Текст книги "Сыскарь с того света (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Похоже, сработало. Так что оставалось только играть свою роль до конца.

Я усмехнулся, разворачиваясь к самому дальнему углу склада. Туда, где не доставал свет из окон, пыль висела неподвижно, и даже солнце, бившее в грязные стекла, отступало, будто не решаясь коснуться темноты.

– Ведь так, Александр Людвигович?

Вокруг стало так тихо, что я услышал, как в огромной груди Тойво бьется сердце – тяжело, гулко, на весь склад, все быстрее и быстрее с каждым мгновением.

А потом в темноте что-то шевельнулось. Воздух сгустился, как летом в жару, и в нем проступили едва заметные очертания. Не старика в пальто, не человека вообще – чего-то огромного и древнего, занявшего весь угол целиком, от пола до стропил.

Лишь на мгновение. Но этого мгновения хватило.

Желтые глаза Долгорукова потухли. Пальто перестало трещать, лапы, уже готовые выпустить когти из пальцев, снова стали руками. И я почти услышал, как в голове князя жужжат крохотные шестеренки.

Он считал. Лихорадочно, как игрок, который только что увидел на столе карту, которой там быть не могло. Прикидывал цену, и по всему явно выходило, что с таким раскладом она оказывалась уже не просто дорогой, а вовсе невозможной.

Остальные волколаки не утруждали себя подобной работой. Они наверняка все поняли еще раньше – когда Виктор подошел и встал между мной и Полоцким, плечом к плечу.

И Долгорукову осталось только принять исход – потому как изменить он ничего уж не мог.

По нашу душу пришел вожак стаи. Статный господин при власти, полковник гвардии, могучий хищник – а покидал склад побитый пес. Уходил сгорбившись, будто разом прибавив двадцать лет и шаркая ногами так, что пыль поднималась. Его зубастая гвардия потянулась следом, но на расстоянии.

А те кто ждал снаружи, расступались от князя, будто от прокаженного.

– Сергей Иванович, – Я развернулся к Полоцкому – осторожно, чтобы не терять из виду волколаков, – не следует ли нам?..

– Нет, – усмехнулся тот. – Теперь спешить уже некуда.

Ворота остались распахнутыми, и солнце так и светило через проем. Ярко, во всю мощь – и прямо по глазам.

Голованова снова обняла Виктора. Тот осторожно опустил ладони ей на плечи, и они замерли, будто ничего на свете их больше не волновало. Тойво тихо шмыгнул носом, потом посмотрел на меня, на Полоцкого, улыбнулся… И так и остался стоять, комкая картуз в огромных пальцах.

Полоцкий похлопал себя по груди, по бокам – и только потом, видимо, сообразил, что искать папиросы на голом теле затея безнадежная.

– Круто вышло, Петр Алексеевич, – сказал он едва слышно. – Круто, ничего не скажешь.

Где-то за Обводным протяжно пел колокол – звонили к обедне.

– Я только вот чего не пойму, – Полоцкий поправил краденую простыню на поясе. – Откуда ты знал, что барон уже здесь? Я его и то не почуял.

Вот тут-то я и не выдержал. И расхохотался – по-настоящему, в голос. Так громко, что по складу пошло эхо, а Тойво принялся озираться, забеспокоившись. Полоцкий уставился на меня, как на сумасшедшего. А я стоял и смеялся, потому что больше ничего не оставалось. Что угодно, только не думать, что случилось бы, не окажись померший почти десять лет назад барон на самом деле там, где он никак не мог оказаться.

– В том-то все и дело, Сергей Иванович. – Я вытер рукавом выступившие слезы. – Я не знал.

Эпилог

Лепешка была горячая. Такая, что пальцы обжигало через промасленную бумагу. И неожиданно увесистая – татарин на углу Пантелеймоновской не пожалел ни баранины, ни лука, ни… ну, чего туда обычно еще кладут?..

Тойво расстелил на граните вчерашние «Ведомости» и принялся дальше доставать снедь из сумки. Сало, огурцы, здоровенную бутылку – видимо, с квасом. Все это он раскладывал на газете с такой обстоятельностью, будто накрывал к обеду в господском доме, а не устраивался на каменных ступенях у воды.

Ступени нагрелись за день – майское солнце висело еще высоко, хоть и клонилось к крышам, и от камня шло ровное, ленивое тепло, от которого хотелось сидеть так хоть до ночи и ничего больше не делать. Днем тут не устроишся – то водовозы с бочками, то прачки, то лодки швартуются, но вечеру всякая работа закончилась, и парапет остался нам с Тойво.

Вдалеке кто-то смеялся. Стучали колеса по булыжнику – звук приходил сверху, с набережной. А внизу, почти прямо у моих ног блестела Фонтанка. Вода текла, рябила и неторопливо несла щепки с перьями и размокшие листья. Лодка с какими-то ящиками прошла мимо, и мужик даже не покосился – мало ли кому и где вздумалось отужинать.

Самый обычный вечер. Самые обычные люди… ну, и нелюди тоже. Самый обычный город.

Мой Петербург, который ел, гулял, смеялся и вовсе не знал, что с ним едва не случилась дрянь, которая потом наверняка бы попала бы не только в газеты, а еще и в учебники по истории.

Но не случилась.

Тойво выдернул пробку зубами, отхлебнул кваса. Передал мне бутылку – и зажмурился, подставляя лицо солнцу.

– Хороший, – сказал он.

Непонятно, про квас или про вечер. Может, про все сразу – я не стал уточнять. Вытянул ноги к воде, откусил лепешку, не дожидаясь, пока остынет, и просто жевал, не думая вообще ни о чем. Впервые за две недели.

Ладно, на самом деле – чуть меньше. Всего двенадцать с половиной дней рапортов, объяснений и хождений по кабинетам, которые лично для меня, пожалуй, были пострашнее Долгорукова с его волчьей стаей. Бумаги, протоколы, показания, снова бумаги. Всякий раз казалось, что вот, оформил последнюю, а назавтра все начиналось заново. Все как на Гороховой после окончания громкого дела.

Хотя нет – на Гороховой было попроще.

Но сегодня, кажется, все и правда закончилось. Полоцкий остался в замке дописывать рапорт, а нас с Тойво отпустил – и впервые без «будь наготове» и «далеко не уходи». Просто отпустил. И вот я сидел на теплом граните, ел лепешку с бараниной, и единственное, что меня сейчас занимало – это утка с выводком, которая деловито выплыла из-под спуска и потянула куда-то вдоль набережной.

Шесть утят. Нет, семь – еще один отставал, но догнал.

А завтра наступит завтра. И я, может, вернусь обратно на Гороховую. К привычной сыскной службе, к шулерам и карманникам. А может… впрочем, сейчас-то какая разница? Этот вечер мы заслужили, и тратить его на раздумья я не собирался.

– Едут. Его высокородие.

Коляску я тоже услышал, но Тойво заодно сумел отличить ее от всех прочих. Видимо, по лошадиной поступи – и, разумеется, не ошибся. Сверху на набережной послышался звон сбруи, потом скрип петель – и все стихло. Когда я обернулся, Полоцкий уже спускался, постукивая тростью.

В сюртуке и при фуражке – как и положено важному чину, который занят службой, а по городу на четырех лапах носится разве что в самых исключительных случаях.

За ним по ступеням топал Тришка. Сапоги новые, блестят – видать, выпросил-таки у хозяина, хоть и прежние были еще вполне. Кафтанчик, ремень с латунной бляхой, фуражка чуть набекрень – шиш был при полном параде, насколько это вообще можно сказать про существо ростом в аршин.

– Дай копеечку!

– Обойдешься, – отозвался Полоцкий, не оборачиваясь. – А вот откушать с нами – это пожалуйста. Господа, я вижу, уже накрыли.

Он окинул взглядом наше застолье на вчерашней газете, и на мгновение показалось, что его высокородие сейчас улыбнется. Но нет – остался серьезным, только в глазах мелькнуло что-то этакое – усталое, но довольное.

Тойво молча взял свою лепешку – последнюю, до которой еще не добрался – переломил пополам и протянул Тришке. Тот вцепился обеими лапками, устроился на ступеньке рядом, и оба тут же принялись жевать. Один без спешки, а второй так, что крошки летели – видимо, успел оголодать, пока бегал с бумагами по всему замку.

Рядом они смотрелись, надо сказать, презабавно: великан занимал полступени, а шиш на его фоне и вовсе терялся. Тойво покосился, помедлил – и осторожно, одним пальцем поправил Тришке фуражку, которая сползла на ухо.

А тот даже не заметил – жевал.

Полоцкий опустился на ступень рядом со мной, положив трость поперек колен. Не ел, не говорил даже – просто сидел и смотрел на воду. И лицо у него было усталое, но при этом спокойное. Как у человека, который долго, не одну версту нес на плечах что-то тяжелое и наконец поставил на землю.

Может, ненадолго. Может, вот-вот опять подберет, но сейчас – поставил.

– Ну, что нового, Сергей Иванович? – спросил я. Сам не зная, что именно хочу услышать. Вопросов накопилось море – попробуй выбери, с которого начать. – Как там?

– По-разному, Петр Алексеевич. – Полоцкий повернулся наконец и посмотрел на меня. – Смотря что тебя интересует.

– Да все! Что будет с Виктором?

Полоцкий ответил не сразу. То ли вспоминал среди прочего, то ли просто не знал, с чего стоит начать. А может, вообще думал выдать свое обычное «не положено» – однако все же не выдал.

– Как ты и предполагал, Петр Алексеевич, государь подписал помилование.

Я выдохнул. Не то чтобы так уж беспокоился, однако обидно было бы, пожалуй, после всего услышать, что юнец, который даже не помнил, что натворил, отправится на каторгу на веки вечные. Или еще чего похуже.

– Но с некоторыми условиями, – добавил Полоцкий.

Ну, еще бы. Александр Александрович, может, и милосерден, но харакера уж точно не мягкого. И четыре жизни не простит – даже княжескому отпрыску.

– Каторга? – Я прикинул в уме. – Десять лет? Нет, пять – иначе какое же это помилование.

– Нет. Не каторга, – отрезал Полоцкий.

Коротко, сухо – так, что допытываться тут же расхотелось.

Да и не незачем оно, пожалуй – и так ясно. Не кандалы Виктора ждут, и не дорога дальняя, а вот от казенного дома, получается, никуда он не денется. Будет нести службу. Может десять лет, может двадцать, а может и всю жизнь – а жизнь у волколака длинная. И в отставку не уйдешь, на другое ведомство не поменяешь – долг держит крепко. Крепче любой цепи.

Я покосился на Полоцкого, и так ничего и не сказал – тут только дурак стал бы расспрашивать. И еще долго мы сидели молча, но потом его высокородие все-таки продолжил.

– А что до остальных волколаков, тут как всегда – по-разному, – вздохнул он. – Кто-то сам пришел с повинной. Кого-то задержали. Есть и особо… упорствующие – их нам с тобой еще ловить.

Нам. Не мне – нам.

– А сам Долгоруков? – спросил я. – Он к каким относится?

– А он, Петр Алексеевич, уже ни к каким. – Полоцкий усмехнулся – одним уголком рта, без всякого веселья. – Как в свое время сказал почтенный Павел Яковлевич – правосудие уже свершилось.

– То есть, хотите сказать?..

– Так точно. Второго дня утром нашли в гавани на Васильевском, у самой воды. Холодного уже.

– Вон оно как, – хмыкнул я. – Далеко забрался от Петербургской стороны.

– Полагаю, хотел сбежать из города. Сесть на корабль. – Полоцкий тронул набалдашник трости. – При нем саквояж нашли. С бумажником – золото, ассигнации, документы. Не тронули.

Я молча кивнул. Значит, не ограбить хотели – да и попробуй ограбь волколака старшей крови. Если ему и правда даже серебро из «кольта» нипочем, тут не человек – особый гражданин постарался, а скорее не один даже. И не спрятали тело, не утопили, хоть до залива всего ничего было. Оставили лежать.

Напоказ, чтобы знали – все, кому такое вообще знать положено.

– А кто его?.. – Сыскарь внутри проснулся сам собой. – Кто мог желать князю смерти?

– Вот уж не знаю. – Полоцкий пожал плечами, и недобрая ухмылка стала еще шире. – Проще, пожалуй, посчитать тех, кто не желал. А их даже в собственной стае осталось немного.

– Ну да, пожалуй. – Я отхлебнул кваса из бутылки. – После того, что он учинил… удивляться тут нечему.

Кровь бы Долгорукову простили – даже свою, а уж за людей особые граждане и вовсе наверняка не переживали нисколько. Но после того, как князь проиграл публично, да еще и какому-то сыскарю, когда собственный сын и единственный наследник рода сам, по собственной воле выбрал государево правосудие, а не стаю…

Волчьи нравы – чего тут еще скажешь.

– Так что у нас, получается, покойник, – сказал Полоцкий. Взял с газеты лепешку – последнюю – и откусил. Жевал неторопливо, будто и не про убийство только что говорил, а про погоду. – Значит, надо бы нам с тобой и этим заняться… когда-нибудь.

– Нам, Сергей Иванович? – Я чуть подался вперед. – Получается, я теперь?..

– А это уж как сам решишь, Петр Алексеевич. Проявил ты себя как положено, а нам такие люди нужны. – Полоцкий вытер пальцы о газету – без церемоний, совсем по-простому, хоть обычно в таких случаях доставал платок из кармана сюртука. – Титулярного советника хоть завтра же получишь. С соответствующим окладом. – Он на мгновение смолк, и продолжил уже глядя не на меня, а на воду: – Ну как, пойдешь ко мне в сыскной отдел? Или подумаешь?

– А чего тут думать, Сергей Иванович? Служба правильная. Да и оклад лишним не будет. – Я глянул на Тойво, который сидел с каменным лицом, но уши навострил так, что не заметить было трудно. – Мне, получается, теперь вроде как помощника держать придется, а ему тоже платить чем-то надо.

Великан поправил армяк. Тришка тоже посмотрел на меня – видимо, услышал знакомое слово.

– Дай копеечку!

Он подскочил и уставился снизу вверх с выражением такой неподдельной нужды, будто без этой копеечки ему не пережить вечера. Я усмехнулся, полез в карман и достал десятирублевку. Новенькую, хрустящую – последнюю, между прочим, до жалованья.

– Две бутылки шампанского купишь. Отечественного, но чтобы приличного… Отставить – три. – Я взглянул на Полоцкого и Тойво. – И пулей сюда. Сдачу себе заберешь.

– Сделаю, вашбродие!

Купюра исчезла в лапках, Тришка сорвался со ступеней, рванул вверх и помчался по с немыслимым для его роста проворством. Только сапоги грохотали – каждый с самого шиша размером.

Полоцкий проводил его взглядом.

– Разбалуешь ты мне его, Петр Алексеевич. Одну, небось, сам же по дороге и употребит. – Его высокородие нахмурился было – но тут же перестал. – Хотя сегодня вроде как и правда повод имеется.

– А то. Чин новый обмыть положено. – Я помолчал, потом добавил осторожно: – А может, и орден выйдет. Ну, то есть ордена – нам с вами.

– А за что тут ордена? – усмехнулся Полоцкий.

– Ну как… Душегуба, поймали. И не застрелили, а к суду привели, как положено. Волколаков к ногтю прижали. – Я загнул сразу три пальца. – Все без лишнего шума, и успели вовремя. Считай, город от нового холерного бунта спасли!

– Ну да. Спасли. – Полоцкий пожал плечами. – Обычная, в общем-то, неделя. Такая уж наша служба, Петр Алексеевич.

Наша. И трудная, и опасная порой – но нужная. Чтобы город, в котором я родился и прожил четверть века, по ночам спал спокойно.

На сегодня служба, впрочем, закончилась. И сидеть бы сейчас, пить шампанское под остатки лепешек и радоваться новому чину – только не выходило. Потому как намертво засела в голове одна мысль. Давно уже засела, если честно, однако прежде не до того было, и оттого получалось от нее отмахнуться. Не выбросить насовсем, конечно, такое попробуй выброси – но хотя бы отложить на потом.

И вот это самое потом, выходит, и наступило.

Солнце стояло низко, почти над крышами, и тени вытянулись по парапету – длинные, четкие, как чернилами нарисованные. У Полоцкого обычная, ничем не примечательная тень человека в сюртуке. От Тойво – огромная, под стать хозяину. Тришкина – маленькая клякса с торчащими ушами. Все на месте, все двигаются.

А моя – чуть запаздывала.

Самую малость, на полвздоха. Повернешь голову – а тень шевельнется не сразу, будто не поспевает. Или просто давно уже сама по себе, и со мной ходит из одной только вежливости.

Я наклонился к воде, разглядывая отражение за искристой рябью. Лицо как лицо. Обычное, мое, тысячу раз видел. Но почему-то все равно отсюда казалось – то ли черты какие-то незнакомые и чужие, то ли что-то под водой смотрит в ответ.

А остальное? Колено не болит больше, словно и не было в нем никогда туркменской шрапнели. Раны от когтей Долгорукова уже почти затянулись, хоть прежде с такими промучился бы месяц, если не все полтора. Сутки с лишним без сна – и рука будто только крепче стала, а голова работала ясно, как в первый час после завтрака. Еще и нечисть шарахается – хоть и не вся, конечно.

Может такое быть с человеком? Пожалуй, может. Колено прошло само собой, рана – повезло, чистая, оттого и зарастает, как на собаке. Сила… ничего вроде особенного – видел я, как люди и не такое выкидывают. А что не спал – так молодой еще, мне не страшно. У нечисти – свои причуды, кто их разберет.

Но чтобы все сразу? За одну неделю?

Я покосился на Полоцкого. Нет, этот не расскажет, хоть чего ты с ним делай. Пока сам не решит, что можно – слова не вытянешь. Тойво – не поймет, откуда ему. Тришка?.. Его родня в замке меня чуяла – это точно. Так, что будто к месту примерзала. Но спрашивать все равно без толку.

«Сделаю», «вашбродие» и «дай копеечку» – у шиша много не узнаешь.

А знать хотелось. Потому как по всему выходило, что я теперь вроде как тоже особый гражданин.

Вот только – какой?

Россия, Первомайское. 11 сентября 2026 г.