355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Валерий Иващенко » Горький пепел победы » Текст книги (страница 15)
Горький пепел победы
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 14:53

Текст книги "Горький пепел победы"


Автор книги: Валерий Иващенко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

Часть шестая

– Командир, когда устал, само собой надо медленнее, но и шажки помельче, – надсадный голос Чайки едва пробивается сквозь бухающую в виски багровую пелену. – А когда силы есть – тогда да, ноги циркулем и ломиться через эти бугры как лось.

Хорошая девка эта Чайка. Укутанная маскировочными лохмотушками снайперка кажется продолжением её не только руки, но и глаза. И когда птичка эта, выкормыш из гнезда вроде бы и не существующего десантно-диверсионного училища, начинает петь – враги что-то резко и неумолимо начинают уменьшаться в числе.

Мы отдыхаем. Этот марш-бросок сквозь дюны доконал бы даже неутомимого лося. Песочек и камушки хрен с ним, здоровым мужикам и одной девахе не в убыток. А вот остатки укреплений недавно взорванных дотов уже куда хуже – в этих обломках серого бетона с торчащими из них огрызками ржавых арматурин ногу сломать проще простого. Только, самое паскудное не это. Куда-то в этот район ночью саданули хорошим залпом реактивных снарядов. И что-то я не слышал, чтобы здорово рвануло.

Если ракеты просто не сработали – во что я упрямо не верю – тогда нам по барабану. А вот если из-под лопнувших обтекателей сюда насыпалось полтонны самовзводящихся противопехотных мин с длинными усиками датчиков – наше дело "пиши пропал". Потому что стоит лишь чуть потревожить такого таракана… хорошо если прямо на небе окажешься. А то как пить дать ногу оторвёт, и твоим же товарищам придётся терзаться, глядеть тебе на прощание в глаза, прежде чем из милосердия нажать на спуск.

Чайка уже перекатилась на брюхо. Поелозила, чуть вжимаясь в щебёнку прикрытой броником наверняка просто отпадной грудью, и теперь высматривает что-то в прицел. Даже очки-хамелеоны капельками не сняла. Форс держит, стервочка – или боевиков дешёвых насмотрелась?

– Хорошая ты девчонка, Чайка… но дура.

– Эт-т почему же? – мастер-сержант чуть смещает снайперку и опять высматривает что-то в хаосе камня и теней.

Неожиданно за меня вступается Лёха. Здоровый малый, обвешанный оружием и амуницией словно новогодняя ёлка, он сейчас лежит на спине под прикрытием здорового валуна и с выражением неописуемого блаженства смотрит в плывущее почти над головами хмурое небо.

– А потому что командир всегда прав, Чайка. Забыла, штоль?

Он проворно словно барсук пересовывается набок, судорожно извивается – чтобы не маячить над макушкой валуна и не сообщать всей округе о своём неуёмном существовании – и начинает уплотнять магазины. Выщёлкивает патроны из почти опустевших, набивает их до упора в три выбранных им после тщательного осмотра. А пустые складывает стопкой, и по мере того как она растёт, типично рязанская и весьма грязная физиономия Лёхи принимает озабоченное выражение.

– Три полных рожка и ещё один на хорошую очередь… – сообщает он неутешительный итог.

Чайке проще – её снайперка не такая прожорливая. А учитывая то, что хозяйка бережёт и ласкает её подобно любовнику (тут я против воли начинаю ревновать к этой железке), винтовка не подведёт. Один выстрел – один труп, и до этого времени мастер-сержант работала словно гвозди в супостатов вколачивала. А так – ноги от ушей и прочий комплект в ассортименте. Век бы бежал следом за такой, хоть бы и с полной боевой выкладкой, и любовался бы на перекатывающуюся под комбезом попу…

– Не учи учёного, Чайка. Бегать я поучу и тебя, и тех кто тебя учил. Знаю, что так легче – но я недавно после ранения, надо нагрузочек побольше, чтоб силы быстрее восстановились, – я прицениваюсь к часам, неутомимо сжирающим стрелкой скупо отведенное на отдых время.

Снайперша бросает в мою сторону быстрый взгляд искоса, и в нём сквозит уважение. Соображает пташка, где примерно в то время жара стояла. Настолько жарко, что нас там вроде бы и вовсе не было – боже упаси! Нейтральные и насквозь запретные для нас места, и о том боялись шептаться даже за углами в штабе. Но судя по грудам трупов, кто-то весьма умелый там всё-таки побывал, и не просто загорал на солнышке с пивом.

– А кстати, командир, откуда ты взялся? – Гоблин со своей шайтан-трубой и "береттой" тоже затеял ревизию оставшихся боеприпасов. – Последний транспортюга ушёл ещё вчера, а вертушек на эту операцию вроде не давали.

Его гранатомёт привычно топорщится над плечом, отчего парень выглядит каким-то нескладным и вечно чумазым от копоти. Потому-то Миху довольно быстро переименовали в Гоблина. Да и жару он умел давать супостатам так, что прозвище оказывалось весьма и весьма уважительным. Как пошепчет что-то над своей ракетой, а потом ка-ак шарахнет! И что характерно, почти всегда попадает – вот тут уж впору во всякую мистику с чертовщиной поверить…

Да. Безнадёга, как говорится. Остатки группы-пять уже занесены в штабе чьей-то бестрепетной рукой в графу "запланированные потери". Операция завершена. Транспорты ушли, а вместе с ними и нацелившие рыла своих башенок мутно-серые боевые корабли. На этом богом забытом берегу остались только стреляные гильзы, взорванный объект N. И трупы – сотни измятых трупов в как-то нелепо и игрушечно застывших корявых позах… А ещё затаившиеся в дюнах двое парней и девчонка, которых мне кровь-из-носу надо отсюда вытащить…

Миха вроде бы беззаботно балагурил ещё что-то, протирая тряпицей три оставшиеся ракеты для своего "Карла-Густава". Но краем глаза я-то вижу – между его правой ладонью и рукоятью вроде бы невзначай передвинутой вперёд "беретты" и пространство чистое, да и расстояние небольшое.

– Откуда я, не спрашивайте – всё равно не поверите. Меня послали вывести отсюда остатки застрявшей группы-пять, и я намерен приказ выполнить. Даже если мне придётся всех вас, сосунков зелёных, оглушить и тащить на закорках, – мой голос звучит скучновато и как-то даже буднично.

И не давая больше времени на ненужные сейчас размышления, интересуюсь у Чайки:

– Ну что там высмотрела, востроглазая?

Мастер-сержант показывает направление.

– Двое с пулемётом.

Я выглядываю в расщелину меж поросшим тусклой зеленью валуном да грязно-серой глыбой взорванного бетона, и некоторое время вдумчиво всматриваюсь в весьма унылый и немного приевшийся пейзаж.

– Ещё один, прямо по курсу.

Чайка недоверчиво косится в мою сторону, а затем снова приникает к прицелу и водит стволом.

– Не вижу.

Я вздыхаю, краем глаза отметив, что отдых наш подходит к концу.

– Убери ту трубу и смотри ближе. Старая сосна с обломанной макушкой.

Через несколько секунд доносится тихое чертыхание снайперши.

– Хорошо засел, паразит. На этой тропочке он положил бы нас как курят.

Снова взгляд в щель, и снова я командую ей:

– Дистанция эдак двести пятьдесят? Нацепи глушак, попробуй достать по-тихому.

Странно видеть скептическое выражение на этой чумазой и всё равно какой-то породистой мордашке. Снайперша нехотя и молча кивает, а ладонь её уже навинчивает на срез ствола длинный цилиндр. Затем она приникает к тому, что я так невежливо назвал трубой. "Двести сорок пять" – шепчут её губы, но по большому счёту Чайка обижена. Она сосредоточенно молчит – для стрельбы с глушителем двести сорок пять это уже чересчур. А ведь, чирикнуть надо только один раз.

Лёха и Гоблин насторожились, и на всякий случай уже заняли позицию слева. На их грязных физиономиях нарисована нешуточная озабоченность, а стволы в руках парней уже готовы предъявить миру вовсе не мирные аргументы.

Чайка придирчиво осматривает блестящий патрон, словно надеясь что-то там обнаружить. Затем мимолётно чмокает остроконечную посланницу смерти – и ловкими пальчиками досылает в патронник.

Меня бы так хоть раз поцеловала, стервочка… однако, похоже, остроглазая мастер-сержант таки углядела шевеление моих губ и всё по ним прочла. Потому что снисходительно усмехается и приникает к прицелу. Миг-другой тянутся невыносимо долго, и лишь потом раздаётся сухой и какой-то несерьёзный хлопок, который ты чёрт разберёшь откуда прозвучал в этой мешанине дюн и камней.

– Есть, субчик, – потрескавшиеся и обветренные, но от этого ничуть не потерявшие своей прелести губки кривятся в подобии улыбки.

И мы легонько расслабляемся. Самую малость – потому что я бросаю через плечо "за мной, и тихо", а потом ужиком, по-пластунски ползу в нужном мне направлении. Маршрут уже проложен. Огненной извилистой линией он горит в моей голове, и я смог бы пробраться по нём даже ночью. Всё что надо, высмотрено, всё что возможно учтено.

Даже вот это.

– Гоблин, щипцы и ко мне. Лёха, посматривай сзади…

Путь преграждает тонкий, едва заметный усик затаившейся чуть в сторонке мины. Сконцентрированная смерть тускло поблёскивает на хмуром свету, словно досадует – но ничегошеньки сделать пока что не может. И мы вдвоём с Михой, потея от напряжения, возимся с этой подлой штуковиной. Добро бы что хорошее придумали – а то эдакую пакость. Наконец Гоблин с тихим шорохом отодвигает в сторонку тончайшую проволоку.

И кивает.

Мы ползём дальше, по длинной дуге подбираясь сзади к затаившимся пулемётчикам. Наконец, когда подобрались куда ближе, нежели дозволено не то чтобы здравым смыслом, но даже и правилами приличия, я делаю Лёхе понятный жест.

Груда оружия перекочёвывает к опять превратившемуся в Гоблина Михе. Кое-что перепадает и Чайке, и деваха немного развлекается, рассматривая не имеющие маркировок стволы. А мы с Лёхой, вооружённые одними только клинками, с удвоенной осторожностью ползём дальше…

– Да ну их, – Чайка бесцеремонно выкидывает из импровизированного окопа оба трупа. – Всё равно без документов и даже особых примет.

Впрочем, кое-что на нашу долю всё же перепало. Ну, лёгкий пулемёт не в счёт, патронов к нему всё равно кот наплакал. А вот энное количество консервов в саморазогревающихся упаковках это совсем другое дело. Да ещё кофе в здоровенном, ребристо-маскировочного облика термосе.

– Скорее всего, янкесы были. Или британцы – у них со снабжением всегда клёво, – Миха со вполне похвальной предусмотрительностью приканчивает вторую банку пайка, а затем с блаженным и счастливым вздохом растягивается на откосе и почёсывает себя где-то под броником.

Окопчик представляет собою воронку от упавшей сюда хорошей дуры, немного облагороженную затем прежними обитателями. "Дюймов восемь, пожалуй" – лениво думаю я с чашкой кофе в руках – "Что ж, пора?"

– А теперь слушайте сюда, парни, – роняю я в сытую полудрёму, потому что Чайка уже поклевала доставшуюся долю, а теперь придирчиво и недоверчиво осматривает окрестности в свою трубу.

Мне не хочется этого разговора, одно только ожидание его меня тяготит. А всё же, он необходим. Потому я наугад подбираю из мусора блестящую красно-золотистую гильзу и бросаю её Михе.

– Записки Шерлока Холмса читал? А ну-ка, Гоблин, блесни эрудицией и интуицией.

Парень недоверчиво щурится на меня, а потом всё же опускает взгляд к кусочку металла в пальцах.

– Семь-шестьдесят-две на пятьдесят-четыре, под классический винтарь Мосина или пулемёт, – он в сомнении морщит нос, и тут до Гоблина доходит. – Э, да она ж медная – таких уже лет с полсотни не выпускают! И совсем новенькая…

Лёха от удивления открывает глаза и принимает сидячее положение. Его грязная ладонь и себе загребает пригоршню мусора и начинает скептически выбирать оттуда гильзы. Он озадаченно цокает над такой же как у Михи, а потом вытаскивает из кучки одну покороче. Рассматривает её, принюхивается, и глаза его откровенно лезут на лоб.

– Гоблин, ты погляди – медная, от парабеллума – но прикус не пистолетный, – кургузая гильзочка щелчком переправляется к Михе.

Один только взгляд на донышко, и теперь изумляется тот.

– Ну, теоретически даже УЗИ может быть… – нерешительно заявляет он.

– Нет, ну ни ума, ни фантазии. Мальчики, а вы слышали утром эдакую заполошную стрельбу на той горушке, которую командир нас десятой дорогой обвёл? – Чайка презрительно сплёвывает. – Медленно стукотело так, и чуть вроде как деревянно. И шепчет мне сердечко, что не зря мы от неё подальше держались.

Лёха ещё не верит.

– Да откуда тут шмайсерам взяться, вы чё – охерели?

Я встреваю в разговор всем авторитетом командира и чуть более старшим возрастом.

– Ну, шмайсер не шмайсер, а какой-то из тогдашних машинен-пистолей точно, – затем бесцеремонно беру Лёху за ухо и поворачиваю грязным лицом вниз по склону. – А всмотрись-ка в покойников, голубь ты мой. Как возможно, чтоб янкесовские зелёные береты или парашютисты Её Величества хлестались с ягдкомандой вермахта? Сколько лет меж эпохами?

На славянской физиономии парня даже сквозь грязь проступает удивление, постепенно сменяющееся задумчивостью.

– И в самом деле, командир. Я чё-то сразу как-то не въехал.

На удивление, Гоблин реагирует куда спокойнее. Гильза ещё пару раз подпрыгивает на его ладони, прежде чем он озвучивает так и вспыхнувший в глазах интерес.

– Это что ж тут, вроде Зоны что-то? Как у Стругацких в их Пикнике? Я с самого начала замечал жуткие непонятки, а теперь и вовсе такое…

Я невесело киваю.

– Типа того, хлопцы. Переходная зона… да и чёрт с ней, пусть яйцеголовые разбираются, им по должности положено. А мне приказано всех по своим мирам развести. Вас к себе домой, Чайку в другое место.

– А… – Лёха всё ещё сомневается.

– Чайка, покажи им, – я отворачиваюсь и делаю вид, что ковыряюсь с картой да компасом.

Будто мне делать больше нечего. Я и так знаю, что деваха сейчас предъявит из донельзя пыльных и потому сейчас с трудом золотистых волос своё слегка заострённое сверху ушко. А затем, едва лапки у парней дёрнутся, чтоб своими пальцами потрогать такое диво, Чайка снимет очки. И строго-строго посмотрит на людей своими дивными, чуть раскосыми зелёными глазами без зрачков.

– Миха, разрази меня гром – это же натуральная эльфа! – голос Лёхи едва слышен в благоговейном придыхании.

Гоблин отзывается через некоторое время смущённым смешком.

– А я-то никак в толк не мог взять – откуда тут такая отпадная девонька, да ещё и стреляет куда там олимпийским чемпионам… выходит, Толкиен таки что-то знал?

Последний вопрос уже ко мне, и я молча киваю. Профессор не просто знал, он даже… но о том стоит помолчать. Иным тайнам, право, лучше таковыми и оставаться. К тому же…

– Вот и подумайте, два парня и одна… гм-м, девонька – какие неприятности начнут проистекать, если вы свернёте с этого перекрёстка куда-нибудь не за тот угол да попадёте туда, где от одного вашего появления вся история кувырком полетит?

На все три физиономии выплывает молчаливое согласие. Уж эти соображают, не зря спецназом кличут, хоть и в разных мирах… и не давая времени на слишком уж многие раздумья – а то ведь и впрямь крыша поедет – я поднимаюсь на гудящие от усталости ноги.

– Так, а теперь слушать сюда. Если хотите попасть домой – приказы выполнять беспрекословно… И ничему не удивляться – это я запрещаю строго-настрого.

В посёлок за дюной, заросшей редким лесом словно щетиной, мы входим не совсем классическим ордером. Впереди Чайка сторожко поводит длинным стволом своей укутанной снайперки, по бокам её прикрываем мы с Лёхой и автоматами, а позади нас гранатомёт на плече Гоблина готов забросать кого-нибудь тяжёлыми и горячими подарками.

Да и какой посёлок – так, курам на смех. Полтора десятка потемневших от времени добротных домов, небольшие чистенькие цветники-палисады перед ними. Хмурые, но в общем спокойные лица из окон и приоткрытых дверей. Никаких заборов, столь привычных русскому глазу, лишь перед кирхой низенькая оградка из вкопанных в землю якорей и стволов старинных пушек.

Задрав голову, я смотрю на жутко непривычное, страшноватое и красивое одновременно здание. Высокая островерхая крыша царапает вечно хмурое небо, и с неё на меня азартно скалятся искусно вырезанные драконы и гарпии, русалки и прочая нечисть всех мастей и видов. Бог мой, где-нибудь в российской глубинке такое диво непременно спалили бы под какой-нибудь праздник – а тут на тебе, третий век стоит, и хоть бы хны.

– Бабка, немцы в деревне есть? Или ты по-нашенски не шпрехаешь? – Лёха уже вошёл в роль и теперь развлекается. Мальчишка, блин… впрочем, нет – проулок и перекрёсток держит чётко под прицелом.

– Nei, sЬnnike! Den sidste af dem er nu dЬd og borte, sЕ lad mig vФre i fred!

– Нет сынок, последний из них теперь сгинул. Так что – оставь меня в покое! – мимолётной скороговоркой переводит Чайка. И, сжалившись над нашими физиономиями, снисходительно роняет. – Датский.

Бабуля выглядит не дай боже – пронзительный и немного страшный взгляд, коим славились старые Рублёвские иконы. Но одета чистенько и опрятно, всё-таки благополучная Европа это не просторы нашей необъятной. Стоп – одёргиваю себя – с каких это пор "нашей"? Однако слежу за указующими и словно выцветшими глазами старушенции. А-а, чтоб вас всех Падший побрал!

По его лицу ползает жирная чёрная муха. Нагло и невозмутимо, деловитая насекомая исследует будущий плацдарм для потомства. Немного укоризненный взгляд застывших блекло-голубых глаз слегка перекошен набок – ну оно и понятно, в петле ещё и не так скочевряжишься… под толстой веткой еле заметно покачивается толстенький коротышка в знакомой униформе. В брюхо, выпирающее через ремень с приметной пряжкой "Готт мит унс" зачем-то воткнут длинный армейский штык – так, что кончик выглядывает из спины.

Однако я не могу отделаться от ощущения нелепости – в довершение всех несуразиц, на голове то ли повешенного, то ли заколотого как боров вояки красуется кайзеровский шлем. Да-да, тот самый, с копейным навершием на макушке и аляповатыми украшениями. Вдобавок, он начищен до солнечного сияния, отчего впечатление только усиливается.

– Сюр какой-то, – Чайка пожимает камуфляжными плечиками. – Бред.

Затем плавным быстрым движением вскидывает к плечу свою снайперку, миг-другой всматривается куда-то вбок, а затем куда медленнее опускает. Нет – показывает едва заметное движение головы.

Больше всего я жалею, что у меня с собой нет фотоаппарата. Да хоть бы мыльницу какую позорную! А лучше всего, художника толкового…

Лёха и Гоблин тоже замечают эту так и просящуюся быть увековеченной картину, понимающе переглядываются. Эстеты, мать вашу… впрочем, зрелище эдакой белокурой и длинноногой эльфийской бестии в камуфляже да со снайперкой в руках, на фоне деревянной, мрачноватой и чуть ли не средневековой скандинавской кирхи, воистину прекрасно – хотя красота эта доходит не сразу.

– А тихо-то здесь как, – замечает Гоблин и тут же испуганно умолкает.

Моё ухо тоже различает доносящееся с околицы дребезжание. Однако сознание упрямо отказывается признать этот с детства знакомый звук. Ну не может быть этого сейчас и здесь – попросту невозможно!

Однако я демонстративно ставлю автомат на предохранитель, и даже забрасываю ремень на плечо.

– Это наш, – едва успеваю выговорить я, как из-за угла с гулом вылетает то самое.

Ярко-красный с жёлтой полосой лупоглазый трамвай лихо выруливает из переулка. Словно видение из далёкого детства, нелепый и совсем лишний тут вагон азартно делает круг вокруг нас и останавливается лишь напротив кирхи.

– Конечная! – громко и звонко объявляет сидящая в кабине пухленькая негритянка.

Её улыбающееся лицо лоснится от честного трудового пота. Ещё бы – на джинсовой безрукавке вагоновожатой сплошным слоем навешано несколько сотен значков, так что одежда превратилась в некое подобие тяжёлого бронежилета. Пассажиры – а их не так уж и много – с шумом и радостным щебетанием вываливаются из салона. Бальзаковского возраста дамочка в костюме от Шанель и с крашеным в нежно-фиолетовое "ирокезом", две без умолку трещащие белобрысые девчонки в ярко-кислотных курточках. Последним степенно выходит чинный старичок в смокинге да с овцой на поводочке, и чёрная мордочка животины потешно бекает из белой кучерявой шубки.

– Ну, вы едете или нет? – негритянка тоже высунулась в переднюю дверь и теперь с улыбкой рассматривает нас.

– Нам бы по шестому маршруту, – скромно сообщаю я, и эта словно начищенная ваксой тётка таращится в ответ уважительно и немного испуганно. – Только с монетами у нас, сами понимаете…

– Попробовала бы я вас не взять, – ворчит негритянка, а затем вздыхает. – Ладно, шпалер подарите вместо оплаты?

– Да пригоршню патронов впридачу, – громко заверяю я, и смутно знакомым пинком под зад гостеприимно приглашаю Чайку к посещению диковинного средства передвижения.

– Слушай, эта чернышка мне не снится? Неужто и правда такие бывают? – как ни в чём ни бывало шепчет мне эльфка, когда я определяю ей место возле кабины, где негритянка уже деловито устанавливает в окошке большую табличку с цифрой 9.

– Переверни, бестолочь, – беззлобно ворчу я, и девятка лёгким движением чёрной руки превращается в шестёрку. И только тогда я отдаю негритянке запрошенную за проезд беретту, и все к ней патроны. – А ты, остроухая, поглядывай в переднюю четверть… но без команды не стреляй.

Гоблин сообразил сразу, и комфортно устраивается на заднем ряду, придерживая на коленях свой заряженный смертоносным подарком агрегат. Дура ещё та, между прочим – но и стреляет дай боже. Лёха с шальным и чуть безумным от счастья взглядом уже обосновался в середине салона и выложил на сиденье рядом с собой три магазина. А я последний раз осматриваюсь по сторонам, киваю в ответ взгляду негритянки в зеркало, и мы трогаемся.

Со вполне знакомыми и даже привычными дребезжанием и тряской трамвай весело мчится меж сумрачных елей, и отчего-то мне кажется, что они неодобрительно смотрят вослед нам. Вон, из-под мохнатой древесной лапы на нас таращится такая мерзкая харя, что не приведи боги. Тьфу на тебя! Сгинь, нечисть! И рожа нехотя гасит уже разгоревшееся было сияние лазерных глаз, скрывается неохотно за едва качнувшейся веткой.

Всё же, я внимаю этому безмолвному предупреждению и делаю негритоске жест – помедленнее. Но когда мы тихонько словно на цыпочках прокрадываемся через какой-то полуразрушенный и пустынный городок, сквозь стену позади нас с рёвом и грохотом на улицу выезжает приземистый и весь покрытый маскировочными разводами танк со сдвоенным чёрно-белым крестом на броне.

Вагоновожатая с испугу жмёт на все педали, и трамвай нехотя набирает ход. А я делаю характерный жест ладонью – Миха тут же шустро меняет ракету на бронебойную. Железная махина позади рычит, хрипло дерёт скользкую булыжную мостовую широкими гусеницами, однако развернуться не успевает. Попросту нет у танка никаких шансов против Гоблина. Удар ноги, заднее стекло выпадает целиком.

Почти одновременно, с хлопком и душераздирающим шипением, из шайтан-трубы вылетает огненная плюха, чтобы через секунду расцвести на броне ярким цветком. Как-то даже несерьёзно выглядит… однако здоровенный зверь мгновенно замирает, словно подрубленный картечью кабан. И уже когда мы лихо пролетаем через площадь, где в фонтане облупленные и выщербленные пулями амурчики равнодушно брызгают струйками воды, из люков подбитого танка начинают сочиться струйки дыма.

На окраине мы отбиваем атаку каких-то здоровенных, с корову величиной тараканов, и даже негритянка неплохо отстреливается из дареной беретты от лезущих к ней в кабину бестий.

– Куда прёте, паразиты! А платить кто будет?

Кто б мог подумать, как же эти твари воняют! Но мы уже минуем последние дома, и на остановке у неуместно-голубенького павильончика в салон вваливается разноголосая толпа худосочных то ли китайцев, то ли и вовсе вьетнамцев в их соломенных шляпках конусом. Негритянка азартно спорит о чём-то с одним дедком, дёргает его за жидкую бородёнку и таки вытрясает из сконфуженного старика положенную монету.

Азиаты не обращают на нас особого внимания. Лишь скорбно поджимают губы, воспринимая как неизбежное зло – и разноцветной стайкой рассаживаются по салону.

Снова городишко, на этот раз поцелее прежнего, и вот тут-то происходит именно то, чего я боялся куда больше мин и даже выползшего невесть из какой преисподней фашистского танка.

– Духи! – внезапно орёт побледневший Лёха.

Он судорожно скармливает калашу последний магазин и высаживает локтем боковое стекло. А на той стороне улицы чинная парочка работяг в робах тащит на плече водопроводную трубу с блестящим краном, а бородатый то ли бригадир, то ли чёрт его не пойми кто указывает куда-то в нашу сторону рукой с зажатой в ней большой и похожей на гранату зелёной рулеткой.

Ствол лёхиного автомата безошибочно-плавно взмывает к своей цели, словно в замедленном кино. Однако и я уже готов – в падении с подсечкой подбиваю парня под колено да заваливаюсь поверх него меж рядов сидений.

– Снайпер, два выстрела! – ору я, но обернувшаяся мастер-сержант прекрасно замечает, как я незаметно подмигиваю глазом.

В практически замкнутом пространстве трамвая издаваемые этой длинноствольной дурой звуки бабахают не хуже дивизионной пушки. Раз, второй, а затем я поднимаю с пола парня, которого заботливо, как наседка, укрывал от кое-чего пострашнеее пуль и осколков.

И всё же, поздно – в глазах Лёхи отчётливо пляшет белочка. Самая натуральная белочка, которую на гражданке называют шизой и прочими малоприятными словечками. Однако, я упрямо пытаюсь прорваться.

– Встать, боец! Молчать! – от моего вполне унтер-офицерского рёва трусливо дребезжат оставшиеся стёкла, а пассажиры страдальчески зажимают уши.

– Почему не указал цели гранатомётчику и снайперу? Ты где учился, мать твою? Хочешь подставить своих? – я продолжаю орать и давить, давить на психику, не давая испуганно замершей белочке завершить свой танец.

В глазах Лёхи постепенно разгорается осмысленное выражение, и белочка нехотя отступает, прячет злобно оскаленные зубки…

– Отвечать, боец! – как я сам не оглох, не знаю.

Но главное – чтобы он услышал. И парень вздрагивает, а выучка тут же услужливо вздёргивает его тело в стойку «смирно».

– Виноват, товарищ…

– Флаг-капитан Валлентайн, – снисходительно роняю я и становлюсь напротив проштрафившегося в эдакой импозантной позе проводящего экзекуцию эсэсовского офицера. Ноги на ширине плеч, руки за спину, осаночка арийской бестии и морду понаглее…

А солдат преданно смотрит в глаза, ест ими начальство. В свете мелькающих за окнами ртутных фонарей лицо его кажется мертвенно-белым. И я с трудом удерживаюсь, чтоб не переправить ему через взгляд хотя бы десяток пси. Парень должен выкарабкаться сам. Впрочем, три не помешает, и пусть потом адмирал гавкает на меня сколько ему влезет… А-а, Падший побери, ещё парочку… о, другое дело! Но хватит, пожалуй, а то я и сам с этим шестым трамваем отправлюсь в палату номер… соответственно.

– Товарищ флаг-капитан, – как ни в чём ни бывало, озабоченно спрашивает удручённый закончившейся накачкой Лёха. – Там же вроде трое духов было?

– Двое. Они гражданским прикрылись, оружие ему навесили – не встречал такого, что ли?

Всё. Лёха поверил. И теперь он мой. Мой! В смысле, на этом свете.

– Повоюешь с командирское, научишься такие ситуации просекать влёт, – внушительно роняет Чайка и отворачивается к своему сектору обзора.

Дальше мы едем без особых приключений. Китаёзы, или кто они там, со своими корзинками и разговорчиками хань-лань высыпаются на окраине шумного колхозного рынка. А потом… потом трамвай с усталым дребезгом выехал на мост через угрюмую голубовато-свинцовую реку, и посматривающий вперёд из выбитого окна Лёха восторженно вопит:

– Москва! Бля буду, Москва!

Ещё пару минут, и мы, грязные и усталые, вываливаемся наружу. А красота ведь, и мир – не ценят их гражданские. Асфальт умыт майскими дождями, девчонки в коротких платьях цокотят каблучками, а бульвар весь укрыт цветущей сиренью. Лёха с улыбкой провожает одну деваху взглядом, и в ответ в шалых от веселья глазах девчонки безошибочно можно прочесть номер мобильника.

Однако я уже утаскиваю группу в переулок, а то на этакую банду с прорвой всякого отнюдь не пацифистского железа в руках начинают уже и коситься. Дворами, вон к тому неприметному, утопающему в зелени особнячку со вроде бы и несуществующим штабом…

Я возникаю в "предбаннике" аки чёрт из коробочки, и двое хмурых часовых послушно затыкаются, наткнувшись взглядами на мой кулак. А левая рука моя вскидывается в сторону, и по команде:

– Группа-пять, строиться! – мои орлы и орлица послушно возникают в шеренгу.

– Полковник у себя?

Часовые откровенно ошалели от такого появления в святая святых режимного объекта, но послушно кивают. И я залихватски отдаю команду своим. Чеканя шаг так, что от зависти умерли бы отбывающие повинность на посту номер один ребятишки, мы всей шеренгой топаем вперёд, и портрет Паши Судоплатова со стены одобрительно смотрит нам вослед.

Сцена, когда мы, грязные, небритые и с бандитскими рожами сквозь бронированную дверь вламываемся в кабинет начальника отряда, описанию просто не поддаётся. В принципе. Отвисшие челюсти, вскинутые навстречу стволы – всё в ассортименте. И всё же, обошлось – вон, полкан уже обнимает Гоблина как родного сына. А Лёха лупит их обоих по спинам и орёт благим матом так, что безлико-служебная люстра на потолке отзывается тоненьким звоном.

– Ладно, полковник, получил своих архаровцев обратно? Плесни им грамм по двести – и уж вестимо, не минералки. А нам с Чайкой ещё надо к особистам завернуть.

Все настолько ошарашены вернувшимися с того света двумя парнями, что даже не успевают или попросту забывают поинтересоваться – а кто же мы такие, и вообще, и в частности. Потому мы с эльфкой быстренько вываливаемся в коридор и тут же уходим в боковое, очень кстати полутёмное ответвление…

Всё, ребятушки-спецназушки. Плевать, что на самом деле ваши исколотые транквилизаторами тела сейчас валяются в психушке. Плевать. Завтра вы проснётесь абсолютно здоровыми и чертовски голодными. На радостях пару раз нагнёте нестарую ещё санитарку – к её тайной радости. А дальше, после осмотра у получившего соответствующий звоночек главврача в погонах, спокойно разъедетесь по домам. Наконец-то снимете опостылевшую крапчатую форму.

И потом останется у вас в памяти лишь… да, хреново было там, очень хреново – а потому вспоминать совершенно неохота. Пусть оно забудется.

Навсегда.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю