Текст книги "Сыскарь с того света (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

– О… Волколаки. – Коротышка понимающе закивал. – Вопросов больше не имею. Значит, серебряные пули, не железо… Полагаю, вы уже имели дело с револьверами?

Последнее было обращено уже ко мне, и тон переменился: вальяжность куда-то делась, уступив место деловитому интересу.

– Куда ж без них, Игнат Карлович. Обычный «смит», британские «веблей» с «адамсом». Американцы тоже попадались. – Я чуть помедлил и усмехнулся. – Ну и велодоги, конечно же.

Усы на лице напротив тут же приподнялись вверх. Владыка цейхгауза мелкокалиберные игрушки, годные разве что отстреливаться от бродячих собак с велосипеда, за оружие тоже явно не признавал.

– Если есть – лучше «смита», – закончил я. – Система знакомая, надежная.

– И безнадежно устаревшая, друг мой.

Игнат Карлович покачал головой, но глаза его при этом еще разгорелись, и вся фигура как-то переменилась: спина выпрямилась, подбородок задрался, а голос обрел новые нотки – может, и не восторженные, но одухотворенные. Будто готовился не револьвер выдать служивому человеку, а стихи читать.

– Мы же вооружим вас по последнему слову техники. Сейчас принесу!

Развернулся на пятках и исчез за стеллажами. Быстро и почти бесшумно – для столь коренастого господина двигался Игнат Карлович удивительно ловко.

И тут же стало тихо. Только где-то капала вода и потрескивал фитиль керосинки. Стеллажи уходили в темноту, и на полках лежало не только оружие – я успел разглядеть пучки трав, склянки и что-то завернутое в промасленную мешковину. Подземелье Инженерного замка оказалось даже побольше, чем я ожидал – и цейхгауз тут явно был не единственным помещением.

– Серебро… – Я повернулся к Полоцкому. – Церковный металл против нечисти? Это… вроде святой воды, только пуля?

Что-то такое я уже слышал. Бабушка всегда говорила: серебряный крестик от нечистого, серебряная монетка в колодец – от дурного глаза. Но одно дело старушечьи присказки, и совсем другое – патроны в казенном арсенале.

– Можно и так сказать. – Полоцкий кивнул. – Хотя в некоторых случаях лучше подойдет сырое железо. Или соль. Но мы собираемся наведаться к волколакам. Так что…

Он полез в карман шинели, поискал – и высыпал мне на ладонь несколько тускло блеснувших цилиндриков. С виду – обычные патроны, револьверные, разве что калибр незнакомый, поменьше «смитовского» в четыре с лишним линии. Только головки пуль были аккуратно разрезаны кем-то крест-накрест, и в разрезах металл поблескивал куда ярче свинца

И правда – самое настоящее серебро.

И ведь не из цейхгауза Полоцкий их достал, не из ящика – из кармана. Таскает с собой, вместе с папиросами и носовым платком, хоть револьвера я у него так и не заметил. Хотя и положено его вроде как иметь человеку, который с зубастой нечистью работает как бы не каждый день.

– Убить, может, и не убьет, – пояснил Полоцкий, – но приложит крепко.

Я сжал патроны в кулаке. Холодные. И неожиданно тяжелые, хоть серебру вроде как положено весить поменьше свинца. То ли пороху в них было больше обычного, то ли конструкция какая-то особая – мало ли чего там Игнат Карлович наколдовал.

Впрочем, даже местное загадочное вооружение меня сейчас интересовало разве что во вторую очередь.

– Приложит крепко… По себе знаете, Сергей Иванович? – Я поднял голову и посмотрел Полоцкому прямо в глаза. – Вы ведь тоже… не совсем человек?

Глава 12

Его высокородие молчал. Смотрел на меня не мигая, и удивления в глазах не было – но что-то тяжелое там ворочалось. Будто Полоцкий прикидывал: соврать, отругать как следует зарвавшегося сыскаря – или все-таки…

Судя по тому, как он поморщился – выбрал третье. Хоть и без особой радости.

– Давно сообразил?

– Ну… мысли еще вчера имелись. – Я осторожно покосился туда, куда ушел Игнат Карлович, и понизил голос: – А сейчас уж точно. Вы патроны перчаткой взяли, Сергей Иванович. – Я помедлил, но все же спросил: – Как это? Больно, жжется, или?..

– И что с того? Холодно тут. – Полоцкий пожал плечами, но видно было, что отнекивается для порядка. То ли проверить меня хотел, то ли просто по привычке. – А у меня кости немолодые уже, мерзну. Вот и надел.

– Никак нет. Вот только что натянули, перед тем как в карман лезть. У меня ж на такое глаз наметан – сразу вижу… Особенно если знаю уже, куда смотреть. – Я улыбнулся. – И про старые кости можете не говорить. От вас волколаки еле удрали. У них силища ого-го какая, я одного-то еле уложил. А вы двоих тростью отходили – и даже не запыхались.

– Ну, это не особо какой подвиг… – Полоцкий снова поморщился – видимо, вспоминая сегодняшнее побоище – и протяжно вздохнул. – Ну вот откуда ты на мою голову взялся такой умный?

– С Гороховой, Сергей Иванович. Из полицейского сыска. Сами, можно сказать, забрали.

– Ты тут мне не это… – Полоцкий погрозил пальцем. – И не болтай лишнего. Кому надо – тот знает, а остальным знать не положено. Понял?

– Так точно. – Я помедлил. – Так вы…

– Тоже особый гражданин. Волколак. Оборотень, или верфольф – как уж тебе будет угодно, Петр Алексеевич.

Сказал, будто чин свой сообщил. Или домашний адрес. Сухой факт – и точка, как в рапорте.

– Да мне-то… Какое мне, в общем, дело? – отозвался я.

Отозвался – и сам себе не поверил. Было мне дело, и еще какое. Из тех, что ни забыть, ни на потом отложить. И хоть не хотелось спрашивать, но иначе я не мог, никак.

– Только… Мы же это… – Я попытался подобрать слово поаккуратнее, но на ум ничего не пришло – так что сказал, как есть. – Мы же вашего ловим. Так получается?

– Нет. Никакой он не наш, – отрезал Полоцкий. – Точнее, это я – не их. Ты столько лет на свете не живешь, Петр, сколько я на государевой службе.

Он почему-то обошелся без отчества, и хоть голос звучал как прежде ровно, я сразу понял – за живое задело.

– И буду служить, пока здоровье имеется. И никак иначе.

В глазах у Полоцкого я не увидел ни сожаления, ни тоски. Что-то другое – такое обычно бывает у тех, кто не просто всякого повидал, но и прожил долгую жизнь. И вот тогда-то я впервые и подумал, что ему, пожалуй, может быть и не сорок с гаком, а как бы не вдвое больше.

– Долг, Сергей Иванович? – спросил я, на всякий случай чуть втянув голову в плечи.

Полоцкий не ответил. Но уже и ни к чему было. Тут и гимназист запросто сложит, а сыскарю и складывать нечего. Мой новый начальник и покровитель оказался особым гражданином. Обладал необыкновенной силой. И мог, по всей видимости, превращаться в могучую желтоглазую тварь с самыми настоящими ножами вместо пальцев.

Но одного умения, доступного любому человеку, у него все-таки не было. Полоцкий не мог нарушить обещание, данное кому-то бог знает сколько лет назад. И оно держало старого волколака крепко, крепче любой цепи. А не будь ее…

– Что, думаешь – иначе тоже бы людей по ночам грыз? – усмехнулся Полоцкий.

Будто мысли мои прочитал, хотя тут и читать нечего. И не было в его голосе ни обиды, ни злости – привык уже, видимо, что к особому гражданину и отношение… особое. Полоцкий не ждал ни от кого доверия, и уж тем более не требовал.

И службу свою нес не из страха, не так, как по принуждению служат. И даже не за оклад, который статскому советнику по разряду положен – а по совести. Это я сразу почуял, еще вчера – оттого, что и сам той же породы был. Врать как угодно можно умеючи, а такое не изобразишь и не подделаешь. Оно если есть – значит, с самого рождения человеку досталось.

Особому гражданину, видимо, тоже.

– Нет, Сергей Иванович, – тихо ответил я. – Не думаю.

И вроде закончился разговор, и как надо закончился, но все равно в цейхгаузе вдруг повисла такая тишина, что я даже обрадовался, когда за стеллажами снова раздались шаги. Звякнуло железо, загрохотало дерево, и Игнат Карлович вынырнул из темноты с ящиком из струганых досок. Ящик был немаленький, но коротышка нес его одной рукой безо всякого усилия, а другой придерживая что-то сверху, чтобы не свалилось.

– Вот, судари. Я тут всякого сложил – сейчас разберемся, что к чему. И начнем, пожалуй, с главного… – Игнат Карлович водрузил ящик на прилавок, откинул крышку – и голос его вдруг переменился. Акцент, который до того едва проступал, полез наружу, а последнее слово и вовсе выскочило на чужом языке: – Masterwerk!

Впрочем, слова уже особого значения не имели – вместо них теперь говорила оружейная сталь.

– Знаю, Петер, – от невесть откуда взявшегося волнения Игнат Карлович исковеркал мое имя на свой манер, – вы привыкли к старине «Смит-Вессону». Но все же обратите внимание вот на этого красавца.

Короткие пальцы бережно развернули тряпицу – и на промасленном сукне появился револьвер.

Первое, что я отметил – размер. Не двухзарядный пистолетик из дамской сумочки, конечно, но все же заметно компактнее казенного «смита». Ствол чуть покороче, рамка уже, барабан – будто в нем четыре патрона, а не положенные шесть. Воронение свежее, без единой царапины, рукоять гладко отполированного ореха – и правда красавец, ничего не скажешь.

– Кольт, чистокровный американец, – пояснил Игнат Карлович. – Новая модель, прошлого года. В столице таких и двух дюжин не наберется.

Я протянул руку, и «кольт» лег в ладонь как влитой. Легче «смита» заметно, но все-таки не игрушка. И баланс правильный – стволом не клюет.

– Знаю, выглядит не слишком внушительно. Но обратите внимание на конструкцию, друг мой. Такого еще не делали.

Игнат Карлович мягко отобрал у меня револьвер, щелкнул – и барабан откинулся вбок, как дверца шкафа. Такого я и правда раньше не видел ни разу. У «смита» рамка переламывалась надвое, а старые «адамсы» и «энфилды» приходилось заряжать через окошко – всегда с морокой. А тут каморы открывались разом – и было их все-таки шесть, просто размером поменьше.

– Хитро. – Я покачал головой. – И рамка, получается, целая.

– Вот! Вот, вы понимаете! – Глаза напротив разгорелись так, что в полумраке цейхгауза стало заметно светлее. – Ломать надвое оружие – то, что создано воплощать собой силу и надежность – кощунство! Впрочем, если вы предпочтете «Веблей»… – Игнат Карлович нырнул рукой обратно в ящик и выставил на прилавок другой револьвер – тяжелый, угловатый и заметно крупнее «американца». – Он, конечно же, тоже имеется.

Эту модель я, конечно, уже встречал. Солидная машина – из такого и медведя завалишь, и еще кого покрупнее, если придется.

– Пожалуй. Сорок пятый калибр – весьма убедительный аргумент. – Я посмотрел на серебряные патроны, которые все еще сжимал в левом кулаке – заметно помельче «веблеевских». – Хватит ли этим мощности?

Игнат Карлович заулыбался, расцветая. Похоже, ему давно не попадался собеседник, который задавал правильные вопросы, а не просто расписывался в ведомости и уходил. На Полоцкого в этом плане никакой надежды не было точно – он стоял чуть в стороне, облокотившись на стойку. И на лице его высокородия читалось терпеливое равнодушие человека, которого вместо партии преферанс против воли затащили на скрипичный концерт.

Оно и понятно – ему, пожалуй, такие штуки вообще без надобности. Зачем тебе револьвер, когда сама природа наградила арсеналом, который всегда с собой и не нуждается ни в патронах, ни в смазке.

Вроде пяти ножей на каждой руке.

– Мощность, дорогой Петер, определяется не только калибром. И больше не всегда значит лучше. – Игнат Карлович поднял толстый палец, и голос его обрел профессорские нотки. – Даже обычный патрон из этого чудо-механизма пробьет три дюймовые доски. А уж мои пули… – Он усмехнулся, и усы его приподнялись. – Скажем так, верфольфу они не оставят ни единой возможности…

Игнат Карлович на мгновение осекся и покосился на Полоцкого. Тот и бровью не повел. Может, привык. А может, просто не считал нужным замечать – примерно так же, как не замечал шишей в коридорах.

– Не сомневайтесь, Петр, это надежное оружие.

Я снова взял «кольт», поднял и прицелился в дальнюю стенку. Легкий, хваткий, и таскать такой будет куда проще, чем «смита», который из-под шинели торчит так, что за версту видно. У Полоцкого если все же и был при себе револьвер, то наверняка именно такой.

– Беру, – решил я. – Попробую, что за игрушка. Впрочем, надеюсь, не придется.

– И я тоже надеюсь, Петр. Но если все же случится… казус, – Игнат Карлович подбирал слово, и по лицу было видно, что и это ему не слишком нравилось. – Тогда вам может пригодиться что-то, чтобы защитить себя вблизи.

– Это наш юный друг и так прекрасно умеет. – Полоцкий усмехнулся. – Но – показывайте. Лишним не будет.

Игнат Карлович достал из-под прилавка обтянутые потемневшей кожей ножны. С тонкой серебряной насечкой на устье и наконечнике – я такую видел у казаков на Кавказе, еще до Туркестана. Богатая работа, старая.

– Кинжал грузинской ковки. Ему лет триста, не меньше. Рука мастера – сами поглядите.

Я осторожно вытянул клинок из ножен. Прямой, обоюдоострый, ладони в полторы длиной – и тяжелый. Лезвие – бритвенной остроты. Без единой зазубрины, ясное дело – такого безобразия Игнат Карлович у себя в хозяйстве бы не потерпел – но по едва заметным следам на металле было видно: точили его не раз и не десять.

Рабочее оружие, не парадное, хотя серебра в клинке хватало. Только было оно не снаружи, а словно проступало прямо из стали изящными тонкими прожилками. И как именно его туда загнали, я понять не мог.

Тот, кто выковал кинжал несколько веков назад, знал свое ремесло. И будто нарочно сделал оружие на тот случай, если придется драться не с человеком, а с тем, для кого легкий и не самый прочный металл куда страшнее стали.

– Конечно, для… скажем так, официального визита клинок великоват, – задумчиво проговорил Игнат Карлович. – Однако…

– Берем. – На этот раз вместо меня ответил Полоцкий. – И часы. В нашем деле без них – никуда.

– Разумеется, Сергей Иванович. Я уже подготовил заранее, как вы и просили.

Заранее – я отметил про себя. Видимо, визит в цейхгауз не был внезапной идеей – Полоцкий планировал его загодя. Может, еще со вчерашнего дня.

Игнат Карлович выставил на прилавок плоскую коробочку, обтянутую темным бархатом. Внутри лежал хронометр: серебряный корпус, цепочка, откидная крышка с гравировкой. Солидный, добротный инструмент, однако без лишней роскоши – чиновничий, не купеческий шик.

На крышке красовалась гравировка в виде герба. На первый взгляд самого обычного, казенного: двуглавый орел со щитом, а на щите святой Георгий. Но что-то в изображении зацепило глаз, и я поднес хронометр ближе к керосинке.

Георгий держал копье наперевес – не замахивался и не бил. А змей у ног коня не корчился кверху брюхом, как на привычном образе. Спокойно расположился рядом, целый и невредимый, и смотрел туда же, куда и всадник. Святой воитель и чудовище будто шли бок о бок, каждый по своим делам.

Не союзники, но и не враги – попутчики.

– Ну что, насмотрелся? – Полоцкий тронул меня за плечо. – Пойдем уже – не будем мешать любезному хозяину.

– Что вы! Я всегда рад гостям – особенно тем, кто знает толк в оружии, – отозвался Игнат Карлович. И, когда мы уже вышли за дверь, крикнул вслед: – Непременно заходите еще, Петр. Особенно если понадобится что-то этакое!

– Похоже, ты ему пришелся по нраву. – Полоцкий ступил на лестницу и покосился на меня через плечо. – Уж не знаю, почему.

– А обычно?..

– Обычно у старика снега зимой не допросишься.

Старик. Полоцкий – который, как я теперь знал точно, был волколаком и наверняка жил на свете побольше, чем казалось на первый взгляд – назвал Игната Карловича стариком.

Это сколько ж тому лет, получается?

– Сергей Иванович, – осторожно начал я, – а он ведь… тоже?

– Ну, это вроде как сразу видно. – Полоцкий хмыкнул, будто я спросил, мокрая ли вода. – Из двергов он. Шведы – их в Петербурге и двух сотен не наберется. Хоть еще и до петровских времен жили.

– Что, и Игнат Карлович жил?

– Вот уж не знаю. Он, может, и нет, а вот отец его – запросто. – Полоцкий вышел на площадку. – Вольные мастера обычно сами по себе держатся, но эти давно в Конторе.

Я не стал уточнять, что значит – давно. Чтобы голова не закружилась.

– Дверги… – Я покрутил слово на языке. Откуда-то из пыльных закоулков памяти всплыл курс скандинавских древностей с историко-филологического. Два семестра не доучился, а кое-что все же осталось. – Ремесленники, кузнецы… Подземный народ. Это Игнат Карлович что – гном, получается?

– Тихо ты! – Полоцкий обернулся. – Услышит – мало не покажется. Сразу в лоб даст. И хорошо, если кулаком – хотя у него и кулак потяжелее молотка будет.

Я вспомнил ручищи Игната Карловича – короткопалые, широченные, с толстенными мозолями на ладонях. Такими впору металл из горна без щипцов доставать. И гнуть потом как угодно.

– Понятно. – Я достал из жилетного кармана полученные в цейхгаузе часы и повертел в пальцах. Тяжелые и будто чуть теплые – нагрелись от тела. – А это что за штуковина такая? Хороший хронометр – так у меня как будто и свой имеется.

– Твой только время показывает. А этот еще кое-что умеет. – Полоцкий остановился и обернулся. Голос его стал серьезнее. – К примеру – узнаешь, если кто-то из волколаков рядом.

Я щелкнул крышкой и поднес часы поближе. Стрелки, отметки – римские, не наши. Ничего особенного. Я вытянул руку и повернулся к Полоцкому – тот стоял в двух шагах, опираясь на трость.

Механизм в моей ладони ровно тикал. И все.

– Сергей Иванович, он поломался, что ли? Или почему не работает – вы же тоже вроде как…

Полоцкий не ответил. Но его глаза вдруг блеснули желтым – так, что по спине тут же продрало морозом. Мгновение назад передо мной стоял немолодой статский советник с усталым лицом, а теперь из-под того же лица смотрело что-то другое.

Часы подпрыгнули. Дернулись, будто живые, и задрожали мелкой лихорадочной дрожью – я едва не выронил.

А потом свет в глазах Полоцкого погас – и они тут же улеглись обратно на ладонь.

– Понял, ваше высокородие. Понял. Вопросов более не имею. – Я сунул хронометр обратно в карман и застегнул пуговицу. – И куда же мы теперь с этим богатством?

Такие вопросы, может, и не следовало задавать вслух – но тут уж не простое любопытство. Если мне в цейхгаузе выдали не только револьвер, но и древний кинжал с серебром, значит, его высокородие готовился к чему-то посерьезнее беготни за чертями по Апраксину двору.

– На Петербургскую сторону поедем. К волчьему старосте. – Полоцкий ухмыльнулся – и ухмылка у него вышла какая-то очень нехорошая. – Как ты вчера сказал, Петр Алексеевич – взять за шкирку и тряхнуть как следует.

Глава 13

Доски наплавного моста загудели под копытами, и коляска неторопливо покатилась через Неву. В щелях между понтонами мелькала темная рябь, и ветер тянул оттуда сыростью и железом. Мост – не берег: здесь всегда чувствуешь, что под тобой вода, а не земля.

Крыши и трубы Петербургской стороны уже вырастали впереди. Я видел их столько раз, что не сосчитать, но теперь снова смотрел как в первый. Пытался отыскать взглядом хоть что-то необычное – и, конечно же, не находил. Знакомая панорама, и не скажешь, что за фасадами старых домов скрывается вотчина… особых граждан.

– Это что – вся Петербургская сторона за волками, получается? – спросил я, когда коляска съехала с моста и колеса застучали по мостовой.

– Ну, вся не вся, но этот остров уж точно. – Полоцкий сидел напротив, откинувшись на спинку, и щурился на закат. – Самый большой.

Я посмотрел налево. Шпиль Петропавловки горел золотом – будто иглу воткнули в розовое с серым небо. Солнце опускалось за крыши, но его лучи еще тянулись над мостовой, превращая булыжник из серого в рыжий.

– Сергей Иванович – а крепость тоже?..

– Ну ты глупости-то не говори. – Полоцкий поморщился и покачал головой. – Крепость – казенная, как ей и положено. А уже там… – Он показал вперед, где проспект уходил длинной прямой линией в сторону Черной речки. – Там по-разному.

– А много вообще в Петербурге волколаков?

– Восемьсот тридцать четыре головы. По официальным данным. – Полоцкий поднял перчатки с сиденья, но надевать пока не стал. Сунул за пазуху, под шинель – видимо, чтобы не забыть, когда приедем. – А на деле… сам понимаешь – граждане разные бывают, в том числе и особые. Не у всех документы.

– Восемьсот тридцать четыре. – Я помолчал, прикидывая. Мой дом на Казначейской – сорок жильцов, или около того. А тут двадцать с лишним таких домов – и все с клыками. – Это с вами или без, Сергей Иванович?

Спросил – и тут же пожалел. Полоцкий посмотрел так, будто я ляпнул несусветную глупость. Однако все же ответил – хоть уже и другим голосом, суше.

– Это без меня. Я, Петр Алексеевич, в списках особых граждан не числюсь. И не числился никогда. Еще вопросы будут?

Вопросов было море. И не наше Балтийское, а покрупнее. Но задавать я их, ясное дело, не стал.

Коляска катила по Каменноостровскому, мимо доходных домов с чугунными балконами и подсвеченными витринами внизу, мимо аптеки на углу и бакалейной лавки – и ничего вокруг даже не намекало, что бог знает сколько из здешних жильцов по ночам бегает на четырех лапах.

– И все на Петербургском острове?

– К счастью, не все. – усмехнулся Полоцкий. И тут же задумался – видимо, высчитывал. – Но половина, пожалуй, будет. Еще один род на Охте обосновался уже лет сто как. Часть в городе, остальные в лесу – там охота получше.

– Значит, еще одна… стая. Всего две?

– Есть еще третья, в Рождественской части. Но их там всего ничего, и тихие. Мещане – они и есть мещане, хоть люди, хоть особые граждане. – Полоцкий развалился на сиденье, раскинув руки. – Ну, а самый большой род – эти как раз здесь. Давно уже, как бы не с самого основания города.

С самого основания.

Я снова огляделся. Каменноостровский – это, конечно, не Невский и не Фонтанка, но и не окраина. Центральная улица как-никак: широкие тротуары, фасады в три-четыре этажа, вывески модных лавок. Хребет Петербургской стороны. Не какая-нибудь Охта с ее пороховыми заводами и лесами по краям – парадный Петербург, с дворниками и городовыми. И все это, получается – волчья земля. Давно, прочно, и так, что с этим уже никто и не спорит. Даже Полоцкий, хоть ему такое, казалось бы, в первую очередь по должности положено.

Значит, крепко тут зубастые сидят. И захочешь выкурить – не выкуришь.

Мне, пожалуй, даже обидно стало. И не как сыскарю и государеву человеку, а как тому, кто родился и прожил в столице четверть века. Теперь узнать бы, за кем мой околоток с Казначейской улицей.

Хотя… Может, лучше и не знать.

– Скажите, Сергей Иванович. А как так вышло, что волки тут хозяйничают? Как… допустили?

Я хотел сказать «вы допустили», потом «мы допустили», потом одернул себя – и вышло, как вышло.

– А чего тут не допускать? – Полоцкий пожал плечами. – Все по закону. У их сиятельств князей Долгоруковых на одном только Каменноостровском проспекте четыре доходных дома. А если считать с теми, что волколаки рангом пониже держат – так они, считай, третью острова владеют.

– У князей? – удивился я. – Хотя, с такой-то фамилией… Сразу понятно, что не лавочники.

– Ну, а ты чего думал? Я же тебе еще вчера говорил, Петр Алексеевич. – Полоцкий чуть сдвинул брови и покачал головой. – Волки – это не шпана.

– Совсем не шпана, получается. Господа, еще с титулом.

– Столбовое дворянство. У Долгоруковых целая династия – все по военной линии. В кавалерии волколакам делать нечего, нас лошади вблизи всегда чуют, даже в человеческом виде. – Полоцкий едва заметно улыбнулся – уголками губ, глаза так и остались серьезными. – А для пехоты – в самый раз. Дед нынешнего князя в Отечественную войну аж до Парижа дошел.

Я почему-то тут же представил человека в офицерском мундире начала столетия, несущегося через пороховый дым на четвереньках. Ну, точнее, уже не совсем человека – но кто там будет разбирать?

Волколаки прошли Смоленск, Бородино, Березину – бок о бок с обычными людьми, под пулями и залпами орудий. Дрались в рукопашной, зубами и когтями против французских штыков и сабель. И значит, были среди них не только душегубы, но и достойные сыны Отечества. Вроде того же Полоцкого, только его высокородие по чиновничьей линии службу выбрал, а не военную.

Но это сейчас. А раньше…

– Сергей Иванович, а вы сами?.. – начал уже было я. Но тут же сообразил, что о таких вещах спрашивать пока не время – и выкрутился, придумал на ходу совсем другое: – А этот самый волчий староста – он тоже княжеского рода?

– Вот еще. Будто их сиятельствам больше делать нечего.

Полоцкий усмехнулся – мои слова явно его изрядно позабавили – но усмешка тут же исчезла с лица. Ноздри раздулись, глаза сощурились, и на мгновение я увидел напротив не статского советника, а зверя, который взял след.

Его высокородие почуял – еще до того, как хронометр ожил и задергался в кармане сюртука так, будто собирался выпрыгнуть и ускакать по мостовой обратно в цейхгауз. Каурая сбилась с шага, и только Тойво все так же сидел на козлах неподвижной статуей в старом армяке.

– Волколаки? – тихо спросил я, оглядываясь по сторонам.

– Они, голубчики – Полоцкий развернулся и кивнул вперед. – Стоят.

На углу Каменноостровского и Большой Монетной – как раз там, куда нам поворачивать – расположилась небольшая группа. Стояли по двое, по трое, кто на тротуаре, кто у стены. Поддевки, картузы, сапоги – на вид обычные мастеровые, каких в Петербурге тысячи. Разве что эти не курили, не переговаривались и не лузгали семечки. Просто молча смотрели в нашу сторону. Все как один – не мигая.

Одного я приметил сразу – рослый, с кучерявыми русыми волосами из-под картуза. Поддевка нараспашку, руки в карманах. Лица я не узнал, но заметил, что на скуле у парня красовался здоровенный кровоподтек. Синева уже начала сходить, и будь передо мной обычный человек – пожалуй, решил бы, что приложили недели две назад.

Но на особых гражданах все зарастает быстрее, так что я бы смело поставил месячный оклад, что утром кучерявый был на Большой Московской, где городового зарезали. Там и получил – не от меня, конечно, от Полоцкого. А скорее даже от Тойво – судя по размеру «бланша» и наполовину заплывшему глазу. Будто не кулаком, а оглоблей прошлись.

Наши взгляды встретились – и парень тут же отступил за чужие спины, а потом и вовсе исчез. Так проворно, что я даже не успел заметить, куда он подевался – то ли за угол, то ли вообще сквозь тротуар провалился.

Поймать бы – да куда там. На его месте тут же нарисовались сразу двое, и еще несколько шагали по той стороне улицы нам навстречу. Волколаки появлялись из-за углов, выходили на свет из подворотен. Без спешки, без суеты – так стая стягивается к чужаку на своей земле. Я насчитал восьмерых и дальше бросил – слишком уже нехорошая выходила цифра.

И половина двигалась за коляской по тротуару. Не обгоняли, не окликали – просто шли, держась в паре десятков шагов. Как конвой. Или как почетный караул, если хотите, только вот радости от такой встречи почему-то не было никакой.

Я проверил кинжал под шинелью – на месте. Потом достал «кольт» – осторожно, не поднимая рук выше борта коляски, чтобы снаружи не увидели – и с щелчком вытряхнул из рамки барабан. Американский тридцать восьмой калибр, шесть патронов, пули серебряные, из цейхгауза. И еще горсть по карманам. Не бог весть какой арсенал, конечно, но с ним как-то поспокойнее.

– Не суетись, Петр Алексеевич. – Полоцкий даже не повернул головы. – И раньше времени палить не вздумай.

Легко сказать – а волков по сторонам тем временем собралось уже как бы не целая дюжина. И даже пришло в голову – а чего это Полоцкий, зная, в какое осиное гнездо нам предстоит сунуться, не прихватил еще кого-нибудь? Хотя бы одного-двух младших чинов из Конторы.

Мысль оказалась до противного въедливая, но я тут же одернул себя. Правильно делает его высокородие. Мы тут государева власть, и нечего всякой шпане страх показывать. Пусть сколько влезет скалятся – тронуть все равно не посмеют. Ну, а уж если совсем у них головы нет…

Двоих свалю точно. А там разберемся.

Коляска свернула на Большую Монетную и остановилась у доходного дома – четыре этажа, штукатурка в подтеках, но парадная с улицы, и лепнина над окнами бельэтажа еще держится. Не Фонтанка, конечно, попроще, однако и не моя берлога на Казначейской. Сразу видно – не приказчики тут живут, не студенты и не солдатские вдовы.

Правда, и не князья точно – их сиятельствам совсем другие хоромы положены.

Полоцкий сошел первым – степенно и без всякой суеты, будто к старому знакомому приехал, а не к волкам в пасть. Я спрыгнул следом и застегнул сюртук поверх кобуры. Тойво слез с козел последним, молча встал за нами, и несколько фигур на тротуаре чуть замедлили шаг. Осторожничали – и правильно дело.

Рука у нашего кучера тяжелая.

По сторонам от двери в парадную стояли двое – ну прямо караульные на посту. То ли изнутри вышли, то ли с улицы – не разглядел. Один высокий, с окладистой светлой бородой, второй – пониже и потемнее, жилистый. Совсем разные на первый взгляд, но если присмотреться – похожие, будто от одного отца родились.

У обоих ноздри мелко подрагивали, и даже в движениях глаз было что-то общее – видимо, такое я уже различать научился.

– По какому вопросу, судари? – спросил высокий, загораживая вход.

Полоцкого он узнал наверняка – здесь его всем знать положено. И не то чтобы не пускал, а нарочно показывал: наша вотчина, и правила тоже наши, хоть бы из какой Конторы вы приехали, господа хорошие.

А вот второй смотрел не на его высокородие – на меня. Ноздри задергались чаще, глаза сузились. Будто почуял что-то необычное и теперь вынюхивал, разбираясь – и разобраться никак не мог. И оттого осторожничал, но бояться, пожалуй, не боялся.

Что ж. Волколаки – это тебе не шиши, и не черти с Апрашки. Видимо, на особых граждан калибром покрупнее мое сомнительное обаяние уже не действует.

– По государственному. Уйди с дороги, любезный, – сказал Полоцкий тем голосом, каким обычно велят подать шинель.

Волколак насупился, но когда его высокородие шагнул вперед, все-таки отступил. Мы прошли в парадную, и Тойво шагнул следом, без приказа. Я кивнул ему через плечо – правильно.

И уже у ступенек оглянулся напоследок. Те двое, что стояли у входа, шли за нами, а с улицы к открытой двери подтягивались еще – трое, четверо, и все молча, без суеты, как будто так и надо.

Лестница для парадной оказалась узкая, не иначе экономили, когда строили. Чугунные перила, затоптанная ковровая дорожка, запах пыли и кухни из-за какой-то двери. На площадке между первым и вторым этажом расположились еще двое волколаков. Эти выглядели постарше и как-то поспокойнее: привалились к стене, скрестив руки, и смотрели, хоть и с прищуром, все же без особой злобы. Когда Полоцкий прошагал мимо, даже не шевельнулись.

А вот когда я поравнялся – один вдруг отлип от стены и протянул руку. И уж точно не поздороваться.