Текст книги "Сыскарь с того света (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Я снова поймал взгляд Полоцкого – хмурый и сосредоточенный. Ершов еще не ответил, но молчание говорило красноречивее любых слов.

Виктор Голованов. Болеет с зимы, раз в месяц, отца нет и, похоже, не было. Живет в пансионе на Фонтанке. Троицкая, Апраксин двор – все в пешей дальности, а угол Невского, считай, из окна видать.

– Алексей Иванович. – Я поднялся и одернул сюртук. – Нам бы с этим Виктором побеседовать. Найдется такая возможность?

– Так нет его здесь. – Ершов развел руками. – Марья Васильевна сына и в прошлый месяц забирала, и вот сейчас. Как раз третьего дня – говорит, пусть лучше дома…

Договорить он не успел. Полоцкий вдруг вскочил, рывком подхватив трость. Так резко, что тяжеленное кресло подпрыгнуло и со скрежетом проехало по полу до самой стены. Тойво дернулся, его благородие воспитатель от неожиданности и вовсе чуть не уселся мимо стула, а я…

Я, похоже, и без лишних разговоров уже сообразил, в чем дело.

Казенный хронометр в кармане отплясывал так, будто кто-то дергал его снаружи за цепочку.

Глава 18

– Господи Иисусе… – Ершов отступил, хватаясь за сердце. – Нельзя же так человека пугать, ваше высокородие. Мне чуть худо не сделалось. Что за?..

– В училище чужие, Алексей Иванович. – Полоцкий шагнул к двери и вдруг замер, обернувшись. – Сколько лестниц ведет наверх?

Ершов поймал его взгляд – и подобрался, вытягиваясь. Не по-военному, конечно, но все же будто нутром почуял: сейчас лучше не спорить, не мешкать, а на вопросы отвечать без всякого промедления.

– Две, ваше высокородие. Нет – три! – поправил он сам себя. – Парадная, мы по ней поднимались, и еще по одной в каждом флигеле. Только левую уже года три не открывали, нам без надобности.

– Понятно, – кивнул Полоцкий. – Все за мной.

Мы вышли из учительской в коридор. Тот же самый, что и четверть часа назад, однако то ли на улице успело окончательно стемнеть, то ли дело было в тревоге – теперь тени от окон вытягивались по стенам как-то зловеще, и чуть ли не в каждой мне виделся силуэт. Не человеческий – но и не звериный.

Бояться я не боялся, пожалуй – всякого успел повидать за последние дни, однако рука сама нащупала на поясе кобуру с «кольтом».

Полоцкий шел первым – так резво, что мы с Тойво едва поспевали, хоть оба и были ростом повыше. А Ершов и вовсе отстал, едва не затерявшись в темноте позади.

– Тут нет. – Полоцкий остановился у лестницы и шумно втянул носом воздух. – Да и не полезут через парадную, слишком приметно… Алексей Иванович! – Он обернулся. – Давайте вниз, к сторожу – пусть запрет двери. Потом на улицу, за городовыми. Живо!

– Будет сделано, ваше высокородие!

Ершов кивнул и побежал вниз – только ботинки загрохотали по ступеням. Не знаю, что он там успел себе подумать, однако удирал так, будто за ним уже гнались.

И хорошо, пожалуй – не будет мешаться.

На третьем этаже царил полумрак: фонари тут погасили еще перед отбоем, однако откуда-то издалека слышались голоса, возня и скрип кроватей. Старшие воспитанники, если даже и улеглись, спать еще не спешили.

– Тойво. – Полоцкий указал обратно на лестницу. – Остаешься здесь. Никого не впускать и не выпускать. Если чего увидишь – кричи.

У его высокородия даже голос поменялся. Вроде все то же самое, но теперь слова вылетали иначе, будто ружейный замок лязгал. Явно привык командовать, и не в столице, а где-то в совсем другом месте – и не из спокойных. Не зря я тогда подумал, что Полоцкий из военных, совсем не зря – хоть и чин носит статский.

Вот только – давно ли? Повоевать он наверняка успел столько, что мне в Туркестане и не снилось.

Тойво молча шагнул на площадку. Встал – и закрыл собой всю лестницу, от перил до перил. Попробуй обойди. А Полоцкий вдруг замер, будто пытался посчитать, что делать дальше. То ли вдвоем идти, то ли разделиться. А может, еще чего. И судя по лицу, математика у его высокородия никак не сходилась.

Да и с чего бы ей сходиться? Нас без Тойво двое всего, хоть и при оружии. А волколаков… Бог его знает – даже думать не хотелось.

– Если в дортуар пролезут – добром не кончится. Давай туда. – Полоцкий обернулся ко мне и указал налево. – А я второй флигель проверю.

Прикрывает меня, получается – с той стороны лестница заперта. А сам направо пойдет, где открыто. Там наверняка и пролезли.

Спорить я, впрочем, не стал. Некогда, без толку, да и, признаться, не очень-то и хотелось. Револьвер револьвером, а на кулаках его высокородие-то посильнее меня будет. И… кхм, шкура у него покрепче – так сразу и когтями не возьмешь.

А там уж и мы с Тойво прибежим – успеем, куда денемся.

– Давай, Петр Алексеевич. Только не пали без надобности. – Полоцкий указал взглядом на «кольт», который я достал еще на лестнице. – Сотня с лишним мальчишек тут, не зацепить бы кого.

Полутемная зала у лестницы вывела меня в коридор – узкий, как тротуар в переулке, прямой и вытянутый. Пожалуй, подлиннее, чем можно было подумать снаружи, однако прошел я его быстро, и через несколько мгновений уже шагал по боковому флигелю – тому, что со стороны Невского.

Здесь фонари тоже не горели, но из-под дверей по сторонам свет еще сочился. И его, пожалуй, хватало – темнота не отступала, однако дорогу я видел, и даже портреты на стенах читались без труда. Генералы и министры взирали на меня из золоченых рам, будто желая подбодрить. Помочь, правда, ничем не могли, и защищать мальчишек, которые негромко возились у себя в дортуарах, мне, случись что, предстояло одному.

Хронометр под шинелью бился все злее. Уже не толчками – ровной мелкой дрожью, словно я тащил в кармане сюртука осиное гнездо.

Я увидел его шагов за двадцать – широкую, чуть согнувшуюся фигуру у двери справа. Незваный гость то ли взялся за ручку, то ли просто заглядывал в щель. Темнота прятала черты, однако одежду я разглядел – ботинки, брюки и длиннополую шинель военного кроя.

Не сторож, не воспитатель – эти бы без керосинки по коридорам бродить не стали. Я сделал еще пару шагов. Медленно, осторожно, чтобы не спугнуть. Но половица под ногой предательски скрипнула, фигура шевельнулась, разворачиваясь – и в полумраке сверкнули глаза.

Желтые, конечно. Каким им еще быть?

– Стой на месте, голубчик. – Я щелкнул курком. – У меня в барабане серебро. Дернешься – тут и ляжешь.

Не помогло.

Зря говорят, что от пули не убежишь – этот успел. «Кольт» громыхнул на весь этаж, в ушах зазвенело, однако силуэт впереди будто перетек в сторону черной кляксой, и выстрел ушел мимо, расколотив стекло в дальнем конце коридора. За дверью кто-то вскрикнул.

А дальше думать стало некогда.

Волколак вдруг оказался рядом – одним махом, словно и не было между нами почти двух десятков шагов. Револьвер вылетел из руки, упал, крутанулся по полу куда-то в темноту – я даже не услышал, куда лег.

Хорошо хоть плечо успел подставить, иначе бы половину физиономии сразу снесло – силища у волколака оказалась в натуральном смысле звериная. Да и сам он пострашнее того, с которым я сцепился во дворе на Большой Московской. Тяжелее, злее, и дрался с умом. По человечески пока, без когтей – только легче от этого не стало нисколько.

Я ударил коленом и тут же отступил, не давая сгрести себя в охапку. Меня еще на Гороховой учили, как драться в тесноте, если придется, так что отбиться вышло неплохо. А там я и вовсе полез вперед, выцеливая кулаком чужую голову. Висок, челюсть – тут главное в нужное место попасть, а там, глядишь, и волколак ляжет.

Вот только он ложиться не спешил. Отошел на пару шагов, встряхнулся – и зарычал так, что пол под ногами дрогнул. Одежда затрещала по швам, плечи раздались вширь, и под расползающейся тканью мелькнуло что-то изрядно похожее на шерсть. Лицо вытянулось вперед, а зубы блеснули уже длинные и белые, волчьи.

Вот ведь страхолюдина! Я бы испугался даже, пожалуй, только не до того оказалось.

Ладно бы только зубы. В волколаке и весу вдруг сделалось вдвое против прежнего – все десять пудов, если не больше. Навалился, прижал к стене так, что даже дышать выходило через раз – и махнул когтями по ребрам. До самого тела продрал, разом, будто никакой одежды на нем и вовсе не было.

Странно, но боли я, можно сказать, и не почувствовал. По боку тут же потекло, однако ноги держали, голова соображала, и руки ей подчинялись, как положено. Правой я уперся волколаку в грудь, а левой нащупал рукоять кинжала под полой. Рванул из ножен и резанул – без особой силы, наотмашь, сразу в брюхо попасть острием не вышло.

Но и того хватило. Волколак отшатнулся, вцепился лапой в бок, где ударил клинок, и из-под когтей проступило темное. И уж не знаю, как бы оно случилось дальше, но со стороны центрального корпуса вдруг послышались шаги. Тяжелые, быстрые, и много разом, будто не пара человек, а целая рота бежала.

Волколак тоже услышал. И, видимо, рассудил, что делать ему тут больше нечего. Развернулся, упал на четвереньки – и рванул к дальнему концу коридора, на ходу сбрасывая с нечеловеческого уже тела остатки одежды. К тому самому окну, где я высадил стекло пулей. Добежал в три прыжка, вышиб раму целиком и сиганул.

Прямо с третьего этажа. Нормальный человек от такого бы и насмерть мог разбиться – но этому разве чего сделается?

И не успел стихнуть звон стекла, как шаги раздались уже совсем рядом, и из-за угла появились две фигуры – одна огромная и угловатая, вторая поменьше. Полоцкий успел первым: махнул ко мне через половину коридора, одним прыжком, только шинель хлестнула за спиной, будто крылья.

Люди так не прыгают – видимо, и правда за мое здоровье беспокоился.

– Ты как, Петр Алексеевич⁈ Живой?

– Да вроде бы. Сюртук порвали только.

Я кое-как отлип от стены, засунул кинжал обратно в ножны и провел ладонью по боку. Пальцы тут же стали мокрые, однако боли почти не было, и до ноги не текло, хотя и должно бы – глубоко когти продрали. Не как на Сенатской, конечно, но сильно.

Шинель жалко. Всего за несколько дней – уже какая по счету.

– Хорошо, что вообще живой остался. – Полоцкий с шумом втянул носом воздух. – Знаешь, кто это был? Сам князь Долгоруков!

Ну вот теперь понятно. Откуда такая силища, и откуда весу в нем, как в ломовой лошади. Старший рода, не шушера подворотная. Я и с молодым волколаком еле справлялся, а тут князь пожаловал лично.

Только вот – зачем? Полез в казенное здание через запертую лестницу, еще и ночи не дождался. А ведь не княжеское это дело – шкурой рисковать. Для такого у него целая стая, десятки волков, любого отправь… Так нет ведь – сам пошел.

Додумать я не успел. Снова раздались шаги, и из темноты появились Ершов со сторожем – один с керосинкой, другой со связкой ключей. Остановились, огляделись по сторонам, но, судя по лицам, так и не сумели сообразить, что же такое здесь случилось и куда подевался тот, кто пустил мне кровь.

– Тебе бы в лазарет надо, Петр Алексеевич, – поморщился Полоцкий.

– Подождет лазарет.

Я шагнул вперед и на мгновение замер, пытаясь сообразить, что к чему. В глазах не потемнело – значит, жить буду. Сюртук прилип к ребрам, но кровь уже не текла. Видимо, повезло: рана оказалась не такой уж и глубокой, и ни до чего важного волчьи когти все-таки не достали.

– Скажите, Алексей Иванович, – Я подошел к двери, у которой увидел волколака, и обернулся, – Виктор Голованов тут жил? В этом дортуаре?

– Верно… – Ершов моргнул. – А вы-то откуда узнали, Петр Алексеевич?

Действительно – откуда? Всякая логика тут спотыкалась на обе ноги – слишком уж много в этом деле оказалось странностей и несостыковок. Сначала волки в подворотне, которые сами вроде как искали своего, теперь князь – подставляется, рискует. Наверняка ведь знал, что в училище конторские – у него нюх острый.

Но уж сюда он точно полез не случайно.

Я толкнул дверь и вошел.

Дортуар старших – длинный зал в два ряда кроватей. Тумбочки, табуреты, на стене – керосинка, единственная на всех. Горела она вполсилы, видимо, приглушили уже перед сном, но поначалу показалась чуть ли не люстрой – глаза успели привыкнуть к темноте коридора.

Воспитанники – человек двадцать, от гимназических лет до совсем взрослых – сбились в дальнем конце. Младшие испуганно выглядывали из-за спин старших, а те выстроились плечом к плечу, сжимая в руках зонты и трости – а кто и табуретки. Услышали выстрел, шум, звон стекла – и приготовились обороняться.

Надо же – не кадеты, не юнкера, а толковые. Не пропадут.

– Вольно, судари! – скомандовал Полоцкий, переступая порог. – Все в порядке.

Начальственный голос сработал – воспитанники опустили табуреты и зонтики. Но к своим койкам не пошли. Все так же жались к стене, перешептывались и смотрели во все глаза. Впрочем, чему удивляться: из коридора порохом несет, чужие люди, а один еще и выглядит так, будто только-только из штыковой атаки вернулся. Тут и взрослый бы осторожничал.

– Вот его койка, Петр Алексеевич, – сказал Ершов, осторожно взяв меня за локоть. – Виктора Голованова, в смысле. И тумбочка рядом.

Я подошел опустился на корточки. Тумбочка как тумбочка – казенная, некрашеная, с дверцей на железных петлях. И содержимое самое обыкновенное: перочинный ножик с костяной ручкой, пара тетрадок, золоченая пуговица от шинели. Старое сморщенное яблоко в самом углу у стенки – видимо, укатилось, вот и забыл. Огрызок карандаша и мелочь – три копейки медью.

В выдвижном ящике сверху обнаружилась книжка. «Князь Серебряный». Хорошая – я и сам, помнится, зачитывался.

И ничего необычного. Я бы поставил свое жалование за полгода и еще грузинский кинжал в придачу, что у половины воспитанников в тумбочке скрывалось примерно то же самое. Разве что роман Толстого сменился бы на какой-нибудь учебник математики – в коммерческих науках без нее никуда.

– Господи… – Ершов приблизился и осторожно заглянул мне через плечо. – Да что ж тут такое, кто-нибудь объяснит?

– Никак нет, Алексей Иванович. Не положено.

Когда я обернулся, его благородие воспитатель и сторож дружно попятились – обратно в сторону двери. Так поспешно, будто их тянул за ворот кто-то вроде Тойво. Полоцкий проводил их взглядом и едва заметно усмехнулся. Видимо, его изрядно позабавило, как лихо и весомо у меня вышла фраза, которую он сам говорил как бы не каждый день.

Не положено.

– Ерунда какая-то получается, Петр Алексеевич. Ну как щенка могли тут, среди мальчишек оставить? – проговорил он, подходя чуть ближе – совсем тихо, чтобы никто не услышал. – Ладно бы раз сорвался, зимой. Но каждый месяц? Особенно если совсем дурной – давно отправили бы куда подальше. Хоть в Псковскую губернию, хоть в Тифлис. У Долгоруковых по всей стране имения. Кого хочешь спрятать можно, и так, что с собаками не отыщешь.

Я молча кивнул. И правда – не сходится. Князь бы вывез сразу, после первого же… случая. Или просто запер, приставил бы людей… ну, или нелюдей. С волколаками приходилось считаться даже Конторе, но даже Долгоруковы не могли позволить бестолковому щенку, пусть и старшего рода, рвать людей прямо в городе раз в месяц, как по расписанию.

– И если мать щенка забрала еще третьего дня, ты мне объясни – зачем князь вообще сюда полез? – Полоцкий тряхнул головой, оглянулся на воспитанников у дальней стены и закончил почти шепотом. – Глупость какая-то! Не может такого быть.

Я почти услышал, как в голове последний кусочек мозаики с щелчком встал на место.

– Может, Сергей Иванович. – Я задвинул ящик тумбочки и поднялся. – Еще как может – если он сам не знает, кто его сын.

Глава 19

– Ваше благородие. Нести? Могу нести!

Тойво обернулся с козел и смотрел на меня так, будто я не сидел в коляске, а лежал на мостовой при смерти. В маленьких светлых глазах тоски хватало на троих. Всю дорогу от училища он оглядывался через каждые полминуты, сопел и ерзал на сиденье. За кнут так и не взялся, но каурая и без того летела по набережной, будто ей налили скипидара под хвост.

– Да ладно тебе. Дойду уж как-нибудь, – усмехнулся я.

И тут же поморщился. Рана на боку причиняла неудобство – правда, главным образом оттого, что сорочка по дороге присохла к коже, и теперь при каждом движении норовила оторваться. Приятного мало, однако даже брюки не испачкало, хотя после волчьих когтей сочиться должно изрядно. Не пальцами его сиятельство меня достал – лапой, в полную. Три борозды поперек ребер, я щупал в коляске – ткань разодрана, а кровь запеклась и встала.

– Давай сюда, Петр Алексеевич. – Полоцкий открыл дверцу и выбрался первым. – Из чего же тебя родители сделали? Другой бы давно свалился.

– Вашим кудесникам спасибо. – Я вылез следом. Двор Инженерного замка тонул в ночной темноте: газовый фонарь горел у ворот, но сюда свет едва дотягивался. – Так подлатали, что еще крепче стал. Мы, кстати, сейчас к ним? Хоть спасибо скажу.

– Непременно. – Полоцкий нахмурился. – Лазарет на втором этаже. Подняться сможешь?

– Может, ваше благородие? – Тойво вырос рядом, загородив полнеба. – Нести?

– Может, еще как может, – проворчал я. – Еще и сам тебя донесу, если надо будет.

Тойво засопел, но отступил.

Подъем дался легко – пожалуй, легче даже, чем я ожидал. Кого-нибудь менее везучего схватка с волколаком запросто отправила бы не в лазарет, а прямиком в покойницкую, а я – вот он, здесь. Иду своими ногами, и даже голова не кружится.

Хороши кудесники у Конторы, ничего не скажешь. Погляжу, кто такие – хоть повод, надо сказать, и не из приятных.

Мы прошагали по коридору, Полоцкий толкнул дверь, и в нос тут же пахнуло карболкой и еще чем-то аптечным, знакомым. Да и обстановка оказалась под стать. Не большой госпиталь, конечно, но и не полковой лазарет, каких я навидался в Закаспии. Там кровати стояли так тесно, что между ними и боком не всегда протиснешься. А здесь – четыре койки в ряд, застеленные чистым. Шкаф со стеклянными дверцами, за ними склянки и инструменты. Стол, накрытый клеенкой. Керосиновая лампа – горит.

Значит, ждали уже – и когда его высокородие успел предупредить?

Пожалуй, больше всего это напоминало крыло Мариинской больницы, где врачевали знатных господ, разве что масштаб не тот. Оно и понятно – при Конторе большая палата без надобности, людей тут немного, а прочих…

Интересно, а как шишей лечат, если заболеют? Или сразу на новых меняют? Этого добра в столице явно и так с избытком – устанешь считать.

– Доброй ночи, Сергей Иванович.

Из-за полуоткрытой двери шагнула женщина в белоснежном фартуке поверх платья. Наброшен криво, надевала на ходу – подняли среди ночи, ясное дело. Если бы не одежда, я бы решил, что сударыня только что из гостиной в богатом доме… Впрочем, почти так оно, пожалуй, и было: держалась она ровно, без всякой суеты, будто весь лазарет принадлежал ей лично.

Волосы черные – темнее моих будут, хоть я и сам не блондин. Изящная, и роста небольшого – Полоцкому чуть выше плеча. Но спина прямая, сразу видно – не прачка, не горничная, а из господ. И не купеческого сословия – дворянского.

Лет двадцать-двадцать пять… Хотя нет – руки как у молоденькой, но взгляд выдает. Глаза голубые, яркие даже при лампе. Такие лет прибавляют вернее морщин – мои ровесницы смотрят иначе.

Тридцать. А то и побольше даже. Наружности приятной, пожалуй, только холодная какая-то, серьезная. Будто не барышня, а хирург перед операцией.

Впрочем, хирург и есть – не для красоты же ее в лазарет вызвали.

– Вы уж извините, сударыня. – Я чуть склонил голову. – Но такая у нас служба – всякое случается, и не только в положенное время.

– К княжне следует обращаться – ваше сиятельство. – Полоцкий усмехнулся. – Шаховская, Анна Владимировна. Спасительница наша.

Я покосился на него. Не понял, то ли шутит, то ли всерьез. Но нет – лицо важное, без тени усмешки. И стоит как-то иначе, чем обычно. Не руки по швам, конечно – но выражение во всем теле такое, какое обычно бывает при начальственных лицах. Тот же Игнат Карлович подобного обращения не удостаивался.

И дело явно не в титуле. Хотя и это… Выходит, из-за меня целую княжну разбудили.

Я оглядел ее заново. Платье под фартуком – не домашнее, приличное, из хорошей ткани. Манжеты белые, без единого пятнышка. Туфли – с пряжками, хорошей кожи, и стоят, небось, как весь мой гардероб с текинским клычом вместе. На шее кулон на золотой цепочке, в ушах сережки.

Княжна, а лечит. Стало быть, и образование есть, и не какое-нибудь. Курсы при Военно-медицинской академии, а может, заграничное даже – Париж или Цюрих. И талант, и опыт имеются, хоть лет ей немногим больше, чем мне. Государева Канцелярия к кому попало обращаться не будет.

Стоит. И сама в ответ на меня смотрит. Вроде и ровно – руки сложены, лицо спокойное – но на донышке голубых глаз что-то плясало. Не насмешка – скорее любопытство. Будто я не раненый сыскарь, а диковина в Кунсткамере. Или зверь какой.

Похож, пожалуй – взъерошенный, в дырявом сюртуке с бурыми пятнами. Щетина с утра отросла уже, небось. Не служивый человек, а одно сплошное недоразумение. А барышня-то хороша.

Так. Соберись, сыскарь. Не о том думаешь.

Молчание затянулось. Шаховская, видно, поняла это раньше меня – чуть улыбнулась и отступила к двери.

– Петр Алексеевич, пожалуйте сюда. – Она взялась за ручку и отворила. – А вы, Сергей Иванович, подождите снаружи.

– Так точно, ваше сиятельство. – Полоцкий приложил два пальца к виску.

Ничего себе. Это что ж за княжна такая, что ей вот так козыряют?

За дверью оказалась комната поменьше. Побеленные стены, окно задернуто шторой, в углу – столик с инструментами, накрытыми полотенцем. Запах посильнее и знакомый, в свое время еще в Туркестане нанюхался. Там, правда, к нему примешивалась пыль и жара, а здесь – чистота, какой в полковом лазарете не бывает.

– Раздевайтесь, Петр Алексеевич.

Я расстегнул сюртук, стряхнул с плеч – прямо на пол, жалеть уже нечего было, да и под ногами тут как бы не почище, чем у меня в шкафу. Потом принялся за сорочку. Правый рукав пошел, а левый застрял намертво. Ткань пристала к боку, и я собирался уже дернуть посильнее, но Шаховская молча взяла ножницы и срезала присохшее. Так ловко, что я едва успел заметить, как оказался голым по пояс.

– Присаживайтесь сюда, пожалуйте. Руку поднимите. Вот так.

Она усадила меня на стол и осторожно взяла за запястье теплыми пальцами. Прикосновение оказалось неожиданно приятным, но было в нем еще что-то. Не жар, не покалывание – другое. Рана на боку и так не особо беспокоила, а сейчас я и вовсе перестал ее чувствовать.

Вот так княжна. Тронуть не успела – а будто рукой сняло. Сила какая-то. Мягкая, ровная – течет, как вода по руслу.

– Ваше сиятельство… – Я замялся, но все же спросил. – А вы тоже особый… ну, то есть, особая гражданка? Или?..

– Самый обычный человек, Петр Алексеевич. – улыбнулась Шаховская. – Такой же, как и вы.

– Такой же, да не такой. У вас, видимо, талант особый, Анна Владимировна. – Я указал себе на живот. – Раз человека после этого за одну ночь на ноги поставили.

Рука на коже замерла. Всего на мгновение, но я заметил. Пальцы чуть дрогнули, будто хотела отдернуть и передумала. И ответить – не ответила. Отвела глаза, взялась за пинцет и принялась выковыривать из раны обрывки ткани. Как-то уж очень сосредоточенно.

– Завидная мускулатура. – Шаховская провела ладонью по моему плечу. – С гирями занимаетесь, Петр Алексеевич?

– Никак нет, ваше сиятельство. – Я пожал плечами. Ну, то есть, одним плечом, правым – чтобы не мешать орудовать пинцетом у меня в боку. – Просто служба такая. Целый день на ногах. А когда и дрова на третий этаж таскать приходится, когда еще чего.

– А как чувствуете себя? Ну, после того, как вас…

Шаховская замялась. И снова отвела взгляд – и не в сторону, а вниз, на рану. И глазами со мной старалась не встречаться, я это уже второй раз подметил. Зато рассматривала – и еще как. Теплые пальцы прошлись по следам когтей, поднялись чуть выше, к ребрам и замерли, будто наткнулись на что-то неожиданное. Свою работу не узнает, что ли?

Свою ведь?

– Вы уж простите, ваше сиятельство. – Я улыбнулся. – Я, конечно, не врач. Но понимаю, когда человек не жилец. А меня, получается, вот эти самые ручки с того света вытащили.

– Ну… Петр Алексеевич. Должны же у барышни быть свои секреты.

Шаховская улыбнулась – и вроде от души, но глаза остались серьезными. Видимо, я опять сболтнул лишнего. Так что из пузырька ее сиятельство плеснула щедро. Прямо на рану, будто нарочно.

– Ой, простите, Петр Алексеевич! – тут же спохватилась она. – Не щиплет?

– Никак нет, Анна Владимировна. Нисколько не щиплет.

А ведь должно. Я эту дрянь знал по Туркестану – сулема, хлорид ртути, мерзость первостатейная. Фельдшер, когда мне ногу обрабатывал, приговаривал: «Терпите, ваше благородие, сейчас жечь будет, как у чертей в Преисподней».

Чертей я тогда еще не знал. А вот сулему помнил. И правда – так жгло, что я зубами в ремень вгрызался. А тут вроде и налили от души, на рану по самым краям – и ничего.

Мокро. Ну, может, покалывает самую малость.

– Странно… – Шаховская посмотрела на пузырек, будто прочитала мои мысли. – Может, раствор слабый?..

Не слабый. Я чувствовал запах – тот самый, как положено. Раствор как раствор.

Просто мне – не щиплет.

– Ну как, ваше сиятельство? Жить будет?

Полоцкий появился, едва слышно скрипнув дверью. Видимо, совсем уж невмоготу стало дожидаться в коридоре, вот и решил проведать. Только выражение на лице у него почему-то было такое, будто из меня тут целую дюжину осколков вынимали…

Волнуется, что ли?

Полоцкий взглянул сначала на меня, потом на Шаховскую. А та и не думала его выгонять, хоть обычно наверняка и не терпела, когда ей мешают работать. Однако сейчас спорить не стала, и даже чуть отступила от двери, будто приглашая – входите, Сергей Иванович, милости прошу.

Видимо, наедине со мной княжне оставаться совсем не хотелось.

– Никакой опасности нет, – отозвалась она. – Удивительно крепкий организм.

– Ну вот и славно. – Полоцкий кивнул и прикрыл за собой дверь. – Зашивайте бойца – и до утра свободен.

– Да тут и зашивать нечего. – Шаховская достала бинт, размотала кусок и примерилась. – Рана чистая, воспаления я не вижу. Уверена, все и так прекрасно заживет. И без необходимости иголками в кожу тыкать не надо.

Я покосился вниз. Выглядело жутковато – края неровные, рваные, три борозды как от бороны. Но вокруг ни красноты, ни припухлости. Никакой заразы. Видимо, его сиятельство Александр Владимирович о чистоте когтей заботился.

– Ну, не надо – так не надо.

Полоцкий сказал таким тоном, что я сразу понял: разговор окончен. Не про рану, а вообще. Жив, здоров, подлатали – и будет. Нечего тут обсуждать, когда в городе творится черт знает что. Волколаки по подворотням шастают, князь в коммерческое училище залез среди ночи. Вся Спасская часть на ушах.

– Я вот чего не понимаю. – Полоцкий засунул руки в карманы и привалился к стене. – Сам Долгоруков – и не знает, кто его щенок. Скажешь тоже, Петр Алексеевич.

– Скажу. Смотрите: его сиятельству сейчас лет – ну, примерно как вам. А уж чем он там по молодости занимался – одному богу известно. Заделал какой-нибудь барышне… волчонка – и был таков.

Я покосился на Шаховскую. Она бинтовала – ловко, привычно – и на лице ее не было ни тени смущения. Улыбнулась едва заметно, хотя слышала, конечно – куда ей деваться, рядом стоит.

И раз Полоцкий при ней заговорил – значит, можно. Не чужая.

– Так. – Я почти услышал, как в голове у его высокородия закрутились крохотные шестеренки. – Лет двадцать назад, получается. Может, чуть меньше – ты ж на Сенатской не мальца видел?

– Не мальца точно. С меня ростом будет. – Я поморщился. – Крупный юноша.

– Обычно у волколаков дар раньше просыпается. У кого в тринадцать, у кого в пятнадцать лет.

– Бывает и позже, Сергей Иванович. – Шаховская вдруг подала голос, не отрываясь от бинта. – Известны случаи, когда первое обращение, причем неполное, случалось и в двадцать четыре года.

– Вот именно что случаи. Это же старшая, княжеская кровь, а не кисель. – Полоцкий нахмурился, но тут же смолк, и продолжил уже не так уверенно: – Хотя, если мать не волколак, а человек… Может такое быть, пожалуй.

– Версия. Не хуже прочих, – кивнул я. – А если разобраться, пока вообще единственная.

Полоцкий оторвался от стены и принялся мерить шагами комнату. Три в одну сторону, три в другую – развернуться негде, не кабинет. Шаховская проводила его взглядом, но промолчала.

– Князь вообще мог не знать, что у него родился сын. Или знал, но… – Полоцкий задумчиво потер подбородок. – Поговаривают, его сиятельство в твои годы изрядным ловеласом был. Да и потом…

– Сами видите, Сергей Иванович. Волколаки на Апрашке – раз. – Я загнул палец. – Мы думали, чего они там бродят? А оказалось – сами щенка ищут. Сегодня – то же самое. – Загнул второй. – Разве может быть, чтобы собственный сын от князя удрал?

– Не должно бы. Хотя я уже и такому не удивлюсь.

– Ну, я бы тоже не удивился, – усмехнулся я. – Только не сходится. Если Долгоруков знал, кого ищет – с чего ему в училище лезть? Особенно если мать Виктора еще третьего дня домой увезла. От нее бы забрал, с Черной речки – и дело с концом.

– Как у тебя гладко все выходит, Петр Алексеевич. – В голосе Полоцкого вдруг прорезалась то ли зависть, то ли досада – что сам не догадался. – Только объясни – чего князь вообще так суетился? Пришел бы завтра, сунул сторожу рубль, воспитателю десятку – и все бы разузнал. Вряд ли Ершов такому важному гостю отказал. Выложил бы как на духу… Непонятно.

Я краем глаза видел, что Шаховская слушает. Бинтовать давно закончила, стояла чуть в стороне, сложив руки – и глаза те самые, с искорками. Внимательные. Я бы даже сказал – заинтересованные. И мне вдруг захотелось – по-мальчишески, по-глупому совсем – показать, что я тут не просто оборванец с дыркой в боку, а что-то соображаю. Не хуже его высокородия, а может, и получше.

Дурацкая мысль, ясное дело – но попробуй тут не распуши хвост, когда целая княжна так смотрит.

– А вот и нет, Сергей Иванович. Тут как раз все понятно. Мы с его зубастой гвардией аккурат перед этим закусились. До драки, слава богу, не дошло, но срисовать они нас срисовали. А там уже и догадаться, куда идем, несложно.

– Проследили, значит, – вздохнул Полоцкий. – Доложили его сиятельству, он, видимо, и сам неподалеку был…

– Так точно. И подумал, что мы вот-вот его чадо за хвост поймаем. Ну и побежал выручать. – Я задумался. – Уж не знаю, как он думал искать – то ли по запаху, то ли еще как.

– Да тут знать нечего. – Полоцкий махнул рукой. – Мы свое наследство всегда учуем. Потому и знал его сиятельство. Раньше нас знал, что не дикий волколак в городе гуляет, а его родной сын.

– Знал. А теперь-то мы побольше знаем. Имя матери есть. Адрес тоже. Только спешить надо, пока…

Последние мои слова заглушил топот ног. Дверь скрипнула, и в щель показалась знакомая бесстыжая морда. Тришка влетел в комнату так, будто от его расторопности зависела судьба Российской империи. И тут же метнулся к Полоцкому и сунул ему в руку сложенную вчетверо бумажку. Потом взглянул на меня одним глазом, шумно выдохнул – и засеменил к Шаховской.