Текст книги "Сыскарь с того света (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Одного удара такого кулака хватило бы, пожалуй, и для лошади.

Но вместо того, чтобы вломить рогатому, великан протяжно вздохнул и потопал в сторону кухни, скрипя половицами на каждом шагу.

Без слов, без споров. Только глубоко, на самом дне маленьких светлых глаз, плескалось что-то. Не злоба – те, кого вот гоняют каждый день, злиться разучиваются. Обида. Старая, привычная. Притоптанная – но все-таки не стертая до конца.

А черти не унимались.

Великан вернулся с ведром, поставил молча. И кто-то тут же пнул ведро ногой – вода плеснула на носки здоровенных сапог и растеклась по полу.

– Криворукий! – загоготал мелкий. – Ну-ка, убирай!

Великан опустился на корточки, потом встал на одно колено прямо в лужу и принялся вытирать. Рукавом армяка – тряпки поблизости не нашлось. Черти ржали – все, кроме главного. Тот сидел, развалившись, и наблюдал с ленивым удовольствием, как хозяин наблюдает за собачьей дрессировкой.

– Пошевеливайся, Тотошка!

Кто-то швырнул хлебную корку – попал в макушку. Великан даже не обернулся. Только плечи чуть поднялись – и опустились. Привык. И от такой привычки было тошнее, чем от самих чертей.

Я посмотрел на Полоцкого. Его высокородие сидел, скрестив руки, и наблюдал – за мной, не за залом. Михаил Иванович за стойкой нахмурился так, что, казалось, сейчас гаркнет и вышвырнет всю компанию за дверь – но нет, не шевельнулся. Только тряпку сжал в кулаке. Рыжая барышня подалась вперед – чуть-чуть, на вершок – и тут же откинулась обратно, будто одернула себя.

Меня одергивать было некому. Может, господам начальникам и не к лицу со всяким сбродом связываться. А я – не гордый. Шпана при мне тише воды сидела, и самый наглый карманник с Сенной знал, что если Петр Булатов пожаловал, надо вести себя прилично.

Когда черт замахнулся второй коркой, я отодвинул лавку. Ножки скрипнули по полу, и в трактире разом стало тихо. Все развернулись – рогатые за столом, барышня, великан на корточках.

Я поднялся, и один из мелких чертей дернулся к выходу. Не побежал, скользнул по лавке, будто невзначай. Второй замер, третий вцепился в стол. Уж не знаю, чего во мне такого – Васька тоже вот так вот дергался.

Только главный все так же сидел, не двигаясь – хотя голову в плечи втянул.

– Эй, любезный. – Я остановился перед ним. – Ты чего мужику поесть спокойно не дал?

На мгновение показалось, что и этот сломается. Что-то дрогнуло в его лице – на долю мгновения, как рябь по воде. Но нет. Черт медленно снял цилиндр, положил на стол – и стало понятно, почему он не выбрал картуз или котелок.

Рога оказались здоровенные, покрупнее Васькиных раза в два, крученые и темные. Да и сам хозяин их явно не мелкий жулик с Апрашки. Матерый – глаза не бегают, руки не дрожат. И смотрит на меня внимательно. С осторожностью, с опаской даже – но все же без страха.

– Хочу – дам поесть, хочу – не дам. – Черт положил ладони на стол. – А тебе что за дело? Сам-то кто такой будешь?

Наглый. Не имя спрашивает, а в каком я праве. Видел, что обедаем с Полоцким, видел шинель на крючке, и все равно – кто такой будешь? Дать бы в морду за такие разговоры. Но, видать, нельзя… пока что.

– Я? Государев человек. – Я чуть подался вперед. – А ты?

– Конторский, значит? – Мой вопрос черт пропустил мимо ушей. – Ну и чего тебе от меня надобно? Не видишь – отобедать мы зашли. Сидим тихо, никому не мешаем. И ты нам не мешай.

Великан так и стоял на корточках у ведра, не смея подняться.

– Это ты-то тихо сидишь?

Я покосился на Полоцкого – осторожно, чтобы не выпустить черта из виду. Его высокородие сидел, откинувшись к стене, с лицом, как из камня вырезанным. Уж не знаю, что он там думал, но останавливать этот балаган явно не собирался. Хотя, пожалуй, и мог – целый статский советник, как-никак, еще и по особому ведомству.

Опять проверяет? Или?..

– Галдите, как сороки. Еще и мужика этого гоняете, – Я кивнул в сторону великана, – как вшивого по бане. По какому праву?

– По законному. – Голос вдруг стал ровным и деловым, будто передо мной сидел не рогатый в краденом цилиндре, а стряпчий при суде. – Должник он мой. Сам слово сказал – никто за язык не тянул. – Черт обернулся к великану. – Верно я говорю, Тотошка?

Великан медленно поднялся с корточек. Выпрямился – насколько потолок позволял.

– Верно.

Я до этого думал – он вообще немой. А голос нашелся, и еще какой: низкий, густой, будто камни перекатываются в груди. Одно слово всего – и даже пол под ногами дрогнул.

И по всему выходило, что такого богатыря к ногтю прижали не силой. Обманом. То ли деньгами привязали, то ли словом. А может, еще чем – и деться ему некуда. А значит, и возражений ни у кого не имелось. Ни у хозяина, ни у Полоцкого, ни у самого великана.

Такие у нечисти, видимо, порядки.

– Ну вот и я говорю – верно. – Черт снова осклабился. – А раз верно, так иди, благородие, и хлебай свои щи. Пока плохого чего не вышло.

– Пугать меня вздумал? – Я уперся ладонями, нависая над столом. – Да я за такие разговоры тебе рога обломаю.

Черти шарахнулись – кто-то полез под лавку, кто-то уже торчал в дверном проеме, готовый рвануть на улицу. Мелкий, который швырял корки, сидел белый, вцепившись в край стола, и челюсть у него мелко тряслась. Даже главного проняло: он отпрянул, стиснул зубы, и я увидел – на одно короткое мгновение, но увидел – в его глазах то же самое, что было у Васьки в подвале.

Не испуг перед кулаком – другое. Будто не человек перед ним стоит, а что-то, чему и названия нет.

Но черт держался. Сглотнул, выпрямился, и даже руки на столе не убрал. Покрепче Васьки – это точно.

– Ладно, ладно, не серчай, благородие. И не смотри так – у меня аж кишки промерзли! – Черт подался вперед – осторожно, будто щупал рылом воздух между нами. – Вижу, добрый ты человек. Пожалел Тотошку. Да я его и сам жалею, дурака такого.

– Жалеешь – отпусти, – нахмурился я. – Не дело ему у вашего брата в слугах ходить.

– Не могу отпустить, благородие. Вот право слово – не могу.

Черт развел руками, и в голос его вдруг послышалось сочувствие. Такое, что кто угодно бы поверил… Вот только мне почему-то не верилось.

– У каждого долга своя цена есть – так уж заведено. – Черт покосился на Полоцкого, и вдруг заулыбался. Медленно, но широко – так, что я увидел мелкие и острые желтые зубы до самых десен. – А вот что я тебе скажу, благородие. Давай-ка мы лучше с тобой картишки раскинем? Если выиграешь – так и быть, отдам тебе Тотошку. Мне от него все равно пользы особой нету. – Прямо из воздуха, будто по волшебству, в пальцах у черта появилась засаленная колода, и легла на стол с тихим шлепком. – А если моя возьмет – тогда ты мне должен будешь. По-честному. Идет?

Глава 7

В трактире снова повисла тишина – такая, что стало слышно, как где-то за стойкой тикают ходики и потрескивает свечной фитиль.

Полевики поднялись. Не оглядываясь скрипнули дверью и убрались, оставив кружки на столе. Заводские не сдвинулись с места, но из тарелок хлебать перестали – бесплатный балаган, видимо, интересовал их куда больше щей. Даже хозяин за стойкой замер, положив тряпку. Все уставились – кто на меня, кто на черта, а Тришкина родня – сразу на обоих, разными глазами. Так, пожалуй, умели только шиши.

А рыжая барышня смотрела на меня, как на дурака. Не улыбалась – морщилась. И когда я поймал ее взгляд, едва заметно покачала головой. Будто хотел сказать – нет! Даже думать не смей!

Да я и сам понимал, чего уж там. Садиться в карты с чертом, который наверняка обул в этом трактире не один десяток бедняг – и нечисти, и людского роду, и своих соплеменников – затея глупейшая. Нелепая до невозможности. Только великан все стоял у ведра с мокрым рукавом, почти подпирая головой потолок, черти вокруг скалились, и деться ему было некуда.

– Сыграем, благородие? – Карты порхнули в ловких пальцах. – Ты не бойся, я тебя в кабалу брать не стану. Не годишься ты воду и сапоги таскать – норовистый больно. Проиграешь – на мелочи сойдемся, ты и не заметишь. Метнем штоссик, а? – Черт раскинул колоду веером по столу – ловко, лицом вверх. – В штоссе-то, благородие, голова ни к чему. Знай понтируй да на фарт уповай – авось карта и ляжет.

Я украдкой покосился на Полоцкого. Его высокородие хмурился, как грозовая туча, однако прекращать устроенное мною безобразие не спешил. То ли рассудил, что раз уж бестолковый сыскарь влез, куда не просили, то и выбираться ему самому, то ли продолжал свой странный экзамен. А может, и сам давно хотел поставить на место зарвавшегося черта – только не знал, как.

А я вот уже сообразил.

Потому как шулеров на своем веку навидался. На Сенной каждый второй играл краплеными, и мы с городовыми раз в месяц обходили притоны – не столько ловить, сколько приглядываться. Трюки я знал наперечет: передергивание, наколку, зеркальце в перстне. Половину даже сам пробовал – не ради корысти, а так, понять, что к чему.

А практики набрался еще в Туркестане, на гарнизонных вечерах. Нижние чины играли по большей части в штосс, а офицеры – в пикет и преферанс. Там везение не всегда поможет – надо и думать уметь.

– В штосс? – Я собрал карты со стола и сложил обратно в колоду. – Понтируй да молись – так, что ли? Нет уж, любезный. Если такой умный – давай тогда в пикет. Посмотрим, как твоя рогатая голова соображает.

Черт поморщился. Всего на одно мгновение – и тут же снова широко оскалился, будто только этого и ждал.

– Как скажешь, благородие. В пикет так в пикет. – Черт обернулся к своим и хлопнул ладонью по столу. – А ну-ка, брысь! Господа играть изволят.

Четверо мелких шарахнулись в стороны, освобождая место. Я сел напротив. Лавка скрипнула, свечной огарок на краю стола мигнул и едва не потух. Полоцкий за моей спиной молчал – но я нутром чуял, что его высокородие сердится. И наверняка уже решил про себя, что не такой уж и я толковый, раз с чертом в карты сел.

А рыжая барышня подалась вперед. Теребила ленту в волосах, и в полутьме трактира на мгновение показалось, что она побледнела. За меня волнуется, что ли?.. Ну уж точно не за черта – много ему чести, рылу свиному, чтобы такая красота переживала.

Я вдруг подумал, что не будь ее здесь – может, и не стал бы так намертво закусываться с тем, кто явно соображал в карточных трюках побольше моего. Но теперь уж чего. На попятный пойдешь – позору не оберешься.

– Ладно, хватит языком трепать. – Я расстегнул верхнюю пуговицу на сюртуке. – Сдавай.

И тут случилось то, чего не ожидал никто. Даже, наверное, Полоцкий – хотя он за сегодняшний день удивляться уже устал.

Хозяин вышел из-за стойки. Прошагал через зал, подтащил свободный табурет и, поставив его во главу стола, сел от меня по правую руку. Уперся локтями в столешницу и подался вперед.

– А давайте-ка я, господа хорошие, с вами тут посижу. Погляжу, как играете. Уж больно любопытно стало.

– Да чего тут глядеть, Михаил Иваныч? – Черт встрепенулся, и его голос едва заметно дрогнул. – Дело обычное, пикет раскинуть. Но ежели изволите, то милости прошу-с. Может, велите водочки подать – чтобы повеселее?

– Обойдемся. – Хозяин положил обе ладони на стол – широкие, волосатые, каждая с хорошую сковороду. – Сдавай уже. И чтобы честно оба играли. – Он повернулся сначала ко мне, потом обратно к черту. – А если увижу, кто жульничать вздумает – сразу за дверь выставлю.

Намек оказался яснее некуда. Черт занервничал – но пальцы работали как и прежде ловко. Блеснули перстни, он перетасовал колоду и снял. Тридцать две карты легли на стол – по двенадцать нам и восемь в прикуп.

Я взял свои и разложил по мастям. Начал по привычке с подсчета. Сколько старших, сколько мелочи, какой масти больше, какой нет вовсе. Черт напротив ерзал, поглядывая то на карты, то на хозяина, то на меня – и ухмылялся. Считал не хуже моего, это я по глазам видел.

Первую сдачу я забрал быстро – черт вышел мелочью, я накрыл старшими и добил тузом. Ничего хитрого – арифметика.

– Бывает, бывает, – черт покрутил головой. – Первый блин комом, благородие. Еще пять сдач впереди.

Вокруг тем временем стало тесно. Тришкина родня повылезала из-под стола и теперь вытягивала шеи в нескольких шагах – ближе подойти, видимо, побоялись. Один из мужиков в рабочем – тот, что пониже – повернулся к нам. Смотрел, не мигая, и жаром от него тянуло так, что губы сохли. Великан глядел поверх чужих макушек, и лицо его будто окаменело. Не поймешь, что внутри творится.

Вторую сдачу раскидывал уже я. Взял свои двенадцать карт: пять червей, среди них старшие. Бубны послабее, зато пиковый туз. Черт объявил пойнт, я перебил. Он скривился и вышел с трефовой семерки.

Мелочь вперед – значит, крупных треф нет или бережет. А король – вот он, у меня между пиковым тузом и бубновой десяткой.

Нет у тебя короля, морда рогатая. И быть не может.

Я принял семерку тузом и пошел с червовой десятки. Черт сбросил мелкую пику. Я пустил валета – снова сброс. На четвертый ход он выложил бубновую даму, решил перехватить. Я накрыл тузом.

– Что ж ты все выигрываешь, благородие? – Черт недовольно оскалился. – Может, у тебя свои фокусы имеются?

– Считать умею. Вот и весь фокус.

– Считать, значит… – Черт хлопнул ладонью по столу. – Ну давай третью, а то засиделись.

Хозяин молчал. Сидел, скрестив руки, и смотрел. Борода чуть подрагивала – то ли жевал что-то, то ли усмехался в усы.

Третья сдача. Карты легли на стол с сухим щелчком. Я взял свои – средний расклад. Ничего особенного: не сказать, чтобы хорошо, но бывает и похуже. Сбросил три мелкие, взял другие – бубновый валет, дама, десятка. Черту осталось пять. Он сбросил свои и потянулся за прикупом – небрежно, привычным движением, будто и не задумывал никакой пакости.

И вот тут-то я и увидел.

Перстень на среднем пальце шевельнулся, ловя тусклым металлом огонек свечи. Указательный и безымянный сдвинулись – нижняя карта из прикупа ушла не на стол, а в ладонь, под рукав. И на ее место легла другая, из-под манжеты.

– Вот ведь незадача, – усмехнулся я. И, потянувшись через стол, схватил черта за запястье. – Попался, голубчик.

– Да что ты такое творишь, благородие! – заверещал тот, вырываясь. – Я честно играю!

– Честно, говоришь? А это что?

Я отвернул рукав, и на стол из-под ткани скользнула карта. Трефовая десятка.

Все произошло разом. Черти загрохотали копытами по полу, кто-то вскочил, уронив на пол кружку. Тришкина родня заверещала тонкими голосами. Даже мужики в рабочем, до этого похожие на статуи из потемневшего металла, вдруг поднялись – оба разом, одновременно.

– А ну тихо!

Хозяин врезал кулаком по столу так, что подпрыгнули миски на стойке, а свечные огарки мигнули, и один едва не потух. Нечисть тут же смолкла, и даже черти дружно попадали обратно на лавку, будто только что и не были готовы наброситься на меня всей сворой.

– Предупреждал я? Было такое? Вот и нечего теперь галдеть. Его благородие выиграл. – Хозяин кивнул мне и повернулся к черту. – А ты – пошел вон отсюда. Пока морда цела.

Тот сидел бледный. Не от страха – от злости. Губы стянулись в нитку, на щеках застыли желваки, а ноздри раздувались, с шумом выпуская воздух. Он будто никак не мог поверить, что проиграл, еще и попавшись с картой в рукаве – поэтому, наверное, и сидел.

Четверо мелких уже торчали у двери – сообразили раньше.

И только когда хозяин сдвинул брови, черт, наконец, поднялся. Подобрал цилиндр, надел, уже шагая к выходу – и вдруг обернулся.

– Свидимся еще, благородие. Тогда и поглядим, кто улыбаться будет.

Дверь хлопнула, и в трактире тут же стало просторнее и тише. Шиши – ну, или кто там был? – снова уселись за стол. Мужики в рабочем вернулись к тарелкам, как ни в чем не бывало. Хозяин поднялся, легонько хлопнул меня по плечу – и ушел обратно за стойку, больше не сказав ни слова.

Рыжая барышня тоже собралась. Одернула платье, закинула волосы за плечо, и огненные пряди на мгновение осветили полутемный угол. Прошла мимо, не посмотрела, не остановилась. И только на самом пороге обернулась – и подмигнула.

Подмигнула же? Или показалось?..

А мне оставалось только вернуться к Полоцкому. Тот терпеливо дожидался, и на лице его – я мог бы поклясться – выражение было в высшей степени довольное. Однако вслух он сказал совсем другое.

– Дурак ты, Петр Алексеевич. Умный, но дурак. Это ж надо было придумать – с чертом в карты сесть. К нему в должники попадешь, так небо с овчинку покажется.

– Да я уж сообразил. – Я опустился на лавку и покосился в угол, где великан снова устроился на прежнем месте. Только теперь сидел иначе – прямее, что ли. – А что это вообще за долг такой, Сергей Иванович?

– Долг, Петр Алексеевич – у нечисти главный закон. – Полоцкий чуть сдвинул брови. – Наши, людские, они тоже признают, куда деваться, но этот постарше, чем все государство Российское. Это у человека случается так, что слово дал – и обратно забрать можно, если совести нет. А у особых граждан иначе. Во все времена так было: если кто из них пообещал – то сделает.

– Даже черти?

– И они тоже. Врать-то мастера, черт обманет и дорого не возьмет. Но если слово дал – уже не нарушит. Не потому что честный, а потому что иначе не может.

– Вот оно как. – Я взял со стола последний кусок хлеба. – Занятно. А если все-таки нарушит?

– Не бывает такого. – Полоцкий поморщился и отвел взгляд к окну. – Я, во всяком случае, не слышал. Так что встрял ты, Петр Алексеевич, по самое не хочу.

– Полноте, Сергей Иванович. – Я махнул рукой. – Чего я – какую-то шпану рогатую бояться буду?

– Ты – не будешь, – вздохнул Полоцкий. – Хотя, может, и стоило бы. Только я не про черта.

О чем он говорил, я сообразил уже позже, когда мы вышли на улицу.

После полутемного трактира свет ударил по глазам. Солнце висело еще высоко, и улица шумела по-дневному – стучали колеса, кричали извозчики – и я не сразу услышал за спиной тяжелые шаги.

Великан шел за нами. Не прячась, не таясь – просто шел, заложив ручищи за спину и опустив голову, будто желал спрятать лицо под козырком надвинутого на нос картуза – но такое разве спрячешь?

– Чего тебе надо? – проворчал я, разворачивась.

Великан остановился в трех шагах, и при дневном свете я разглядел то, чего не видел в полумраке трактира. Кожа у него была не грязная и не загорелая, как показалось сначала, а сама себе серая. Шершавая, как камень. И жилы на руках – не синие, как у людей. Темные, будто трещины в скале.

– Михаил Иваныч сказал, – великан говорил медленно, доставая каждое слово, как из колодца, – вы выиграл.

Чухонец – это я расслышал сразу, как по первым же словам угадывал ярославских и тверских. Чуть тянет слова, путает. Не коверкает нарочно – просто по другому пока не научился. По-русски говорит, а голова складывает по-своему.

Интересно. На севере, выходит, тоже своя нечисть.

– Значит, я вам должен теперь. – Великан чуть наклонил голову. – Работать буду. Лошадь знаю. Тяжелое носить могу. Сапог чистить.

– Да я уж как-нибудь сам справлюсь, – рассмеялся я. – Как тебя зовут-то хоть? Тотошка? Антон?

– Тойво.

– Тойво, – кивнул я. Ну да – точно чухонец, это у них имена такие чудные. – А по фамилии-отчеству?

– Тойво, – повторил великан, и лицо его не изменилось.

Судя по всему, у чухонской нечисти – или именно у этого – отчества не водилось вовсе. А может, и отца не было, кто его разберет. Выглядел Тойво так, будто кусок скалы отвалился от горы где-нибудь в Карелии, полежал, полежал – а потом ни с того ни с сего собрался в двухметрового богатыря и направился прямиком в столицу. Непременно пешком – такого не то что лошадь – не всякая повозка выдержит.

Кто он вообще такой? Спросить бы у Полоцкого, только неудобно при самом Тойво… А его высокородие стоял чуть в стороне и улыбался – уже не таясь. Ну конечно. Я его сегодня целый день развлекаю. С десяти утра – форменный балаган.

– Ну как, не рад уже, что эту образину выиграл?

Черт стоял в десятке шагов. Подпирал стену, засунув руки в карманы жилетки, и скалился. Не ушел, значит, ждал. Остальные тоже никуда не делись, но держались подальше – подойти смелости не хватило.

– Еще разок сыграть не желаешь, благородие? – Черт черт оттолкнулся спиной от штукатурки. – А нет – так давай я у тебя Тотошку обратно выкуплю. У меня всякого добра хватает. Даже для человека вроде тебя, поди, что-нибудь особенное найдется.

В трактире рогатый соврал. Тойво был ему нужен позарез. И охрана, и слуга. да и дверь с петель снимет, если приспичит. Жалко терять – вот и задержался.

– Особенное – это краденое, что ли? – Я шагнул вперед. – Топай отсюда, пока рога целы.

– Ну зачем же так сразу, благородие… – Черт поднял ладони, будто сдаваясь, но не отступил. – Ты подумай хорошенько. Ежели передумаешь, так я в тот же миг…

Тойво появился из-за моего плеча. И встал между мной и чертом.

– Сказано – иди. – Говорил он негромко, но от его голоса вдоль стены прокатилось эхо. – Хозяин занят, не мешать.

– Ты-то куда лезешь? Уйди с дороги!

Черт сердито оскалился – и пнул Тойво сапогом в колено. По привычке – как пинал каждый день, походя, не задумываясь. Хитрости ему хватало, а вот памяти, похоже, недоставало – забыл, что Тойво больше ему не служит.

А вот Тойво не забыл. И это, и все остальное.

Он размахнулся – и врезал черту такую затрещину, что тот трижды перевернулся в воздухе, потеряв по пути оба сапога, и с грохотом влетел в штабель ящиков у стены. Человека такой удар, пожалуй, отправил бы на тот свет, но особый гражданин оказался покрепче. Через несколько мгновений копыта задергались, хвост хлестнул по переломанным доскам, и черт выбрался, ругаясь на чем свет стоит. Ощупал смятый цилиндр, нахлобучил обратно и похромал следом за своей братией, которая уже неслась по переулку в сторону набережной, не оглядываясь.

– Ничего себе. – Полоцкий покачал головой. – Может, и впрямь будет от такого помощника польза.

– Не по чину простому сыскарю слугу держать, Сергей Иванович. – Я обернулся к Тойво. – Так что ничего ты мне не должен. Ступай.

Тойво не двинулся. Стоял, как раньше – руки за спиной, голова вниз. Только глаза сузились.

– Нельзя, ваше благородие. Вы выиграл – значит, долг. Куда я пойду?

– Да куда хочешь. – Я махнул рукой. – Ты теперь свободный… особый гражданин. Хочешь – в извозчики иди, хочешь – к Михаилу Ивановичу обратно. У него, небось, работы хватит.

– Нельзя так. – Тойво насупился еще сильнее. – Долг.

– Да что ты заладил – долг, долг… – Я почувствовал, как внутри поднимается раздражение. – Ничего ты мне не должен. Иди, кому сказано!

Тойво дернулся, будто я его ударил. Что-то мелькнуло в маленьких светлых глазах – и тут же погасло. Он опустил голову, развернулся и побрел прочь, шаркая подошвами сапог по булыжнику. Через десяток шагов обернулся, посмотрел – и двинул дальше, уже не оглядываясь.

– Отвязался, наконец. – Я проводил его взглядом. – И чего пристал?

– Удивительный ты человек, Петр Алексеевич. Так ведь… – Полоцкий явно хотел сказать что-то еще, но все же не стал. То ли решил повременить, то ли как обычно – пока не положено. – Ладно. Поехали уже потихоньку.

– Куда, Сергей Иванович?

– Куда куда… Домой тебя повезу. Хватит нам на сегодня приключений, – вздохнул Полоцкий.

И, развернувшись, зашагал в сторону Чернышева переулка – к Тришке с коляской. Я двинул следом, а над крышами заорали вороны – три штуки, черные, горластые. Одна снялась с карниза и потянулась за нами, низко, над самой мостовой.

Я вдруг поймал себя на мысли, что нисколько бы не удивился, вздумай птица сейчас опустится мне на плечо и заговорить.

Странный выдался денек.