Текст книги "Сыскарь с того света (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

Коляска спустилась с моста и не торопясь покатилась по переулку. Ехали мы всего ничего – от Апрашки до моего околотка и пешком-то минут двадцать – но почему-то казалось, что дорога заняла чуть ли не целый день. Может, оттого, что погода успела испортиться, и небо стемнело раньше положенного. Тучи наползли со всех сторон разом – серые, набухшие дождем.

Чему удивляться – солнце у нас надолго не задерживается. Даже в апреле.

Тришка ерзал на козлах, то и дело поглядывая наверх. Ему, видимо, мокнуть совершенно не хотелось. Полоцкий откинулся на сиденье и всю дорогу ехал молча. То ли думал о чем-то важном, то ли просто успел утомиться за день.

– Куда дальше, Петр Алексеевич? – спросил он, не поворачивая головы.

– Вот сюда, на Казначейскую. – Я махнул рукой. – Я на углу как раз и живу.

Тришка щелкнул вожжами, и впереди показался мой дом. Четыре этажа серого камня, облезлая штукатурка – по весне всегда проступали темные пятна, будто стена потела от натуги. Чуть дальше по улице – арка с чугунными воротами на одну створку.

Не то что у его высокородия на Фонтанке, конечно. И сам дом попроще, и моя берлога – не барские апартаменты. Да и публика тут живет точно не генеральского разряда. Акушерка на втором этаже, по соседству с отставным штабс-капитаном, который каждое утро так кашляет, что на весь околоток слышно. Прямо надо мной, на четвертом – приказчик с Гостиного двора. Человек тихий и аккуратный, только сапогами по вечерам гремит, будто нарочно.

Обычные люди, да и место – самое обычное. Не случайно покойный Федор Михайлович своего студента – того, что старуху зарубил – как раз здесь и поселил. На угол Гражданской, отсюда два дома.

Тришка остановил коляску.

– Ну, вот ты и дома, Петр Алексеевич, – Полоцкий чуть кивнул. – Отдыхай.

– А завтра-то как? – Я помедлил, не вылезая. – Мне явиться куда положено, или?..

– А завтра будь готов. – Полоцкий чуть сдвинул брови. – В девять утра за тобой приедем – и на службу. Дальше будем душегуба искать.

Я выдохнул про себя. Всю дорогу опасался, что после выкрутасов с картами его высокородие спишет меня обратно на Гороховую. А то и подальше – чтобы не разболтал лишнего про особых граждан.

Но нет. Обошлось. То ли Полоцкий все же оценил мою молодецкую удаль, хоть и не сказал, то ли просто решил последовать заветам государыни Екатерины. В смысле – что победителей не судят.

– Волков этих искать пойдем, Сергей Иванович?

Полоцкий задумался. И, судя по лицу – крепко задумался. Уж не знаю, что там обычно делало его тайное ведомство в таких случаях, но я бы именно так и поступил. Иначе, получается, зря мы черта по Апрашке ловили.

– Может, и пойдем, – наконец сказал Полоцкий. – Но ты пока лошадей не гони. Успеется.

– Так точно, не гоню. – Я спрыгнул на мостовую. – Ну, до завтра, стало быть.

Полоцкий прощаться не стал – только коротко кивнул. Тришка поправил фуражку, сдвигая на затылок, стеганул лошадь – и не успел я дойти до арки, как коляска уже пролетела мимо, как бы не вдвое быстрее, чем ехала сюда. Шиш то ли спешил доставить хозяина домой до дождя, то ли просто решил полихачить – раз уж опустевшая из-за непогоды улица позволяла.

Я постоял, глядя вслед, и нырнул в подворотню. Двор-колодец встретил как всегда: сыростью и привычным запахом жареного лука из чьего-то окна. Тесные стены, наверху – серое небо в прямоугольнике крыш. Все до того привычное, что я на мгновение даже успел подумать, что сегодняшний день мне просто приснился, пока я дремал в пролетке извозчика, возвращаясь домой со службы.

Но нет. Город, в котором я родился и прожил без малого четверть века, изменился. И становиться прежним явно не собирался. А может, уже и не мог – однажды увидев скрытое, я теперь продолжал высматривать его повсюду. В темных углах, в нишах подворотен, у кромки крыш наверху.

А нашел еще ближе. Прямо перед собой.

Дворник Степаныч как раз убирал двор. Сметал сор в угол – мерно, неторопливо, и метла скребла по булыжнику с таким привычным звуком, что хотелось зевнуть. Невысокий, худой, жилистый – из той породы мужичков, что с виду соломинкой перешибешь, а потом удивляешься, как он в одиночку целый воз дров перетаскал и даже не запыхался.

Борода клинышком, уже с проседью. Фуражка надвинута на лоб. На груди – медная дворницкая бляха, начищенная, как и положено, хотя сам фартук давно просил замены.

Обычный дворник. Пять лет в одном доме – я и задумываться перестал, когда здоровался по утрам, уходя. Иногда даже просто кивал в ответ, слушая ворчание про погоду.

А Степаныч, по всему выходило, меня жаловал. То ли из-за службы, то ли оттого, что сам человек добрый. Бывало, вернешься с облавы за полночь, мокрый, злой – а на столе кружка и крынка молока. Не всегда, конечно, но раз в месяц, пожалуй, случалось. А я когда слег зимой – простуда, третий этаж, печь-голландка еле тянет – он четыре дня таскал дрова чаще обычного. И горшок каши оставил у двери.

Я потом сунул полтинник – Степаныч взял, но с таким лицом, будто его не отблагодарили, а обидели, и еще как крепко. Хороший дворник. Не друг, не товарищ, конечно – но уже вроде как и не чужой человек.

А сейчас он вдруг посмотрел на меня – и дернулся. Метла замерла в воздухе, Степаныч отступил на шаг, потом на второй – и без единого слова исчез в полумраке у дальней стены, напоследок сверкнув из тени глазами. Здоровенными, блестящими и зелеными – прямо как у кошки.

Может, и показалось, конечно. И вроде бы ничего такого – мало ли у кого день не задался.

Вот только я точно знал, что ни двери, ни лестницы в подвал в том углу не имелось. Да и вообще ничего не имелось – глухая стена. Дворник просто исчез.

Странное дело, еще какое странное. Но после того, что я сегодня успел повидать и услышать на Апрашке, Степаныч меня удивить, пожалуй, уже и не мог. Подумаешь, исчез в тени. Зато ни хвоста, ни копыт. Рогов тоже как будто не имеется – значит, порядочный гражданин, хоть и особый.

Я покачал головой, прошагал через двор и поднялся по черной лестнице к себе. Вошел и первым делом снял и повесил на крючок шинель. Хорошая, офицерского сукна. Надо отдать Полоцкому – маловата все же будет, пожалуй.

Да и не по чину простому сыскарю с генеральского плеча одеваться. У меня тут все попроще – зато свое. Две комнатки, и обе можно обойти в пять шагов. В первой – стол и диван с продавленной серединой. Во второй – кровать, комод и стул. Голландка в углу, на подоконнике жестяная банка с чаем. На стене над комодом – трофейная текинская сабля – клыч из Закаспия. Единственное, можно сказать, украшение, не считая иконы напротив. Бабушка повесила. А я, хоть и не набожный, снимать не стал – зачем человека расстраивать?

Я стащил рубашку, подошел к рукомойнику и плеснул в лицо воды – холодной, с привкусом ржавчины. Грязные ручейки потекли в подставленный снизу на табуретке таз, а я возился, пока руки не онемели – и только тогда заметил, что едва чувствую холод.

Потом вытерся полотенцем и мельком взглянул в зеркальце с отколотым углом. Маленькое, мутное – такое только побриться сойдет, перед выходом на службу. Рассматривать в него без толку вроде как… А я все равно смотрел, сам не понимая, зачем.

Щетина отросла – ну, бывает. Волосы на месте, торчат во все стороны. Рожа знакомая, чуть смуглая – татарская кровь по материнской линии. Глаза мои, карие, с прищуром.

А вот взгляд – не мой.

Другой какой-то, сосредоточенный и тяжелый, будто не я смотрю на отражение, а оно на меня. Мы стояли друг напротив друга – я и тот, в зеркале – и откуда-то вдруг взялось ощущение, что он даже глядит не в глаза, а в сторону. То ли мне за спину, то ли еще куда – в саму комнату. Изучает, как я живу.

Я зажмурился, тряхнул головой – и когда открыл глаза, все вернулось на место. Наваждение исчезло, и второй Булатов в зеркале смотрел ровно, как ему и положено. Разве что улыбался самую малость, хотя веселиться было не с чего.

Раздумья прервал стук. Осторожный, робкий – будто барышня пожаловала. Только откуда бы ей взяться? Давненько тут барышень не бывало, как бы не с самой зимы. Скоро вообще забуду, как они выглядят, с этой службой.

– Открывайте, – Я натянул чистую рубашку и застегнул пару пуговиц на груди, – не заперто.

Дверь приотворилась на вершок, и в щели показалась знакомая борода. Глаза снова блеснули из темноты, как тогда во дворе – и на этот раз я и не подумал, что такое могло померещиться.

Степаныч наверняка уже сообразил, что я увидел куда больше положенного. И теперь стоял в коридоре и смотрел на меня – долго, пристально, будто никак не мог решить, что ему делать – то ли зайти, то ли убраться к себе в дворницкую от греха подальше.

– Я тут это… – он переступил с ноги на ногу и осторожно протянул через порог сверток из газетной бумаги и жестяной чайник. – Калачей принес, ваше благородие. И кипяточку.

Знакомится пришел, что ли?.. Второй раз – уже по-настоящему. Только все равно сомневался, и еще как сомневался, что оно ему вообще надо. Да и мне… Бог его знает, кто такой в гости пожаловал. В тени прячется, глаза как у кошки, а с виду обычный дворник. Пока не приглядишься – и не поймешь.

Значит, надо приглядеться.

– Заходи, Егор Степаныч. – Я посторонился. – Чайку попьем.

На лице дворника мелькнул испуг – будто я не чай предложил, а пройти в кабинет для дознания на Гороховой. Но спорить не стал. Переступил порог, постоял и огляделся. Осторожно, но внимательно, словно искал что-то.

И только потом прошел в комнату и сел. На краешек стула, положив сверток на стол. Я достал жестяную банку с заваркой. Степаныч молча разлил кипяток по кружкам, разломил калач – половину мне, половину себе, а рядом поставил крынку молока. Откуда он ее достал, я не уследил – только что обе руки были заняты.

Ничего себе фокусы.

Несколько минут мы сидели молча. Степаныч пил чай, осторожно касаясь губами кружки, чтобы не обжечься, а я разглядывал. Не таясь – чего тут стесняться, раз уж такое дело…

При свете лампы дворник выглядел… иначе. Может, и похожим на обычного мужика за пятьдесят, однако не совсем. Морщины на лице лежали слишком ровно – будто их не время наработало, а кистью нарисовали. Кожа на руках сухая, в трещинах, но трещины какие-то неживые, ненастоящие. А лицо…

Вот оно-то и было самым странным. Словно под бородой и морщинами пряталось совсем другое – простое, гладкое, с мелкими чертами. Как у ребенка, который враз состарился, не успев побывать моим ровесником.

Я пять лет видел дворника каждое утро – и не замечал. А сейчас сидел напротив и не мог понять, как такое вообще можно не заметить.

Степаныч поежился, чуть втянув голову в плечи. Потом отвел глаза, но заговорил первым – видимо, ждать ему было совсем уж невмоготу.

– Так что ж получается, ваше благородие, – Он уставился в кружку, – видите теперь?

– Видеть-то вижу, – усмехнулся я. – Только понять не могу, что ты за особый гражданин. Я из вашего брата пока мало кого встречал. На полевика не похож, на черта, слава богу, тоже. – Я помолчал, отламывая кусок калача, и почти наугад бросил. – Домовой?

– Так и есть, ваше благородие, – Степаныч кивнул. – Как построили дом в сорок восьмом – так тут службу и несу. А до того у купца в Тобольской губернии жил.

Значит, угадал. И с этим особым гражданином – в отличие от всех прочих – мне повезло. Домовой – не хищная тварь и не вредная. А судя по тому, как Степаныч помогал все пять лет, что я здесь жил – даже полезная.

Интересно, много их тут таких?

– Скажи, – Я поставил кружку и облокотился на стол, – а ты один дворником служишь? Или вы… все?

– Ну, один не один, – Степаныч почесал бороду, – но на весь околоток таких и пяти не наберется. Среди людей жить – это ж и силу иметь надо, ваше благородие, и опыт. Те, что постарше, умеют такое обличие держать. А остальные… – Он качнул головой. – Кто котами по крышам ходит, кто вообще прячется. Сидят себе за печкой, как деды завещали, и без надобности не вылезет даже.

Я тут же вспомнил рыжего котяру, который уже третий год жил где-то на чердаке и по весне орал так, что штабс-капитан грозился его застрелить. Интересно…

– Только как по мне – не дело так. Если уж взялся большой дом беречь – значит, делай, не отлынивай. – Степаныч вдруг улыбнулся – пожалуй, в первый раз на моей памяти. – Иначе ж какая это служба. Верно я говорю, ваше благородие?

– Верно, – Я кивнул. – Служба – дело такое. И чем ты занимаешься? Не только же двор метешь?

– Да всякое делаю. – Степаныч пожал плечами. – Двор в порядке держать положено – еще и лестницу, и подвал. Где в печке трещина – знаю раньше, чем все дымом затянет. Где крыша подгнила – слышу, она стонет. А ночью, когда тихо – весь дом слышу. Кто спит, кто не спит. Когда кто болеет тяжело – сам места не нахожу, пока не отпустит.

Я снова вспомнил ту зиму, когда лежал с простудой, а дрова появлялись как по волшебству. Вот, значит, откуда это берется. Не просто доброта, а другое что-то, не наше, не человеческое.

– И от дома мне не отойти. – Степаныч посмотрел в окно. – До ворот – легко. До угла – еще ничего. И то тянет обратно, и тяжелеть начинает. Так что я, ваше благородие, дальше двора и не хожу почти.

Он смолк – и несколько минут мы сидели и просто потягивали чай. Вопросов у меня, конечно же, имелось в избытке, но дальше выпытывать у домового было как-то неловко – не в отделении все ж таки. Да и чего узнаешь, если Степанычу от дома и не отойти толком? Сам, небось, про все дела в городе только из газет и узнает, если грамоте обучен.

А если нет… Ну, тут только если кто из соседей заглянет. По крыше, на четырех лапах.

Не знаю, часто ли домовые ходили друг к другу в гости, но в моих апартаментах Степанычу явно было не по себе. Он ерзал, то и дело косясь в сторону двери, и на меня смотрел…

Не как Васька на Апрашке, конечно. И не как черти в трактире, но тоже – с опаской.

Из-за службы? Видел, что я с Полоцким приехал, и теперь осторожничает? А может, и в другом дело – попробуй тут разбери.

– Я это… Пойду, наверное, ваше благородие, – Степаныч поднялся и забрал со стола наполовину опустевший чайник. – Еще двор мести надо, то да се…

Я взглянул в окно. Дождь уже лил вовсю, так что никто в своем уме – ни человек, ни даже особый гражданин – на улицу бы не сунулся. Но у домового, похоже, имелись свои причины не засиживаться в гостях, и задерживать я его не стал.

Степаныч ушел – тихо, будто его и не было, а я плюхнулся на диван с недопитой кружкой и уставился в потолок.

Что ж за день со мной приключился? Утром проснулся у его высокородия статского советника, хотя по всему должен был лежать в покойницкой. Потом – Апрашка, карты с чертом, великан-чухонец… А под вечер – чай с домовым в собственной квартире.

А завтра что будет? Хотя, пожалуй, лучше не загадывать.

Но главное – Полоцкий. Его высокородию по чину полагалось знать об особых гражданах все или почти все, однако делиться он явно не спешил. И не из вредности, не потому, что жалко было, а потому…

Да кто ж его знает – на то и целый статский советник, чтобы соображать в тех вещах, о которых нам, простым сыскарям, даже думать не положено. И вроде ничего особенного – на Гороховой тоже так было – но меня не покидало ощущение, что Полоцкий где-то кривил душой. Не просто промолчал, а сказал не то. Может, и не обманул, но…

Но что-то не складывалось, и понять я пока никак не мог. Это по шпане сразу видно, когда врет – рожу кривит, глаза бегают. А Полоцкий – не шпана, а без пяти минут генеральского разряда чин. Такой, если и соврет – не заметишь.

Задумавшись, я не заметил, как задремал. Только вместо того чтобы просто уснуть – вдруг будто провалился сквозь пол куда-то вниз. И разом почувствовал дом – весь, от подвала до чердака. Каждую стену, каждую балку, каждый ржавый гвоздь.

Штабс-капитан кашлял на втором этаже, и кашель отдавался у меня в ребрах. Приказчик наверху стянул сапоги, уронил один – и будто прямо тут, в комнате.

Соседний дом я тоже чувствовал – как чужое плечо в толпе. Видел мокрую мостовую, подворотню и водосток. Только вроде как не глазами, а чем-то другим, для чего у меня слова не нашлось.

Газовый фонарь горел на углу. Огонек мерцал за пеленой дождя, маленький и упрямый – и я потянулся к нему. Из чистого баловства, как мальчишка тянется к яблоку за чужим забором. Просто потрогать – а то и сорвать, если хозяин не заметит.

Огонек дрогнул.

Глава 9

Проснулся я, когда кружка свалилась с дивана.

Бурая лужица расползлась по полу, но так и осталась размером с пятак – выливаться было уже, можно сказать, и нечему. Я то ли допил чай еще за столом, то ли прямо тут. А потом заснул, и кружка в конце концов выпала из рук – будто решила вздремнуть вместе с хозяином, да не удержалась.

Но разбудила меня, похоже, все-таки не она.

А голоса с улицы. Эхо бродило по двору-колодцу, отражаясь от стен и гулко перекатываясь между этажами – кто-то спорил внизу, в подворотне. С одной стороны, ничего особенного – мало ли кому приспичило поругаться с утра пораньше. Тем более что неведомые господа, хоть и сердились, но все же беседовали не слишком громко, явно с уважением к тем, кому еще полагалось спать в…

А во сколько?

Часов на стене у меня отродясь не водилось – вместо них уже какой год висел клыч. Так что пришлось искать хронометр по карманам сюртука, который я вчера бросил на спинку стула да так и оставил.

Восемь с четвертью.

Это сколько ж я продрых? Выходило в полтора раза против обычного – за четыре с лишним года в сыске привык вставать затемно, и просыпался обычно еще до того, как Степаныч начинал возиться во дворе.

Уже скоро Тришка с Полоцким приедут, а я… Брюки мятые, и сам не лучше.

Я заметался по квартире, собираясь впопыхах. Умылся над жестяным тазом, плеснув холодной водой в лицо, чтобы прогнать остатки сна. Брился торопливо, на ощупь, уставившись в стену над рукомойником. Зеркальце висело тут же, на гвозде.

Но смотреться в него мне сегодня почему-то не хотелось.

А голоса внизу между тем становились все громче. И я уже узнал Степаныча – тот был чем-то явно недоволен. А точнее – кем-то, явившимся ни свет ни заря. И ведь наверняка по мою душу. Разумеется, дворник вполне мог ругаться и на торгаша, и на какого-нибудь бродягу, облюбовавшего неположенное место. Однако я почему-то изрядно сомневался.

Слишком уж много за последние дни странностей.

Я глянул во двор. Никого – только стены в четыре этажа, веревки с бельем наверху и кот на крыше напротив. На Казначейскую выходило оконце из спальни, но и на тротуаре было пусто. Значит, сражение кипело где-то за аркой, в подворотне – туда отсюда не заглянешь.

Перед тем как мчаться вниз, я все же глянул на фонарь. Тот самый, на углу, с которым я возился в странном сне. Он стоял, где ему и положено и, ясное дело, уже не горел – фонарщик прошел часа три назад.

Привидится же ерунда. Наверное, оттого, что перед сном с домовым чаи гонял.

Я застегнул сюртук, накинул на плечи шинель Полоцкого, уже на ходу схватил с крючка у двери фуражку и выскочил на лестницу. Спустился во двор, прыгая через ступеньки, пересек его в пять шагов и нырнул в арку.

Степаныч стоял поперек подворотни с метлой в руках. И стоял так, будто за ним не двор доходного дома на Казначейской, а крепость, которую непременно следовало защитить от врага.

Напротив дворника, заслоняя утренний свет с улицы, возвышался Тойво.

Три аршина с лишним – Степаныч, хоть и раздулся, как бойцовый петух перед схваткой, доставал ему хорошо если до груди. Чухонец стоял молча, не шевелился, только голову наклонил чуть вбок – и на лице его застыло терпение.

Такое же безграничное, как сам Тойво.

– Сказано – нельзя! – сердито повторил Степаныч – и перехватил метлу так, будто всерьез собирался ею кого-нибудь огреть. – Его благородие почивают. И нечего тут бродить!

– Надо, – отозвался Тойво. Совсем негромко, но это «надо» прокатилось по подворотне, как колокольный звон. – Не могу уйти.

– Не можешь – стой, – отрезал Степаныч. – А лезть не смей! Пока его благородие не проснутся – через мой двор никто ходить не будет.

Вчера вечером Степаныч сидел у меня на кухне и косился на дверь с опаской, будто готовился в любую секунду юркнуть в щель. А сегодня стоял посреди подворотни с метлой наперевес – и не думал отступать.

Домовой есть домовой. И двор – его двор.

– Степаныч! – окликнул я из-за спины. – Ладно тебе ругаться. Встал я уже.

Дворник обернулся. Глянул на меня, потом снова на Тойво, хмыкнул – но метлу все же опустил.

– Доброе утро, ваше благородие. А к вам тут… пришли.

– Вижу, – вздохнул я, разглядывая незваного гостя. – Ну чего тебе не спится, любезный? Чего приперся?

Тойво моргнул.

– Долг, ваше благородие.

– Да что ж ты никак не уймешься? – Я покосился на метлу в руках Степаныча. – Ничего мне от тебя не надо.

– Нельзя так. – Тойво насупился. – Вы выиграл. Значит – долг. Сказал буду, значит, буду.

По-хорошему – то есть, на обычном русском языке – чухонец, похоже, не понимал. И я уже вдохнул, чтобы объяснить ему на том наречии, что было в ходу на Сенной и Лиговке…

Вдохнул – и выдохнул, не сказав ни слова. При высоком начальстве ругаться не положено.

Полоцкий стоял у самого выхода из подворотни, привалившись плечом к стене. Шинель, фуражка, трость у ноги – его высокородие выглядел так, будто наблюдал за уличным представлением, которое ему решительно нравилось. Не знаю, когда он успел приехать, но явно еще до того, как я спустился – коляска выглядывала из-за широкой спины Тойво.

– Доброе утро, Сергей Иванович. А этот… гражданин, – Мне очень хотелось сказать покрепче – еле сдержался – опять заявился. С самого утра.

– Удивительное дело. – Полоцкий понимающе кивнул. – Я думал, и до ночи не дождется. А он вон какой терпеливый. Богатырского, можно сказать, духа господин.

Я прищурился.

– Вы знали⁈

– А чего тут знать-то? – Полоцкий выпрямился, отлипая от стены, и пожал плечами. – Говорил же тебе – у особых граждан долг считай что святое. Крепче любой цепи привяжет.

Говорил. Только вчера мне казалось, что это все… так. Ну, правила, традиции, мало ли как там у нечисти принято. Что любой долг можно простить или отменить на словах. Казалось даже, что великан-чухонец, хоть и не сразу, но сообразил, что в слугах я не нуждаюсь, да и вообще…

Выходит, не сообразил.

– Ну и зачем мне вот этот? – Я мотнул головой в сторону Тойво, который стоял молча. И, кажется, старался занимать как можно меньше места, что при его размерах выходило скверно. – На цепи тем более?

– Вот уж не знаю. – Полоцкий усмехнулся – мягко, чуть ли не по отечески. – Раньше надо было думать, Петр Алексеевич. Когда с чертом в пикет садился.

– Чего ж не предупредили, Сергей Иванович?

– А предупредил бы – что, не сел бы играть? – Полоцкий прищурился. – Оставил бы его рогатым воду подносить?

И ведь крыть-то и нечем. Не тот Петр Булатов человек, чтобы при нем всякая шпана порядочных людей мучила. Ну, или порядочную нечисть. Они ж тоже граждане, хоть и особые.

– Ну и что мне с ним делать? – вздохнул я.

– Придется взять, Петр Алексеевич. Пока при коляске будет – не тащить же его к тебе в апартаменты. – Полоцкий перехватил набалдашник трости второй рукой и чуть подался вперед. – А там уж решите промеж себя, сколько его служба продлится.

Тойво едва заметно улыбнулся. Плечи чуть расправились, голова поднялась на полвершка. Он хоть и был не самого большого ума, похоже, сообразил: с начальством я спорить не стану.

Да и чего спорить-то? Все равно эту махину от меня теперь палкой не прогонишь.

– Кучер, говоришь? – Я окинул Тойво взглядом с ног до головы вспоминая вчерашнюю беседу – не самую, надо сказать, продолжительную. И покосился на Полоцкого. – С лошадью он, пожалуй, управится… А Тришку вашего куда девать?

– Ну, это мы сейчас вмиг решим. – Его высокородие повернулся к улице и рявкнул на всю подворотню: – Тришка!

Что-то загрохотало, коляска дернулась, и шиш тут же появился перед хозяином, прогрохотав по булыжнику здоровенными сапожищами.

– Сегодня гуляешь, – объявил Полоцкий. – Ступай.

– Гуляю, вашсокродие? – Тришка захлопал глазами. Само слово он наверняка знал, однако осмыслить происходящее почему-то не смог. Поэтому, видимо, и выпалил по привычке: – Дай копеечку!

Я думал, Полоцкий в очередной раз обойдется щелчком по уху, которое как раз кстати торчало из-под фуражки. Но вместо этого его высокородие вдруг хмыкнул, полез в карман и, порывшись, достал монету.

И не какую-нибудь, а целый гривенник – десять копеек серебром.

Тришка вытаращился. Поймал подачку прямо на лету, прижал к груди и уставился на хозяина снизу вверх – с восторгом, но одновременно и с подозрением, будто ждал, что тот сейчас передумает и отберет.

– Ну, беги уже, – буркнул Полоцкий. – И чтоб к вечеру был как штык. Не то…

Договорить он не успел. Тришка сорвался с места и понесся по улице так, что едва не потерял оба сапога. Мелькнул за углом и исчез, подхватив слетевшую с головы фуражку.

– Много дал… Напьется ведь дурак, – тоскливо вздохнул Полоцкий. И повернулся к Тойво. – Ладно. Показывай, чего умеешь.

Чухонец подошел к лошади. Та покосилась на него – сперва одним глазом, потом развернула голову и уставилась обоими. Ноздри раздулись, ухо дернулось. Я уже приготовился к тому, что каурая встанет на дыбы – попробуй тут не испугаться, когда рядом такая громадина! – но Тойво положил ладонь ей на шею.

И погладил – широкой, темной, шершавой рукой, похожей на кусок гранита. Каурая замерла, снова дернув ухом, потом фыркнула, мотнула головой – и успокоилась.

– Ну, может, и ничего. – Полоцкий улыбнулся и покачал головой. – Авось не перевернемся.

Тойво походя провел ладонью по лошадиной спине и полез на козлы. Коляска скрипнула, проседая на рессорах, что-то жалобно хрустнуло – но, похоже, все-таки выдержало. А новоиспеченный кучер устроился, выпрямился и разобрал вожжи – видно было, что сидел так не раз.

– А куда поедем-то, Сергей Иванович? – Я забрался в коляску следом за Полоцким и сел напротив. – На Гороховую, может, надо? Или?..

– Тут вот какое дело, Петр Алексеевич. Я и сам пока не знаю, куда именно. Но ты меня вчера на дельную мысль натолкнул. Помнишь – говорил, что искать надо не как попало, а по полнолуниям?

– Так точно, – кивнул я, – помню.

Еще бы не помнить – сам же и предложил.

– Ну вот. – Полоцкий вытащил откуда-то из-под сиденья картонную папку на тесемках, с казенным штампом и полустертым гербом. – Я и велел своим по участковым приставам прогуляться. Везде, от Выборгской до Коломны.

Ничего себе. Я, конечно, догадывался, что у его высокородия имеются люди в подчинении. Но и подумать не мог, что они за один вечер обойдут два десятка полицейских начальников. А ведь кого-то, должно быть, и ночью подняли – не всякий пристав допоздна на месте сидит.

И ни один не отказал. Меня бы с такой просьбой послали куда подальше. Еще бы и на Гороховую сообщили, что, дескать, ваш человек в чужие бумаги нос сует. А тут – пожалуйста, милости просим.

Серьезная контора у Полоцкого. Как бы не посерьезнее, чем я думал.

– Вот это правильно, Сергей Иванович! – Я почувствовал, как внутри шевельнулось что-то знакомое – азарт. – И как? Нашли чего?

– Всякого нашли. – Полоцкий протянул мне папку. – Только ведь сразу и не разберешь. Бумаг много, а голова у меня одна. Ты своим глазом погляди, Петр Алексеевич – может, сообразишь.

Я развязал тесемки, вдыхая знакомый запах чернил и канцелярского клея. Внутри ожидали где-то три десятка листов с разными почерками – от аккуратного писарского с завитушками до такого, что слов не разберешь.

Заключения врачей, рапорты и протоколы осмотра на гербовой бумаге с печатями. Эти документы я знал, сам мог бы составить, даже не просыпаясь. Поэтому и видел сразу, куда смотреть – а куда и незачем.

– Тойво, – скомандовал Полоцкий, – давай-ка трогай. Потише только – а то его благородию тут читать надо.

Великан щелкнул вожжами, и каурая взяла с места ровным шагом. Коляска качнулась на булыжнике, свернула в переулок к каналу, и мимо потянулись знакомые фасады: лавка зеленщика, ворота с облупившейся краской, тумба с афишами – оперы какие-то, все сплошь итальянские фамилии.

– Это, – Я отложил первый лист, – явно не то, Сергей Иванович. Далеко, за Обводным нашли. А наш душегуб в центре охотится. Видать, на окраинах публика невкусная.

Полоцкий хмыкнул, но промолчал. Ждал.

Второй лист. Третий. Ножевые, ножевые – раны ровные, гладкие. Явно не когти, эту дрянь ни с чем не спутаешь. Четвертый – пьяная драка, околоточный даже место осмотра толком не описал. Пятый… Нет, тоже мимо – петля, висельник, другая история.

Коляска подпрыгнула на ухабе, и я чуть не выронил папку. Ухватился, сложил листы обратно и взялся за следующую стопку – рапорты городовых. Кто нашел, когда, при каких обстоятельствах. Коротко и до того безграмотно, что плакать хотелось. Но именно среди этого канцелярского хлама и попадалось иногда настоящее.

Вот оно!

– Сходится, – сказал я и подался вперед, перевернув документ. – Нашли во дворе между Разъезжей и Большой Московской. Месяц назад – и число совпадает с гувернанткой. Тот же самый день.

– Верно говоришь. Соседний от Гороховой околоток, поэтому тебе эта бумага и не попадалась. – Полоцкий прищурился, вглядываясь. – Там еще написано – городовой кого-то заметил.

– Поблизости видел высокого мужчину в шинели… так… убежал в подворотню, – прочел я вслух, водя пальцем по строчке. И перед глазами сразу мелькнула уже почти забытая картину: темнота и вытянутый угловатый силуэт на фоне фонаря. – Вот он, голубчик.

– Фамилия городового есть, околоток есть. Поехали, Петр Алексеевич, потолкуем со служивым. – Полоцкий откинулся на спинку. – Тойво! Где Большая Московская – знаешь?

– Знаю, барин, – отозвался тот, щелкнув вожжами.

Слово проскочило ровно, без запинки. Видать, великан и правда немало трудился извозчиком, раз успел привыкнуть: кто в коляске сидит, тот и барин. Полоцкий, разумеется, поправлять не стал – больно ему надо учить манерам какого-то там… особого гражданина.

Каурая прибавила ходу. Снова замелькали фасады – серые, желтые, бурые – а потом справа блеснула Фонтанка, и на том берегу показался знакомый дом с лепниной на углу – я там когда-то брал показания у ювелира, которого обчистили через чердак.

Года с тех пор не прошло – а будто сто лет назад.

– Сергей Иванович, а волки эти? – Я спрятал бумаги обратно в папку и завязал тесемки. – С ними-то как быть? Опросить бы надо по-хорошему.

– Да чего там опрашивать? – Полоцкий поморщился. – Я самому волчьему старосте вчера вечером с Тришкой записку отправлял.

– Это у них, получается, целый староста есть? – Я почему-то тут же представил себе крупного седого мужика. Здоровенного, с Тойво ростом – только с желтыми глазами и вытянутой звериной мордой. – Вроде как самый главный волколак в городе?