Текст книги "Сыскарь с того света (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– И как же? – Полоцкий пришел в себя первым. – Дом по кирпичику разберешь?

Тойво втянул голову в плечи. И смотрел не на Полоцкого – на меня.

– Говори, не бойся, – сказал я. – Не укусит.

Да уж… Язык мой – враг мой. Полоцкий только едва слышно хмыкнул, но посмотрел так, что мне тут же захотелось провалиться сквозь пол. Через пару этажей, в дворницкую к Степанычу – а лучше сразу в подвал.

Тойво, впрочем, никакой неловкости не заметил.

– Домовой сам выйти, если просить, – сказал он, чуть вытягивая каждое слово. – Но как надо просить. Они молоко любят. И конфеты еще. – Тойво задумался, наморщив лоб. – Баранку любят – вкусно. Пастилу тоже любят. Но лучше конфеты.

Я покосился на Полоцкого. Тот переводил взгляд с меня на Тойво и обратно – видимо, прикидывал, кто из нас двоих более бестолковый.

Но возражать не стал.

– Попробуем, Сергей Иванович? – Я повернулся к нему. – Пройдемся по дворам, может, узнаем чего полезного. Только сначала – в лавку за конфетами, получается.

– Сладкое домовые любят, это да… Ладно, господа, решено. – Полоцкий легонько стукнул кулаком по столешнице. – С утра же и приступим.

Глава 16

– Кис-кис-кис… Иди сюда. Иди сюда, кому говорят… Да чтоб тебя!

Котяра даже ухом не повел. Сидел на козырьке над поленницей – огромный, лоснящийся, с белым пузом – и смотрел сверху, словно какой-нибудь важный чин на просителя, вздумавшего явиться пред начальственные очи без бутылки коньяка за пазухой или в сумке.

Угощение у меня как раз имелось – впрочем, без толку. Конфета уже изрядно подтаяла, липла к пальцам, однако особый гражданин никакого интереса так и не проявил. Я шагнул вперед – и котяра лениво перебрался на подоконник, напоследок махнув хвостом.

Я со вздохом засунул конфету за щеку – не пропадать же добру.

После вчерашнего разговора все казалось яснее некуда: обойти дворы, поговорить с домовыми, расспросить – и к обеду, глядишь, уже и найдется зацепка. Дело привычное, я по сыскным делам раньше все то же самое делал, разве что без конфет и калачей. И подворотни во всей Спасской части знал неплохо – уж сколько раз ходил, и каждый двор хоть как-то да помнил.

Результат, однако, вышел… Да никакого результата не было, если честно. И сложности начались как бы не сразу после того, как мы с Тойво вышли из лавки со сдобой.

Словоохотливый домовой попался только один – кругленький, румяный, с густыми рыжеватыми усами, в широком фартуке, заляпанном сажей. Из углового дома на Гороховой, у Щербакова переулка. Он оказался полной противоположностью Степаныча: суетился, хватал угощение обеими руками и как бы не полчаса рассказывал про свои владения, попутно слопав с десяток леденцов и целый калач.

Я слушал. Правда, без особой пользы – никто из жильцов по описанию на волколака не походил. Люди там, по словам домового, обитали самые разные, однако все чинные, воспитанные и порядочные. Бывало, конечно, и выпивали лишнего, и прокисшие щи выливали из окон прямо во двор, однако никакими темными делами по ночам не промышляли.

А если уж и ходили на четвереньках – то исключительно оттого, что на двух ногах после визита в трактир за углом уже не держались.

Я тогда еще подумал, что если все домовые окажутся такими же болтунами, то в каждой подворотне придется торчать как бы не по часу. Но опасения были излишними – стоило забраться от Садовой поближе к Фонтанке, они будто нарочно попрятались.

Где-то мы с Тойво вообще никого не нашли – только тихий двор, пустую дворницкую, и ни единой живой души. Где-то на чердаке шипели и ругались, где-то хлопали двери, и сквозняк швырял в лицо опилки вперемежку с золой. Пару раз я видел, как из глубины остывшей печки смотрят два зеленых глаза – пристальные и немигающие, как у кошки – однако вылезать домовые даже за угощением почему-то не желали.

Один раз даже горшком с крыши кинули – я еле успел отпрыгнуть.

А теперь еще вот этот котяра. Здоровенный, будто целый день только и делает, что жрет. Сразу видно – хозяин здесь, а не обрезки клянчит.

– Не так, ваше благородие. Покажу.

Тойво отодвинул меня плечом – осторожно, как ребенка – и шагнул к поленнице. Без угощения, без ничего, просто подошел и сказал что-то негромко. Не по-русски, не на чухонском даже – слова перекатывались, как камешки по дну ручья. Котяра замер. Потом спрыгнул с подоконника обратно вниз, ткнулся мордой в огромную ладонь – и полез на руки, мурлыча так, что стекла в окнах затряслись. Терся, топтался лапами по армяку, жмурился. А Тойво стоял и гладил его с таким видом, будто забыл обо всем на свете.

Лошади, теперь еще это… Точно колдун.

– Ловко ты, – усмехнулся я. – Ладно, давай теперь спросим у нашего товарища, не видел ли он кого.

– Не говорить. – Тойво покачал головой. – Кот.

– То есть?.. Погоди-ка!

– Кот. – Огромные пальцы, похожие на сосновые сучья, осторожно поскребли между ушами. – Не домовой, ваше благородие.

Котяра посмотрел на меня – так презрительно и нагло, что я почти увидел на мохнатой морде ехидную улыбку. Вывернулся, спрыгнул с рук Тойво обратно на поленницу, потом в форточку – и был таков.

– Тьфу ты! – Я сплюнул себе под ноги. – Ну и на кой-черт мы его тут караулили?

– Я не знать. Ваше благородие говорит – надо.

Я хотел было объяснить нехорошими словами – но не стал. В конце концов, я ничего не спрашивал, а Тойво видел мои мучения и решил помочь, как и чем умел. И слабоумным он уж точно не был – просто понимал все по-своему.

Как особому гражданину, пожалуй, и положено.

– Ладно, пойдем дальше. Чего ж они сегодня злющие, как… – Я на мгновение задумался – и махнул рукой. – Хотя нет, черти и те добрее будут. Домовые всегда такие?

– Нет, ваше благородие. Обычно другие. Сейчас боятся.

– Чего? Меня? – Я вспомнил, как опасливо Степаныч поглядывал, когда я вернулся домой после визита к Ваське на Апрашку. – Или тебя?

Тойво пожал огромными плечами. Объяснения у него не нашлось, а уж у меня его тем более не было.

Зато оно обнаружилось буквально за углом. В соседней подворотне, куда я заглянул уже один. Тойво остался позади – видимо, глазел на проезжающую мимо карету. Или очередного нового друга гладил – коты к великану льнули так, будто он прятал под армяком рыбьи головы.

Двор был тесный – колодец, но как бы не вдвое меньше моего, и примерно во столько же раз темнее, хоть смеркаться еще только-только начинало. У стены, в самом углу, двое мужиков зажали крохотного старичка с длинной седой бородой. Дворника – на груди у него тускло поблескивала латунная бляха, а на земле чуть в стороне сиротливо валялась метла.

Один верзила держал старика за грудки, а второй навис сверху, упираясь рукой в стену над его головой.

– А ну-ка говори, дед. Или я тебе сейчас…

Голос негромкий, с хрипотцой. И я его узнал – как и похожую на лопату светлую бороду. Вчера эта физиономия маячила у двери Павла Яковлевича, когда мы с Полоцким пожаловали в гости. Второй волколак тоже был знакомый – жилистый, черноволосый. Оба в поддевках, в юфтевых спогах офицерского фасона, и оба настолько увлеклись, что меня не заметили.

Я осторожно, не вынимая руки из-под шинели, проверил сначала «кольт» в кобуре, потом рукоять кинжала. Брать такой арсенал на обход околотков было вроде бы и ни к чему, однако я все же прихватил – будто заранее, чуял, что может и понадобиться.

С оружием, а их всего-то двое, не как вчера – чего тут бояться?

– А ну руки убрали! – гаркнул я на весь двор.

Эхо ударилось в стены и покатилось наверх, до самых крыш. Волколаки разом обернулись – быстро, но без суеты. Светлый отпустил дворника и выпрямился, а второй тут же шагнул в сторону и встал так, чтобы видеть и меня, и арку за спиной.

Потом узнали. Ноздри у обоих раздулись, и где-то на самом донышке обычных человеческих глаз мелькнули желтые искорки. Не испугались, нет – но тут же отступили к дальней стене. Помнили, видимо, что я не с пустыми руками хожу.

– А тебе тут чего надо, конторский? – набычился светлый. – Не видишь – разговариваем.

– Знаю я такие разговоры. – Я опустил руку и чуть сдвинул полу шинели – так, чтобы кобуру было видно. – И о чем же, позвольте полюбопытствовать?

– Не твоего ума дело.

Светлый смерил меня взглядом, будто оценивая – и, похоже, решил не связываться. Развернулся к жилистому и дернул подбородком.

– Ладно, пойдем, – проговорил он. И, прищурившись, снова посмотрел в мою сторону. – А то что-то воздух тут какой-то… канцелярский. Дышать тяжело.

– Это персидский порошок. Чтобы блохи не завелись. – Я усмехнулся. – Могу отсыпать – у меня как раз с собой имеется.

Светлый побагровел. На скулах проступили желваки, и в глазах снова мелькнуло желтое. Не искорка уже, а что-то поярче. И оттуда на меня смотрел зверь, которому до смерти хотелось выпрыгнуть – но хозяин пока не пускал.

Только надолго ли? Оба волколака шагнули мне навстречу и как-то сгорбились, будто готоваясь упасть вперед и дальше рвануть уже на четвереньках. Я опустил руку на кобуру.

А потом в подворотне стало темно.

Не потому, что солнце зашло – просто в арке появился Тойво. Взглянул на волколаков и, не сбавляя шага, снял с головы картуз. Молча, не торопясь – и так же осторожно убрал его за пазуху.

И те двое тут же вспомнили, по-видимому, что у них сегодня еще целая уйма дел. Причем все в другом месте, подальше от этой подворотни, в которой вдруг стало тесно и совершенно неуютно. Уходили они боком, не подставляя спин. Мимо меня шагали резво, а уж около Тойво и вовсе засеменили, вжимаясь в стену.

Надо же – до чего толковые господа.

– Ты как, любезный? – Я подошел к дворнику. – Целый?

Он привалился к стене и дышал тяжело, со свистом. Старый – пожалуй, даже для домового, а ростом мне по плечо, и то если выпрямится. Лицо с кулачок, как у ребенка, хоть и в морщинах все. Серое от обиды, а глаза на мокром месте. Видимо, стыдно бедняге было, что ни себя, ни двор защитить не сумел.

И на меня домовой поглядывал с опаской, будто это кто-то другой избавил его от весьма сомнительной компании. Прямо как Степаныч третьего дня, только тому отступать из своего двора было некуда, а этот явно примеривался, поглядывая то на дверь, что вела на черную лестницу, то куда-то на второй этаж.

И удрал бы уже – только воспитание, видимо, не позволяло.

Тойво подобрал с земли запыленный картуз, кое-как отряхнул и нахлобучил домовому на голову. Задом наперед. Тот дернулся, Тойво поправил, чуть не свернув ему шею – и отступил, довольный.

– За бороду поймали, ироды. – Домовой пригладил пятерней свое главное богатство посмотрел в арку, куда ушли волколаки. – Иначе я бы им не дался!

Теперь, когда опасность миновала, вид у него него тут же поменялся, и стал до того грозный, что хоть сейчас беги и догоняй вражин. Правда, пальцы дрожали, и метла, которую Тойво поднял и вернул хозяину, в сухоньких ручонках ходила ходуном. Домовой вцепился в черенок покрепче, выпрямился и будто бы даже стал чуть повыше.

– Ну прямо вояка, – усмехнулся я. – Чего от тебя эти блохастые хотели?

Отвечать он явно не спешил. Покосился в сторону подворотни, пискнул что-то едва слышно и замялся. То ли ждал, пока волколаки уберутся подальше, то ли просто никак не мог решиться.

Но решился все-таки – отказывать спасителям ему, видимо, хотелось еще меньше.

– Своего ищут, ваше благородие. Второй день по дворам шляются.

Второй день. Любопытно.

– Говорят, то ли подстрелили кого у них, то ли еще какая беда случилась, и помочь надо. – Домовой прищурился и покачал головой. – Только врут все. Не иначе душегуб какой в околотке прячется – его и ловят.

Я тут же навострил уши.

– Верно мыслишь, дедушка. Душегуб и есть. А ты, случаем, не знаешь, где его искать?

– Откуда ж мне знать? – Домовой развел руками. – У меня тут волколаков уже лет двадцать нету. И по соседям ничего не слышно.

Опять тупик. Впрочем, я особо ни на что и не надеялся. Если уж княжеский щенок – ну, или кто там? – затерялся так, что его не смогла найти собственная стая, нам с Тойво и подавно не светит.

– А не подскажешь, у кого еще из ваших спросить можно? – вздохнул я. – А то мы с утра ходим – и без толку.

Домовой снова насупился. Не привык болтать, да и я ему чужой. Несколько мгновений мы смотрели молча, а потом Тойво крякнул, залез огромной ручищей за пазуху и достал конфету. Мятую, в опилках – и протянул на раскрытой ладони.

– Вот это я понимаю! – Домовой обрадовался, как ребенок. – Давно я такого не ел!

– Кушай, дедушка. – Я развязал мешок. – Тут еще много.

На этот раз угощение сработало. Узловатые пальцы ухватили сразу горсть, и половина конфет тут же исчезла под передником. Вторую домовой сжевал, озираясь – и только потом заговорил.

– Ладно. Так и быть. – Он понизил голос. – Зубастым этим ни за что бы не сказал, а вы, вижу, человек хороший. Вам скажу.

Я протянул еще конфету – осторожно, как кусок хлеба пугливой дворняге.

– Нету на этой стороне душегуба вашего. И за рекой, говорят, тоже не видать. Ни в одном доме. Так что можете не искать, ваше благородие.

Чего-то такого я, пожалуй, и ожидал. Не знал, конечно, знать не мог – но чувствовал, что затея моя, хоть и неглупая, ничем не закончится. И след, который протянулся от Невского и Апрашки к этому околотку, здесь и оборвется.

– Понятно. – Я со вздохом вручил домовому остатки угощения вместе с мешком. – Ладно, бывай, дедушка.

Тот исчез – тихо, по-своему, только картуз мелькнул над крыльцом, и дверь закрылась сама, без руки.

А мы вышли из подворотни обратно на набережную.

Зря. Весь день, получается – зря. Возились с рассвета до самых сумерек – и ни единой зацепки.

Может, и правда – помер щенок? Две пули все-таки, одна от городового, вторая моя. Обычному человеку хватило бы с головой. Мы тут бегаем, ищем, с волколаками ссоримся – которые, кстати, тем же заняты – а он уж и не прячется нигде. Лежит себе где-нибудь в лесу на окраине на радость грачам и воронам, и на охоту больше…

Додумать я не успел – среди прохожих на набережной показалась знакомая фигура. Полоцкий шел от моста. Шинель расстегнута до пояса, фуражка чуть набок, руки в карманах, а на физиономии такое выражение, что я даже спрашивать ничего не стал – и так все ясно.

– Ну как, Петр Алексеевич? – поинтересовался он. Голосом глухим и усталым, будто уже заранее, знал, что услышит в ответ. – Нашли чего?

– Домовой говорит – во всем околотке волколака нет. – Я указал взглядом за Фонтанку. – И на том берегу вроде как тоже.

– Занятно. Это как ты у него выпытал? – Полоцкий прищурился, чуть склонив голову набок. И махнул рукой. – Впрочем, значит, так и есть. Домовой врать не станет.

– Тупик, Сергей Иванович. Что делать будем?

– Чего делать… Обедать будем. – Полоцкий достал из-за пазухи сверток – газетную бумагу, кое-где пропитанную маслом насквозь. – Я пирогов взял.

Запах ударил так, что живот скрутило. Помятуя о своей необычной прожорливости, я пару часов назад на ходу сжевал пару калачей, но сейчас даже засомневался, было ли оно на самом деле – так сильно захотелось есть.

Мы расположились у ограды, на еще чуть теплом от вечернего солнца граните парапета. Место было знакомое. Как раз здесь третьего дня мы с Полоцким ехали по набережной на Апрашку – по Васькину… ну, что там у чертей заместо души? Я даже огляделся, выискивая глазами крохотного старичка, который бродил с тросточкой среди голубей. Но его нигде не было – видимо, ушел по своим делам.

Или вообще улетел, оседлав кого-нибудь из крылатых подопечных.

Фонтанка тихо плескалась внизу, на том берегу кто-то выбивал ковер – хлопки разносились над водой далеко и терялись эхом среди вдалеке. Тойво жевал, задумчиво разглядывая розовую полоску над крышами, и мимо по набережной шагали мальчишки. Лет по пятнадцать, в темно-синих фуражках. Один толкнул другого, тот шлепнул портфелем – и все трое загоготали, как гуси, и побежали через лужу наперегонки. Поздновато уже было, классы давно закончились, но эти, видимо, то ли просто бродили по городу, то ли зачем-то задержались в гимназии.

Я замер с пирогом в руке. Мысль появилась, как тот кот на подоконнике, и я так же боялся ее спугнуть.

– Скажите, Сергей Иванович, – Я повернулся, – а домовые в каждом здании имеются? Или только там, где люди живут?

– Только где люди. – Его высокородие пожал плечами. Они ж помощники человеку, хоть и вредничают. А на складе или на рынке – чего им делать?

– А в казенном доме?

Полоцкий перестал жевать. Посмотрел на меня, прищурился – и проводил взглядом мальчишек с портфелями, шлепавших через лужу.

– Тоже нет, пожалуй. – Сдвинул брови. – Ты что, думаешь, наш щенок в гимназии прячется?

– Не в гимназии. Здоровый он больно для гимназиста. – Я прикинул в уме. – И пансион нужен – ночевать-то ему где-то надо, если не у себя дома.

Мы с Полоцким переглянулись – и оба уставились на тот берег Фонтанки.

Туда, где за чугунной оградой и деревьями поднимался светлый фасад в три этажа с ровными рядами окон – часть еще светились. Петровское училище. Не дом, не казарма, не богадельня. Казенное здание, где домовых наверянка не водилось с самой постройки десять с лишним лет назад.

У ограды набережной на том берегу стояли несколько фигур в шинелях. Молодые парни. Тонкие еще, не добравшие стати, зато ростом уже как бы не с меня. Почти взрослые.

Особенно если смотреть в темноте. И шагов с сорока.

– Вот, значит, как… – Полоцкий потер подбородок. – Так ты думаешь?..

– Думаю, Сергей Иванович. – Я скомкал оставшуюся от пирога газету. – И место сходится!

Глава 17

Полоцкий перестал жевать. Смотрел на дом через реку, и лицо у него стало задумчивое и строгое. Такое, что Тойво тоже замер, так и не успев откусить от пирога.

– Сходится. В коммерческом дети купцов учатся. И почетных граждан – кто при капиталах. Гимназического возраста мальчишек хватает, но старшие классы – здоровые лбы уже. – Полоцкий чуть сдвинул брови и подался вперед, будто желая каким-то образом заглянуть сквозь стены здания напротив. – Только с пансионом неясно – есть, нет?..

– Должен быть, – отозвался я. – Там ведь не только из Петербурга студенты – ну, или как их там правильно называют? Со всей страны приезжают – надо же их где-то селить.

– Что, думаешь, у господ купцов на апартаменты денег не найдется? – усмехнулся Полоцкий. – Но я бы на месте папеньки свое чадо все же при училище определил. Там хоть есть кому присмотреть.

Я еще раз смерил глазами фасад – три этажа, по бокам два крыла, размах не хуже иного присутственного места. Классы, комнаты, столовая, гимнастический зал… На полтыщи учеников места хватит с запасом, а стало быть и на сотню-другую коек найдется – не всех же по домам разошлют, кому-то тут и жить положено. И не как в казарме, само собой. Купцы да прочие почетные граждане своих чад в тесноту не отдадут. Деньги у попечителей найдутся, а значит, комнаты там приличные, не нары в ряд.

– Проверим, Сергей Иванович? Тут всего-то мост перейти.

– Проверим, чего не проверить. – Полоцкий достал хронометр, откинул крышку и глянул. – По домам вроде и рано еще, а больше все равно некуда.

Судя по тону, особой надежды у его высокородия, впрочем, не имелось. И согласился он скорее оттого, что предложить больше было нечего. Ни самому Полоцкому, ни его ходокам, которые наверняка уже с ног сбились лазить по лестницам и подвалам, спрашивая у домовых то, чего те знать не могут.

Мы направились к мосту. Фонари уже зажгли, но света от них было немного, и гранитные башни по углам возвышались темными громадинами – остатки от разводного механизма, который тут когда-то стоял. Деревянный пролет стучал под ногами, и эхо разносилось наши шаги вдоль гранита набережной.

Через сотню шагов после моста навстречу попались двое юных господ – видимо, как раз тех, что мы видели на том берегу. Я пригляделся: петлицы зеленые, а на фуражках значок – крылатый жезл. Значит, коммерсанты, из училища, не просто мимо шли.

Я даже прикинул – но нет. Ростом оба не вышли, да и на волколаков не похожи совсем.

Мы прошагали наискосок через мостовую, потом вдоль чугунной ограды с каменными столбами, и Тойво потянул калитку, пропуская нас с Полоцким вперед. Садик при училище оказался совсем крохотный – поменьше иных барских апартаментов, но ухоженный. На ветках набухли тугие почки – вот-вот лопнут, со дня на день. Апрель не торопился, но свое брал.

– Классы закончились. – Полоцкий остановился и окинул фасад взглядом. – Да и начальства, пожалуй, уже никого нет.

Тяжелая дверь со скрипом распахнулась, и навстречу нам через садик протрусил рыжеволосый парень в съехавшей на ухо фуражке. Видимо, нагонял приятелей, и на лице его было написано: все, кончилось, вечер мой. Знакомое выражение – видел сто раз, и у гимназистов, и у юнкеров, и у себя в зеркале после экзаменов.

По домам разбрелись, стало быть, почти все. Кроме тех, кому идти некуда – им ночевать тут же, наверху.

– А зачем нам начальство, Сергей Иванович? Пока так оглядимся, – отозвался я. – А уж ребят местных воспитатель со сторожем всяко лучше старших начальников знают.

Тойво открыл дверь, и навстречу нам тут же поднялся сторож. Грузный, в форменном кафтане, с тем выражением на лице, которое я хорошо знал по казенным присутствиям. Не то чтобы заискивал, но и дорогу загораживать не стал. Опытный – похоже, сразу опознал служивых людей, хоть мы и были в штатском, без погон и петлиц.

– Вечер добрый. К директору? – поинтересовался он. – Так ведь ушли уже, ваше бла…

– Обойдемся. – Полоцкий шагнул мимо, не обернувшись. – Кто при воспитанниках?

– Дежурный воспитатель-с. Ершов, Алексей Иваныч. Сейчас при старших, ужинают.

Мы прошли в вестибюль. Сторож потоптался, кинул взгляд на Тойво – снизу вверх – и отступил. Присматривать не перестал, но устроился на расстоянии, чтобы не докучать важному человеку. Полоцкому, конечно же – на великана в армяке он смотрел разве что из чистого любопытства.

В вестибюле было почти темно – газовые рожки пригасили, экономили. Только полуоткрытая дверь в конце коридора светилась, и оттуда доносился звон посуды и голоса. Не мальчишечьи – уже ломаные, с густым баском.

Старшие классы.

Я не торопясь прошагал по коридору, обогнав по пути Полоцкого, и заглянул.

Длинный зал, ряды столов. А за ними – не малышня, это точно. Сотня с гаком воспитанников в одинаковых темно-серых блузах сидели над мисками, и некоторым тут я дал бы и девятнадцать, и все двадцать лет. Плечи широкие, усы имеются, а вон тот у окна – ростом, пожалуй, еще повыше меня будет.

Может, и наш щенок где-нибудь тут же сидит. Ужинает себе спокойно, ковыряет хлебную корку, думает о своем. А то и прикидывает, кого бы из товарищей схарчить после отбоя, если каши мало покажется.

Полоцкий чуть вытянул шею, и его ноздри едва заметно раздулись – видимо, принюхивался.

– Нет тут волколаков, – сказал он негромко.

– А вы, получается, его так и найти сможете? – обрадовался я. – По запаху?

– Я тебе что – ищейка?

Полоцкий посмотрел на меня так, что я тут же пожалел, что вообще рот открыл. Поморщился, но потом все-таки смягчился – видимо, решил, что уж лучше объяснить, чем потом ловить мои взгляды всякий раз, как придется идти по следу.

– В лесу, может, и смог бы. А тут город – чем только не пахнет. И навоз, и керосин, и пироги. Вблизи, пожалуй, почую. А на улице – без толку.

Где-то через четверть часа двери столовой распахнулись во всю ширь, и воспитанники повалили наружу – стайками, по двое, по трое. На лица я не смотрел – все равно не узнал бы– но походку успевал отметить почти у каждого.

Мало ли кто хромает. Или тайком придерживает живот, в который всего пару дней назад угодила пуля в четыре линии.

Последним, как и положено, из столовой вышел воспитатель. Невысокий, сухонький, с огромной блестящей лысиной. Завидев нас, он тут же замедлил шаг и принялся неуклюже застегивать верхнюю пуговицу темно-синего вицмундира.

Полоцкий шагнул навстречу и достал из кармана сафьяновую книжечку с вытертыми углами. На обложке тисненый двуглавый орел, потускневший от времени, внутри – желтоватая бумага с типографскими буквами. Ничего особенного, чиновничий документ. Раньше я его и не видел – нужды не было, Полоцкий при мне ни разу не доставал.

А тут достал – и над чуть расплывшейся по краям гербовой печатью мелькнули пять букв. «С. Е. И. В. К.»

Собственная Его Императорского Величества Канцелярия.

Ничего себе. Я, конечно, и так понимал, что Контора у Полоцкого серьезная, но и подумать не мог, что настолько. Государева Канцелярия – это не столичная полиция, не жандармский корпус и даже не тайный сыск. С таким документом Полоцкий мог зайти к полицмейстеру без доклада – и тот бы еще встал навстречу.

А уж воспитателя и вовсе будто ледяной водой окатили.

– Титулярный советник Ершов Алексей… то есть дежурный… к вашим услугам, ваше высокородие! – выпалил он. Сбивчиво, едва не перепутав все на свете. – Чем могу?..

– Нам бы побеседовать с вами. – Полоцкий чуть склонил голову. – Недолго.

– Это мы сейчас вмиг организуем! Может, в учительскую пройдемте? – Ершов засеменил в сторону лестницы, оборачиваясь на ходу. – Там сейчас как раз никого. Пожалуйте за мной, судари.

Видимо, чины генеральского разряда в Петровском училище появлялись нечасто – раз уж его благородие воспитатель тут же забыл про сотню с лишним юных господ, которых наверняка следовало сопроводить наверх. Меня он удостоил разве что взгляда, а на Тойво и вовсе даже не посмотрел, хоть тот и загораживал половину коридора.

На втором этаже было куда тише, чем внизу, и наши шаги по паркету отдавались в коридорах протяжным эхом. Ершов придержал дверь, пропуская меня с Полоцким. Потом посторонился – Тойво в проеме помещался примерно так же, как медведь в собачьей конуре.

Зайдя внутрь, я на всякий случай огляделся по сторонам, хоть смотреть здесь было, в общем, и не на что: стол под зеленым сукном, портрет государя на стене, шкаф с классными журналами. Два стула с потертыми сиденьями, кресло и самовар в углу.

Ершов метнулся к самовару, потом обратно, потом снова к самовару – и всем видом показывал, что готов служить верой и правдой, только бы ему объяснили, в чем именно служба будет заключаться.

– Благодарю, обойдемся без чаю. – Полоцкий опустился в кресло у окна, не дожидаясь приглашения. Трость поставил рядом, к подлокотнику. – Мы с Петром Алексеевичем спешим.

Ершов так и замер с чашкой в руке. Потом аккуратно поставил ее на место и повернулся к нам, сцепив руки на животе. Нервничает – но держится. Значит, привык к начальству, хоть и не к такому.

– Так по какому вопросу, ваше высокородие? К нам, признаться, такие гости в последний раз заглядывали… Я уж и не вспомню – когда.

– Может, и зря, – усмехнулся Полоцкий. – Молодые ума – главное богатство отечества, не так ли?

– Верно. Верно, ваше высокородие!

Ершов закивал так, что еще немного – и голова бы отвалилась. И тут же принялся лепетать что-то невразумительное о том, как много значит образование для… видимо, для всех – я, признаться, его вовсе не слушал. Полоцкий тоже. Осмотрелся – неторопливо, будто прикидывая что-то – и сделал мне едва заметный знак.

Дескать – работай.

– А скажите, Алексей Иванович, – Я осторожно встрял, выждав, когда поток слов, что изливался из его благородия воспитателя, хоть немного иссякнет, – не случалось ли у вас за последние полгода чего странного?

Ершов запнулся. Поглядел на меня, потом на Полоцкого. И снова на меня – будто прикидывая, с кем из нас безопаснее разговаривать.

– Ну вы скажете тоже, Петр Алексеевич. Странное…

То ли он никак не мог понять, чего ради в училище, да еще и на ночь глядя пожаловал целый статский советник с документом Канцелярии, то ли у почтенного Алексея Ивановича рыльце было в пуху. Удивляться, впрочем, нечему: заведение казенное, полторы-две сотни мальчишек на пансионе – при таком раскладе всегда есть, где копеечку в карман положить. А то и целый рубль.

– Как воспитанники себя ведут? – На всякий случай уточнил я – чтобы бедняга совсем уж не распереживался. – Не отлучаются ли по ночам?

– За этим мы следим. – Ершов выпрямился и расправил плечи – тут ему переживать, похоже, не за что. – Всякое, конечно, случается, но чтобы юноши по кабакам бегали после отбоя – такого быть не может. Утром, вечером обход, а порой чир и ночью в дортуар заглядываем. – Он помялся и улыбнулся – чуть виновато. – Старшие курят, конечно, где не положено. И с картами ловил пару раз, ну так кто ж в эти годы не балуется?

Улыбнулся и я – обычная картина. Что в казарме, что в училище, что в любом другом месте, где собираются судари неполных двадцати лет от роду. Курят, режутся в карты, врут воспитателям. Скорее уж я бы удивился, будь тут что-то иначе.

– А со здоровьем у воспитанников как? Не болеют?

– Всякое случается, Петр Алексеевич. Весна, холодно еще – тут и взрослому простудиться немудрено. А их тут, – Ершов указал взглядом наверх – жилые помещения, видимо, располагались на третьем этаже, – как бы не двести человек под одной крышей. Младшие вечно носами шмыгают. Особенно кто без фуражки бегает.

– А старшие?

– Ну эти-то вроде ребята крепкие. Чего им сделается? – Ершов задумался. – Хотя есть один… Хороший юноша, толковый, но случается, что по нескольку дней как не в себе.

Я подался вперед.

– С зимы примерно, Алексей Иванович?

Ершов моргнул.

– Да. А вы откуда знаете? – Он прищурился, и в глазах мелькнуло что-то новое – не страх, а настороженность. Видимо, начал понимать, что разговор идет не о карточных играх и не о куреве за углом. – Уж не знаю, чем мается, но раз в месяц вижу – бледный, сонный, будто ночами вообще глаз не сомкнул…

Мы с Полоцким переглянулись. Всякое бывает, но для совпадения, пожалуй, многовато.

– Вот третьего дня как раз нездоровилось, помнится… – Ершов посмотрел на меня, потом на Полоцкого. – А какое, собственно, отношение?..

– Как зовут этого юношу? – Я не дал ему опомниться. – Он в пансионе у вас тут проживает, полагаю?

– Верно. – Ершов снова прищурился – видимо, не ожидал, что мы и это знаем. – Виктором зовут, Головановой Марьи Васильевны сын. У нее дом далеко отсюда, за Черной речкой – не с руки каждый день извозчика гонять.

Марья Васильевна, значит. Имя воспитатель явно назвал скорее для себя, вспоминая, но я зацепился. Его благородию по должности полагалось знать обоих родителей, однако вспомнил он только мать.

– Скажите – а отец у него имеется?

– Отец?.. – Ершов замялся. – Тут, Петр Алексеевич, такое дело…

Понятно. Не овдовела Марья Васильевна – растила Виктора без мужа, а обсуждать такое приличному человеку вроде как не положено. Особенно если госпожа Голованова раз в месяц жертвует на нужды училища.

А жертвовала она, надо думать, немало – иначе незаконнорожденного сына в училище могли и не принять.