются. Я отдергиваю ногу, вжимаясь спиной в кожаное кресло.
– Границы, Илья Владимирович. Сзади сидит ваш сын.
Грачёв усмехается уголком жестких губ, не поворачивая головы:
– Я просто включил обогрев сидений, Вера. Вы слишком напряжены.
– Поехали уже, – бурчит сзади Никита, натягивая мокрый капюшон на нос. – Тошно на вас смотреть.
Машина срывается с места.
Через двадцать минут колеса шуршат по гладкому бетону подземного паркинга их дома.
Мы поднимаемся в лифте в гробовом молчании. Никита уставился в зеркальный угол. Илья стоит за моей спиной. Чувствую его дыхание на своем затылке. Мужчина доминирует в крошечной кабине, вытесняя весь кислород.
Дверь квартиры распахивается. Никита первым скидывает кроссовки, бросает рюкзак на пол и молча уходит по коридору в свою спальню. Створка захлопывается, но металлический щелчок замка не звучит.
Снимаю пальто. Илья делает шаг навстречу, берет ткань из моих рук. Пальцы перехватывают мои запястья. Держит крепко. Сжимает суставы. Тянет на себя.
– Илья, отпустите, – шепчу я, глядя прямо в его темные, горящие зрачки.
– Ты с ума меня сведешь своей неприступностью, – хрипит он, наклоняясь к моему лицу. Его губы почти касаются моей щеки. Твердый пах упирается мне в бедро сквозь тонкие брюки. – Зачем приехала к нему на Моховую?
– Я там работаю. Это он нашел меня.
– Пацан сохнет по тебе. Смотрит как на божество.
– Он ищет взрослого, способного держать слово. Вы не даете ему этого.
– А ты даешь? – его ладонь скользит по моей талии, пальцы сминают край тонкого шелкового топа под расстегнутым кардиганом. Горячая кожа обжигает поясницу. – Хочешь занять место в этом доме?
– Уберите руки. Немедленно.
Резко выкручиваю кисти, разрывая контакт. Шагаю назад, поправляя одежду. Сердце колотится где-то в горле. Внутри все горит от желания поддаться этому грубому напору, вжаться в его тело, почувствовать его тяжесть на себе. Но рассудок режет наотмашь: «Ты репетитор. Ты сломаешь пацана, если ляжешь под его отца прямо сейчас».
– Я иду к Никите. У нас разбор полетов.
– У вас оплачено сорок пять минут, Вера Сергеевна.
– Засуньте свои деньги в карман, Илья.
Разворачиваюсь, иду по коридору к знакомой белой двери.
Толкаю створку. В комнате горит настольная лампа. Никита сидит за столом, ссутулившись. Перед ним раскрыта тетрадь с жирной синей четверкой на полях.
– Войти можно?
– Входите, че уж там, – бросает он глухо.
Придвигаю тяжелый стул, сажусь рядом. Запах комнаты изменился: больше нет затхлости, форточка приоткрыта, впуская прохладу осеннего вечера.
– Показывай решение.
Он молча двигает тетрадь ко мне. Строчки ровные. Логика безупречна. Ни одного лишнего шага. Парень действительно понял принцип группировки слагаемых.
– Здесь красиво сделано, – говорю честно, указывая пальцем на разложение кубического двучлена. – Даже завуч не нашла изъяна.
Никита молчит. Теребит край засаленного рукава. Потом поднимает глаза. В них больше нет показной злости, брони, насмешки. Только глухая, ноющая растерянность брошенного волчонка.
– Почему вы не ушли? – спрашивает он тихо, глядя мне прямо в переносицу.
– В смысле?
– В первый день. Я орал на вас матом. Посылал на три буквы. Повесил ту дурацкую табличку на дверь. Предыдущие репетиторы сваливали в слезах на десятой минуте. Почему вы остались?
Смотрю на его разбитую губу, на тонкие пальцы в меловых разводах.
– Я прихожу работать, Никита. Мне платят за то, чтобы ты освоил программу девятого класса, а не за мои обиды.
– Только из-за денег? – в его голосе сквозит неприкрытое разочарование.
– Не только. Твои истерики – это мыльный пузырь. Ты орал, потому что боялся: очередной чужой человек зайдет сюда, посмотрит брезгливо и свалит в закат. Зачем мне подыгрывать твоему страху?
Он сглатывает. Кадык судорожно дергается.
– Мама свалила. Ей было пофиг на страх.
– Твоя мать – взрослый человек со своими слабостями. Ты – другой человек. Ее выбор не делает тебя никчемным.
– Отец тоже свалит. Заведет себе новую бабу, они родят нового идеального ребенка, а меня сдадут в интернат.
– Твой отец пашет на стройках, чтобы оплачивать твои счета. Он колючий, тяжелый, авторитарный мужик. Но он сидит в соседней комнате и никуда не уезжает.
Никита опускает голову. Плечи под толстовкой мелко подрагивают. Он не плачет – просто шумно дышит носом, сдерживая спазм в горле.
– Вы останетесь?
– Наше время вышло двадцать минут назад.
– Посидите еще немного, – шепчет он, не поднимая глаз. – Просто проверьте второй вариант. Я хочу разобрать неравенства.
Смотрю на циферблат часов на запястье. Время далеко за пределами контракта. Правило Ларисы звенит в ушах: «Никаких эмоциональных привязок. Не смешивать».
Но я беру в руки ручку.
– Доставай сборник задач. Разбираем метод интервалов.
Мы сидим за столом еще целый час. Никита решает, я черчу числовые прямые, объясняю смену знаков при четных степенях корней. Он слушает жадно, впитывая каждое слово, заглядывая мне в рот. Барьер трещит по швам. Парень впускает меня в свое личное пространство, делясь черновиками, мыслями, тишиной.
Когда на часах щелкает половина седьмого, я закрываю синюю папку.
– На сегодня все. В четверг жду решенные номера сорок девять и пятьдесят.
Никита кивает, поднимается из-за стола:
– Спасибо, Вера Сергеевна. За то, что не свалили тогда.
Выхожу в темный коридор.
Илья стоит у стены возле прихожей, опершись плечом о зеркальную панель. Пиджак брошен на пуф. Рубашка расстегнута до середины груди, обнажая темные волосы и рельеф мышц. В руке он держит пустой стакан из-под минеральной воды.
Он слышал все. Слышал каждое слово за полуоткрытой дверью.
Подхожу к вешалке, беру пальто. Илья делает шаг ко мне, встает вплотную, перекрывая выход к входной двери. Жар от его тела накрывает с головой. Взгляд темный, глубокий, без прежней грубости, но с утроенной силой желания.
– Вы задержались на час и двадцать минут, Вера Сергеевна.
– Мы разбирали метод интервалов.
– Вы дали ему то, чего я не мог дать полтора года, – шепчет он, протягивая руку и касаясь кончиками пальцев моей шеи под волосами. Кожа моментально вспыхивает огнем. – Вы невероятная женщина.
– Илья, прекратите.
– Не прекращу, – он подается вперед, прижимая меня спиной к входной двери. Ладони ложатся на дерево по обе стороны от моей головы. Глаза в глаза. Дыхание в дыхание. – Скажи мне уйти, и я отойду. Но ты не скажешь.
Мои губы приоткрываются. Воздух застревает в легких. Его тело прижато ко мне вплотную. Опасная, запретная волна наслаждения накрывает с головой.
В этот момент за его спиной в глубине коридора тихо щелкает ручка двери комнаты Никиты, и по полу скользит длинный луч света.
