Текст книги "Древесная магия партикуляристов (СИ)"
Автор книги: Варвара Мадоши
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)
После того, как Матиас покинул магазин, Юлий подскочил к девушке в розовом чепчике и осведомился у нее, что такое интересное покупал тот черный-пречерный господин.
-А, – лениво протянула девушка, недовольно косясь на мальчика, ибо предупредительная грация покинула ее вместе с покупателем-мужчиной, – украшения для торта. Десять штук. И зачем ему столько?..
Внутренне она досадовала: в стоматилогическо-кондитерском магазине "Все для зубов" уважали любой каприз клиента, но обертывать десяток ангелов было собачьей работой – очень уж мешали крылья.
Услышав ее ответ, Юлий вздрогнул и немедленно подскочил к сестрам Гопкинс, забыв даже поблагодарить продавщицу. Он начал говорить торопливо и деловито, так как уже выяснил, что именно такой тон Мэри и Сью понимают лучше всего:
-Мэри, Сью, надо немедленно проследить за тем человеком, что зашел перед нами. Он наверняка замышляет что-то недоброе! У него...
И осекся, потому что Мэри и Сью уже успели не только получить свою покупку, но, как оказалось, и воспользоваться ею – Юлий увидел это воочию, когда они обернулись к нему. Сестры не нашли ничего лучше, как нацепить мидии на передние зубы, так что Юлия встретили два пестро-коричневых оскала.
-Ижвини, – прошамкала Сью. – Мы шичас не можем ни жа кем шледить.
-У наш шегодня по плану шпашение пришешы, – пояснила Мэри. – Нужно идти во двожеш. Шемчушные жубки прошто необходимы.
-Может, вы попробуете? – приветливо спросила вторая продавщица. – Последний писк моды! Жемчуг держится два дня, потом смывается слюной, но все равно эффект поразительный. Я сама постоянно пользуюсь, когда...
Это Юлия добило. Он пискнул и бухнулся в обморок, не думая больше о Матиасе Бартоке.
Глава 15. Орден одинокой чашки
На стороне заговорщика – страх, подозрение, боязнь расплаты; на стороне государя – величие власти, законы, друзья и вся мощь государства.
Т. Марофилл. "О долге правителя"
Королевский дворец в городе Варроне на первый взгляд не отличался от всех прочих королевских дворцов. Он был построен сравнительно недавно – еще и пятисот лет не прошло – посему радовал глаз великолепными стенами из белого мрамора, резными стрельчатыми арками окон, вычурными барельефами на стенах (многие сцены, повинуясь безудержной фантазии скульпторов или задержкам с оплатой, были откровенно хамскими, а то и попросту неприличными). Однако существовало некое 'но', которое выделяло дворец Короля-императора Гвинаны из всех прочих, заодно изрядно отравляя жизнь его обитателям.
Дворец стоял на песке. Точнее, на куче песка.
Упомянутую кучу навалил непонятно кто и непонятно когда, но была она столь тяжела и массивна, что даже дети не смогли растащить ее по песочницам, хотя очень старались. Куча портила вид жителям Варроны, являлась разносчиком пыли на улицах, и вообще всячески отравляла людям жизнь. Дошло до того, что если кто жаловался на кошмарный сон, его первым делом спрашивали, не являлась ли ему песочная гора. Если таковой не оказывалось, жалобщика считали слабонервным человеком, который поднимает шум из-за пустяков.
В итоге, как водится, людская изобретательность перевернула все с ног на голову. Сперва, чтобы песок не разносило ветром, вокруг горы высадили молоденькие деревца. Со временем деревца разрослись до настоящего леса, в котором начали периодически пропадать молоденькие девушки. Не то чтобы совсем с концами, возвращаться-то они возвращались, но... Короче говоря, чтобы положить наконец какие-то границы падению нравов, в лесу торопливо прорубили аллеи, посыпали их гравием и мелким песком, а также насадили повсюду клумбы различных приятных глазу и обонянию цветов. Так лес превратился в парк.
Центральный Парк оказался самым приятным местом во всей Варроне, поэтому, когда здесь установилась императорская власть после долгого периода управляемой олигархами народной анархии, императоры пожелали поселиться не где-нибудь, а именно там. Однако основатель империи не желал навлечь на себя народный гнев, вырубив часть парка, а единственным свободным местом оставалась сама песочная гора. Так и вышло, что волей-неволей королям-императорам пришлось строить свой замок на песке.
Подумав немного, они рассудили, что так оно даже и к лучшему: любую королевскую фамилию преследуют всяческие неприятности, это закон природы. Если создать себе множество мелких неприятностей самостоятельно, можно избежать множество крупных. А что может быть большим источником неприятностей, чем замок на песке?
Отчасти же первые правители Варроны, предчувствуя, что данная постройка все равно будет иметь вид жилья временного, основывались на популярном высказывании, что нет ничего более постоянного, чем временного. Династия Августов желала укрепиться.
Какие же короли этого не желают?
Можно сказать, что все так и получилось: династия действительно отмечала свои годовщины и юбилеи с завидным постоянством (и с регулярными потрясениями для государственного бюджета). Правда, для удержания у власти королям-императорам Гвинаны приходилось порой идти на крайние меры. Так, например, поколений десять назад они вынуждены были официально признать Городской Совет Варроны, ранее существующий полулегально, – а учреждение это стоило потом представителям правительства множества седых волос и ранних отставок. Три поколения назад короли-императоры и вовсе решились на шаг, который мог показаться жестом отчаяния: устав от множества заговоров, интриг и козней они передали всю полноту власти Регенту, оставив себе исключительно право избирать оного. Дабы сохранить собственную безопасность, тогдашний король-император оговорил схему смены Регентов: единожды выбрав такового, сам король сместить его уже не может. Но вот его наследник, если пожелает, может произвести такую рокировку, немедленно отправив прежнего Регента в отставку и выбрав нового. Как ни странно, после этого короли-императоры стали жить-поживать вполне припеваючи и долго. До поры до времени.
Случилось так, что очередной король неожиданно и немудро назначил Регентом человека, пребывающего в дальнем родстве с королевским семейством. Родство сие представлялось сомнительным всякому, кто разбирался в генеалогии, но оно все же существовало, и в глазах самого Регента ни малейшему сомнению не подлежало.
Что ж, тогдашний король был еще молод и глуп, новому Регенту доверял безоглядно, слушался его во всем – и любой нормальный алчущий власти человек на месте Регента предпочел бы жить припеваючи годы и годы. Ну, в крайнем случае копить силы для государственного переворота и захвата власти, пользуясь высочайшим авторитетом и полной безнаказанностью. Однако новый Регент, Человек Без Имени, был не таков. Он нанес решительный удар и убрал монарха вовсе.
Двор был нешуточно поражен этим событием – с самого своего основания династия Августов, благодаря нетрадиционным подходам к безопасности, счастливо избегала насильственных смертей. С одним маленьким исключением: насчет короля Фламбо так и не выяснили точно, то ли действительно его страсть к ночным прогулкам возобладала над благоразумием, то ли отца той девушки подкупили.
Иными словами, высшая аристократия Варроны попросту растерялась и не знала, что предпринять в такой неожиданной ситуации. Регент же тем временем объявил себя Узурпатором-Рецидивистом, что, согласно древнему обычаю, во-первых, давало ему право на изгнание и вторую попытку захвата власти, если его вдруг свергнут, во-вторых, позволяло придворным с чистой совестью бездействовать, ожидая, пока юный принц, который тут же стал королем, повзрослеет, вызовет тирана на битву и одолеет его. Или же пока король не умрет, Узурпатор не станет королем и не вернет старое доброе время, когда королевско-императорская власть была крепка, границы расширялись постоянно, а крестьяне и не думали выкупать у сюзерена право первой ночи. В принципе, большую часть двора устраивал любой исход.
Рютгер Марофилл, наверное, тоже остался бы в стороне от всего этого, если бы он в то время был счастлив в личной жизни. Его роль в качестве главы Следопытов Короны сохраняла свою значительность при любом правлении; сместить с поста его тоже было не так-то просто, ибо требовалось, чтобы нового главу признали рыцари Короны и их негласный лидер – Аристайл Подгарский. Последний же был до того предан, честен и трудноубиваем, что стоял непреодолимой стеной на пути любого заговора по устранению Рютгера.
Но личная жизнь герцога, как мы помним, была трагически разрушена раз и навсегда. Когда же к гнетущей пустоте внутри этой жаждущей действий и страстей души добавилась тревога за семью, подогреваемая ситуацией младшего брата, Рютгер просто не мог не начать принимать самые решительные меры.
К покушению на короля-императора, что начались два месяца и четыре дня назад, Регент не имел никакого отношения. Рютгер был в этом абсолютно уверен. Он первым делом проверил сию гипотезу и с большим сожалением от нее отказался. Пришлось: вместе с ним над ней работала и леди Алиса Прекрасная, которая, хоть и не отличалась тем же полетом мысли, что у Рютгера, зато никогда не допускала ошибок.
Собственно говоря, сами покушения не стоили, казалось бы, столь подробного расследования, а больше всего напоминали чью-то провокацию. Попросту кто-то вечерами, а когда и рано по утрам, проникал во дворец через кухню (точнее, через прачечную, которая находилась при кухне) и довольно скоро покидал его тем же путем. Проводил он внутри, быть может, не долее одного-двух часов, однако ведь за это время можно натворить все, что угодно. И действительно: на таинственного злоумышленника стали валить все кражи, мелкие и крупные, без которых не обойтись ни в одном хозяйстве, – даже те, что случались в часы, когда неведомого посетителя заведомо во дворце не было. Вообще же, все доподлинно знали и шепотом передавали друг другу по углам: таинственный некто проникает во дворец, чтобы убить короля-императора, и только боги знают, почему он до сих пор не преуспел.
Печенка Рютгера была абсолютно согласна со сплетниками.
В утро, о котором идет речь, Рютгер добрался до дворца уже совершенно выбитый из колеи недобрыми предчувствиями. Не прибавило ему радости и то, что куча песка за ночь, похоже, пережила очередной оползень, отчего архитектура дворца снова изменилась. Здания с меняющейся архитектурой издавна были в Гвинане весьма в моде – как раз по причине королевского жилища. Например, многие учебные заведения (особенно для аристократов, где учили магии), строились по такому образцу. Проведя пять лет в подобном пансионе, сломав на движущихся лестницах ногу и обе руки, набив множество синяков, пытаясь добраться ночью до туалета, Рютгер такие дома на всю жизнь возненавидел. Увы, избежать посещения дворца он никак не мог: то был его долг.
Так вот, из-за ночного оползня на входе во дворец, рядом с табличкой "Куличики не лепить", дежурил лакей, который раздавал всем вошедшим вощеные таблички, где на скорую руку был нацарапан новый план дворца, со всеми изменившимися комнатами и сместившимся коридорами. Области, в которые заходить было опасно или которые на момент изображения карты не успели проверить, были помечены скрещенными костями.
Рютгер внимательно изучил предложенный ему план, не забыл вежливо поблагодарить лакея (аристократы почитали себя превыше благодарностей, но Рютгер просто не мог заставить себя быть грубым с таким симпатичным молодым человеком), и, подумав, решил, что проще всего будет пройти с королевским покоям через кухню. Что, собственно, и сделал, обогнув примерно треть дворца снаружи. По пути герцог Марофилл несколько раз провалился в песок по колено, но это никак не повлияло на белизну его одежд.
Наконец, Рютгер достиг пресловутой прачечной – и брезгливо миновал вход в пристройку, перескочив через пролившийся ему под ноги ручеек грязной воды. Кухня имела и отдельный вход, не менее грязный. Соваться туда очень не хотелось, но иного пути Рютгер не видел.
Герцог заглянул в кухню и узрел картину величайшей занятости. В воздухе плыли облака пара, такого густого и ароматного, что, казалось, в пору было питаться им одним, не дожидаясь более существенной пищи. Звон стоял невообразимый – возможно, им и впрямь получилось бы поднять мертвецов. А запахи, а запахи! Чего тут только не обонял опытный нос придворного интригана! Тут, кажется, слились в едином порыве остро пахнущий сельдерей и дорогая корица, доставляемая с Востока верблюжьим ходом, кислое дрожжевое тесто соревновалось с тертым сыром 'пармезан', аромат жареного чеснока, объединяясь с луковым духом и огуречным рассолом, сражал наповал. Определенную ноту вносила в это разнообразие мокрая собачья шерсть: при кухне жило множество собак. Последние выполняли полезные функции: во-первых, отчасти утилизировали отходы, во-вторых, вылизывали тарелки – ради пущей чистоты и гигиены.
Рютгер, поморщившись, поднес к ноздрям никогда не покидавшей его цветок мака, глубоко вдохнул дурман. Слегка расслабив, таким образом, ход своих мыслей, обычно напряженных, подобно скрипичным струнам, он вышел на середину кухни и замер.
Эффект был поразителен. Работа на кухне на мгновение замерла, и все взгляды обратились к герцогу Марофиллу.
-Доброго вам утра, – бросил Рютгер в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь. Впрочем, и это уже было много больше, чем аристократы обычно позволяли по отношению к слугам, особенно к слугам столь низкого ранга. Поварихи были обескуражены донельзя, а одна девчонка даже выронила поддон, в который выскребала золу из очага. Грохот разнесся по всей кухне.
-И вам доброго утра, господин, – раздались нестройные голоса тех, кто не был еще окончательно парализован созерцанием Рютгера. А там было, от чего парализоваться.
В свои сорок два года герцог еще пребывал в полном расцвете сил, отличался прекрасным цветом лица и нежелтыми белками. Что касается черт его, то Марофиллы едва ли ни с момента объединения Гвинаны славились мужской красотой – точно так же, как, к сожалению для Лауры, отсутствием красоты женской. Волосы Рютгера, благодаря его неустанным стараниям, отросли до пояса и приобрели оттенок не просто светлый, но почти белый, так что лишь наметанный глаз опытного парикмахера мог отличить его от ранней седины. Герцог был высокого роста, который увеличивал до ошеломляющего с помощью туфель на красных лакированных каблуках. Наконец, одеваться он предпочитал по последней моде, но неизменно в белое, что считалось в Гвинане цветом траура. Особую изюминку в его стиль вносила искуснейшая вышивка светло-бежевым, едва различимым на ткани шелком.
Надо ли объяснять подробно, какое впечатление производил Рютгер на лиц неподготовленных и даже относительно подготовленных, каковыми и были королевские поварихи, навидавшиеся всякого за время службы во Дворце-на-Куче?.. Думаю, мы оставили достаточно намеков, чтобы читатель мог самостоятельно вообразить себе это потрясение.
Даже запахи, устыдившись, как-то притихли. Правда, Рютгеру пришлось отмахнуться от особенно наглого тухлояичного душка, посмевшего сунуться в район его плаща.
-Итак, – продолжил герцог, – вы знаете, исключительно от скуки... До меня дошел слух, что через кухню готовится и едва ли не совершилось уже покушение на Его Величество. Вы можете мне что-то поведать об этом?
Поварихи переглянулись, и, после недолгого молчания, самая толстая из них – вероятно, самая опытная, – нервно вытерла руки о передник и выдала:
-Так это ж... это ж все они, вашсвелось, точно! Вот ни на столечко сомнений нет!
-Кто "они"? – спросил Рютгер скучающе.
-Этот... Орден Одинокой Чашки.
На несколько мгновений Рютгер замер, ибо уже для него настал черед впадать в ступор. Герцог мысленно перебирал все многочисленные организации, на которые Гвинана вообще и Варрона в частности были так богаты: всевозможные объединения, содружества и клубы, лиги героев и дружеские союзы, гильдии и студенческие общества, религиозно-рыцарские ордена (отличались они между собой такими мельчайшими тонкостями, что большинство давно уже плюнуло и даже не пыталось отделить одно от другого, справедливо полагая, что человек религиозный всегда найдет, за что и с кем повоевать), устоявшиеся разбитные пирушки и известные разбойничьи банды. Увы, ни одна из этих групп не носила подобного названия – а у Рютгера была превосходная память на такие вещи, ибо, по его опыту, именно от них чаще всего всего исходило беспокойство для властных структур.
-Это название ничего не говорит мне, – взмахнул Рютгер рукой и лукаво прищурился. – Ах, все моя рассеянность, должно быть! Но это ужасно интересно! Продолжайте, добрые кухарки.
Тут уж под взглядом чудаковатого придворного женщины осмелели совершенно – не настолько, понятное дело, чтобы перейти границы приличий, но вполне достаточно, чтобы вполне связно поведать Рютгеру душераздирающую историю Ордена Одинокой Чашки.
Когда он появился во дворце, женщины и сами в точности не знали; дата его основания была затеряна в веках – возможно, в тех самых, когда сама Гвинана была создана. Тем не менее с самого начала своей разлагающей деятельности Орден вел непримиримую и бескомпромиссную борьбу с королевской кухней. Чтобы понять сущность борьбы во всей ее кровожадной жестокости, необходимо описать, в чем состояли обязанности кухонных работниц и работников.
Так вот, каждый раз после очередных изысканных кушаний, коими придворные ублажали не столько свои утомленные желудки, сколько свои искушенные взоры и воспаленное воображение, кухарки мыли посуду, приносимую лакеями. И это были не просто чашки и плошки, как могут подумать иные читатели, о нет! До ста наименований посуды разных форм и размеров скапливалось возле огромных, вытянувшихся вдоль всей стены корыт с водой. Конечно, плоские тарелки и подносы можно было дать вылизать собакам для скорости, но ведь с рюмками, розетками, супницами, салатницами, графинами и кубками так не поступишь, верно?.. Все это кухаркам приходилось избавлять от бренных останков пищи собственноручно. И вот, когда со всем уже бывало покончено, вода из корыт вылита, подносы с гигантскими сервизами составлены на тележки коридорным лакеям, чтобы те развезли их по законным шкафам и поставцам, кто-нибудь из младших слуг непременно приносил одну-единственную грязную чашку, аккуратно поставленную на угол прибранного Большого Парадного Стола, чью скатерть уже даже перевернули изнанкой кверху, чтобы пятна были не так заметны.
Вот уж тогда все кухарки и поварихи знали доподлинно: это он. Орден Одинокой Чашки.
-О да! – воскликнул Рютгер со смехом, когда сей скорбный рассказ был поведан ему во всей полноте. – Тут я и впрямь не могу не восхититься вашей прозорливостью, дамы! Однако не находите ли вы, что между оставлением грязной посуды и покушением на короля все-таки лежит некоторое расстояние?
Кухарки и поварихи запереглядывались, и вдруг одна из них твердо ответила:
-Ваше высочество, мы женщины простые и многого не понимаем. Но мы знаем точно: кто одной-единственной чашкой умудрился подгадить такой куче народа, от того и всему королевству и Его Величеству пощады не жди!
Пораженный такой глубиной государственной мудрости у простых служанок, Рютгер даже опустил от лица свой неизменный мак, и неизвестно, до каких еще высот демократии мог вознести этот момент всех участников сцены, как тут одна из дверей кухни – та, что вела вела в коридор к Парадной Столовой, – распахнулась. В кухню впорхнуло некое изящное кудрявое видение в камзоле цвета незрелых слив. Видение прижимало к носу надушенный платок и гадливо морщилось.
-Марофилл! – воскликнуло оно с видом хорошего знакомого, ибо то был виконт Нахмудилос, официально – один из глупейших придворных сплетников и вертопрахов, неофициально – один из ценнейших рютгеровых осведомителей. – А я вас ищу, ищу! Представляете, этот мужлан, Аристайл Подгарский, приволок во дворец некое лесное диво, и клянется и божится, что с его помощью поймает покушенцев на Его Величество за пять минут. Да пойдемте же, герцог, такое нельзя пропустить!
"Да, – подумал Рютгер, покидая кухню, – это был ложный след. Но в любом деле ложных следов хватает".
Глава 16. Попытка N3.
Мужчина не стыдится ничего. Но есть некоторые вещи, которых мужчина стыдится.
Личный кодекс Матиаса Бартока.
Несмотря на отсутствие герцога, уехавшего разбираться с покушением в королевском дворце, особняк Марофиллов бурлил и кипел в тревожном предчувствии праздника. Коридоры еще с вечера убрали самыми роскошными гирляндами, какие только сумели найти, ковровые дорожки тщательно вымели и выбили, с фамильных портретов сняли паутину (на иных она накапливалась десятилетиями, и старые лакеи даже водили друг друга восхищаться природными наслоениями), а доспехи почистили от ржавчины, несмотря на вооруженное сопротивление.
Подготовка к празднику всколыхнула такие уголки особняка, о которых не подозревали даже дворецкий и экономка – кузина Летиция была очень дотошной особой. В этом году, освободившись, наконец, от полного десятилетнего траура по мужу, она развернулась вовсю.
Ну, раз уж зашла об этом речь, необходимо, рассказать побольше о кузинах Дома Марофиллов, хотя они и не заслуживают мировой известности. Однако деваться некуда.
Как уже было сказано, насчитывалось их ровно восемь человек. Все они были хороши собой, что, собственно, и позволило в свое время девочкам из обедневших и голодных дворянских семей захомутать каких-никаких, а родичей герцога; у каждой имелся ребенок, а то и двое, и куча различных бабушек-тетушек, которых распихали по многочисленным комнатам особняка. Таким образом, весь огромный дом оказался разбит на восемь враждующих территорий, который заключали между собой блоки и альянсы. Полностью едины все кузины были только в своем желании избавиться от центра – то есть каким-нибудь образом освободить покои над Главным Залом, где рядом обитали Рютгер, Томас и Лаура Марофилл. То, что покои Томаса и так пустовали большую часть времени, ибо любую свободную минутку он старался посвящать своей ненаглядной Кирхен и детям, их, разумеется, не устраивало. Каждая рассчитывала, что в случае некоего счастливого несчастного случая именно ее сына Регент признает следующим герцогом, и принимали всяческие меры, чтобы данный случай не замедлил воспоследовать.
Звали кузин Патриция, Лукреция, Летиция, Алиция, Филиция, Милиция, Петиция и Убитьсямне, что само себе уже дает некоторое представление об их характерах.
Так вот, по нашему мнению, совершенно излишне уточнять, что всякая из кузин смыслом своей жизни почитала подстраивать всем остальным различные пакости, мелкие и не очень. День Рождения Летиции стал только поводом усилить эти приготовления, которые могли варьироваться от тайного приказа слугам заменить новые чистые шторки в комнате для гостей на старые и пыльные, до яда, с милой улыбкой подсыпанного в чей-нибудь фужер.
Ничего удивительного не было в том, что Рютгер Марофилл старался сбежать из этого бурлящего гадюшника в привычное болото дворцовых интриг; и ничего удивительного, что Матиас Барток, сунувшись в особняк Марофиллов, хотя и подготовленный на сей раз, но не к тому, к чему следовало бы, столкнулся с совершенно неожиданными трудностями.
Но покончим с лирическим отступлением и вернемся к нашему рассказу.
Итак, Матиас Барток подготовился замечательно. Предпринятая им маскировка была столь же неожиданной, сколь и безупречной. Опытный мститель не без оснований надеялся, что на сей раз дух-хранитель Марофиллов не встанет у него на пути.
Дело в том, что Марофилл додумался прикинуться приготовленным специально для данного торжества тортом. Это было не просто: Летиция Марофилл, опасаясь козней всех прочих сестер, предприняла колоссальные меры предосторожности. Торт пекли в особо доверенной и проверенной пекарне особо проверенные повара; каждый ингридиент на каждой стадии готовки пробовали особо доверенные люди, после чего немедленно докладывали Летиции о результатах – если оставались живы. Торт должен был стать кульминацией всего празднества: он представлял собой грандиозное сооружение из бисквитных коржей, вафель, крема, взбитых сливок, ягодного сиропа, кусочков фруктов и кофейных зерен, плюс многого другого, опознанию не поддающегося, но, без сомнения, стоившего несметных денег заказчикам. Иными словами, торт являлся достойным порождением больной фантазии доведенного Летицией до белого каления шеф-повара.
Разумеется, Матиас не мог бы просто так влезть внутрь всего этого, да еще и сделать так, чтобы никто не заметил его демарша. Нет, партикуляристу пришлось, лежа на балке под потолком и вдыхая специфические кондитерские ароматы, наблюдать все этапы приготовления рекомого пищевого продукта. Все это нужно было для того, чтобы потом, с помощью магии, уверенно создать копию оного.
К сожалению, не все, сотворенное человеческим разумом, поддается сносному магическому копированию. Именно поэтому Матиасу понадобилось покупать украшения для верхушки торта: отчего-то его искусство упорно отказывалось создавать ангелочков. Причиной, по мнению Матиаса, могло оказаться то что Одинокие Деревья – источник его магии – просто, как все деревья, недолюбливали пернатых.
Так или иначе, в результате всех его усилий Матиасу удалось создать сносное подобие торта и даже украсить его, как полагается. Дело оставалось за малым: для начала каким-то образом похитить настоящий торт, а потом еще и умудриться проникнуть в особняк с фальшивкой.
Такие пустяки, как внешняя невыполнимость плана, Матиаса Бартока никогда не тревожили. Если что-то должно быть сделано, считал он, он это сделает, и никак иначе. Количество людей, которых надо запугать и подкупить, чтобы добиться желаемого, Матиаса нисколько не смутило – он просто принял его к сведению. И погрузился в раздумья.
После нескольких часов медитаций на различных крышах города Матиас пришел к самому простому, хотя отнюдь и не оригинальному решению.
Итак, в нужный день – то есть, собственно, в День Рождения Летиции Марофилл, канун приема у Принцессы, – та самая совсекретная булочная выслала торт на празднество. По дороге карету, вынужденную пересекать городской парк, перехватил неизвестно откуда там взявшийся медведь и, не обращая внимания на сопровождающих карету поваров спецназначения, усиленно обстреливающих зверя действенными заклинаниями "Превед", сожрал произведение кондитерского искусства. Случившихся рядом прохожих и мам с детишками происшествие не очень удивило: в Варроне еще и не такое случалось.
Тем временем в задние ворота особняка Марофиллов постучал один из фантомных поваров, сопровождавших подложный торт Матиаса.
Постучав, фантом тут же растаял в воздухе, как и его коллеги, ибо их миссия была выполнена. Выглянувший из ворот второй помощник старшего дворецкого уже не застал рядом с тортом ни единой живой души.
Подивившись быстроте и ненавязчивости обслуживания – обычно посыльные еще довольно долго отирались вокруг клиента в надежде сорвать чаевые, – лакей вкатил тележку в коридор и поставил ее до поры до времени в специальную нишу, сам же отлучился по неотложным делам.
Матиас Барток остался один и начал морально приготовляться к скорому осуществлению своей долгожданной мести. Он уже предвкушал, как упьется кровью Марофиллов, как будет живьем вырезать левые желудочки из их поганых сердец, как будет глух к стонам и мольбам... Воображение Матиаса увело его довольно далеко и, когда духовная подготовка древесного мага была завершена в должной мере, так, чтобы не стыдно приступить к собственно мести, он вдруг почувствовал, что его грызут... Нет, не сомнения – в самом деле грызут!
Надо сказать, что Матиас не просто поместил себя внутрь торта – такой трюк был бы весьма тяжело осуществим по причине причудливой форме упомянутого изделия, да и оставалось неясным, купился ли бы дух-хранитель на столь примитивную маскировку. Нет, Матиас ценой невероятных усилий превратил в торт самого себя. Конечно, пришлось добавить несколько ключевых ингредиентов, таких, как молоко, но, в целом, Матиас решил, что получилось недурно. И вот, пожалуйста – теперь его нагло ели!
Торопливым усилием воли Матиас отрастил на поверхности торта некое подобие глаз и пришел в ужас, насколько столь яркое описание вообще возможно применить к испытываемым Бартоком эмоциям. Это не он упивался кровью Марофиллов – это стайка юных Марофиллов упивалась его кровью, голыми руками отрывая от торта куски сливочного крема!
Матиасу неоткуда было знать, что это кузина Петиция, давняя ненавистница кузины Летиции, подговорила своих детей и детей еще трех кузин – своих союзниц – найти и уничтожить ресурсы противника. Сожрать именинный торт, другими словами. А не сожрать, так хоть понадкусывать или как иначе лишить товарного вида.
Матиас пришел в омерзение, трудно описуемое словами. Первым его порывом было терпеть – некоторое количество массы он мог потерять и без ущерба для себя. С каждой секундой, однако, такая стратегия казалась ему все менее привлекательной.
Однако когда один из маленьких бесенят с возгласом искренней радости произнес: "Смотрите! А тут слой желе!" – Матиас не выдержал. Испустив душераздирающий вопль, сравнимый разве только с треском ломающейся в грозовую ночь сосны, он превратился обратно и, как был, в разодранном камзоле, без куска плаща, в сапогах без подметок и с несколькими кровоточащими ранами на теле, бросился куда глаза глядят.
Случилось так, что избранное им направление увело его прочь от выхода. На отчаянной скорости, периодически сталкиваясь со слугами, Матиас петлял по коридорам, которые свивались и развивались на манер лабиринта.
Вот так же, абсолютно ничего не соображая, Матиас вылетел в Главный Зал, где за большим столом уже собралось все семейство, за исключением его главы, ибо Рютгер Марофилл в это время как раз разбирался в королевском дворце с находкой сэра Аристайла.
Все они с искренним недоумением уставились на Матиаса. Торт должен был стать гвоздем праздника и основной изюминкой вечера; что ж, можно с уверенностью сказать, что в этом качестве, если ни в каком другом, Матиас его заменил.
Немалую роль в этом сыграло то, что Матиас, оказавшись в балльном зале в разгар всеобщего пиршества, сумел вернуть себе самообладание и, собравшись с мыслями, стремительно заставил столы пустить корни – не только в пол, но и в сидящих за ними гостей. В силу исключительных обстоятельств наш мститель решил плюнуть на хирургическую точность и аккуратность, понадеявшись, что он как-нибудь выковыряет левые желудочки даже из того, что после такого останется. Конечно, мясо уже будет остывшее, не теплое, а это не совсем то, но всегда приходится чем-то жертвовать.
