Текст книги "Сыскарь с того света (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Дай копеечку!

– А ну кыш отсюда! – Ее сиятельство нахмурилась и взяла ножницы со стола. – Или уши отрежу!

– Нельзя уши! – Тришка прижал свои лопухи обеими лапами и попятился в сторону двери. – Простите, вашсиятство!

Мы переглянулись с Шаховской – и оба невольно улыбнулись.

А вот Полоцкий не улыбался. Стоял с запиской, и лицо у него прямо на глазах вытягивалось. Не как у волколака, готового обратиться – совершенно по-человечески. По всему выходило, что его высокородию только что сообщили пренеприятнейшую новость.

Впрочем, новости подождут – а у нас тут работа.

– Ну что, Сергей Иванович. – Я поднялся со стола и наклонился за сюртуком – не оставлять же на полу. – К Головановой надо ехать. Собираемся.

– Отставить – собираемся. Не до того сейчас. – Полоцкий свернул записку и сунул в карман. – Его сиятельство Александр Владимирович в замок пожаловал.

Мы с Шаховской снова переглянулись – только на этот раз без всякого веселья.

– Сам князь? На ловца и зверь, как говорится… – пробормотал я. – И чего ему надо?

– Тебя ему надо, Петр Алексеевич. Встречи требует.

Глава 20

Ночью замок выглядел иначе, чем днем. Тот же коридор, те же стены – но без юнкеров и канцеляристов здание будто выдохнуло и расправило плечи. Керосиновые лампы горели через одну, и от окон по паркету тянулись длинные тени. В углу у лестницы дремал шиш, свернувшись клубком на ворохе казенных папок. При нашем приближении он приоткрыл один глаз, пробормотал что-то едва слышно – и снова уткнулся носом в бумаги.

– Сергей Иванович. – Я чуть замедлил шаг. – Давайте начистоту. Пока мы тут встречаем князя – его волколаки рыщут по городу. Адрес матери у нас есть, а каждый час…

– Каждый час – это каждый час, Петр Алексеевич. – Полоцкий даже не обернулся. Трость мерно стучала по каменному полу, отсчитывая шаги. – Я уже отправил шишей на Черную речку, можешь не беспокоиться. А мы сейчас нужнее здесь.

– Нужны… Только время тянуть, – проворчал я.

Уж не знаю, зачем его зубастое сиятельство пожаловал в замок среди ночи, вместо того, чтобы поджать хвост и сидеть у себя на Петербургской стороне, но в этом тоже наверняка имелся умысел. Который Полоцкий то ли не замечал, то ли…

– Князь должен ответить за то, что сделал. Перед Конторой – и перед тобой лично. – Его высокородие будто прочитал мои мысли. – Полагаю, именно для этого он и явился. А остальное… Остальное подождет. Никуда твоя купчиха не денется.

– Как знать. Волколаки ваши совсем уже страх потеряли. А мы вместо того, чтобы делом заняться… – Я поправил рукав. – Еще и в этой… попоне!

Рубаха, которую где-то раздобыл Полоцкий, пока Шаховская меня врачевала, была велика – рукава свисали до середины ладоней, ворот топорщился, а в плечах можно было уместить полтора сыскаря. Не иначе с кого-то вроде Тойво сняли. Но выбирать не приходилось: являться перед его сиятельством голым по пояс и в бинтах было бы, пожалуй, чересчур.

– Имей терпение, Петр Алексеевич, – нахмурился Полоцкий. – Тут дело такое – надо понимать.

Я понимал. Только все равно злился – потому что волколаки, пока мы тут лясы точим, могли уже быть на полпути к Черной речке. В сыскарской работе дипломатию разводить нельзя, иначе всякая шпана быстро на шею сядет и ноги свесит.

Только князь – не шпана. А значит – хочешь, не хочешь, а побеседовать придется.

Впереди мелькнул уже знакомый силуэт в шароварах и тюбетейке – вылез прямо из стены слева, прошел наискосок коридор и исчез, не скрипнув петлями и не замедлив шага. Для кого-то из особых граждан работа не прекращалась даже ночью.

– У меня побеседуем. – Полоцкий в очередной раз свернул за угол и направился к ближайшей двери по правую сторону коридора. – Не в гостиную же на чай приглашать.

– Так точно, – кивнул я. – Обойдется.

Кабинет оказался небольшой. А для целого статского советника, пожалуй, даже тесноватый – не чета начальственным хоромам этажом ниже, где я чуть не получил по носу дверью. Рабочее место, не парадное. Видавший виды дубовый стол размером с телегу, у стены – диван, продавленный в середине и с наброшенным на спинку пледом. На таком не гостей принимают – скорее ночуют, когда не с руки ехать домой.

Полоцкий, видимо, ночевал не раз – хоть до его апартаментов от замка даже пешком от силы четверть часа.

Окно – единственное, на Фонтанку. Вместо штор – тень от дерева, которое росло прямо под стеной. Бумаги на столе в три стопки, и одна такая высокая, что ее подпирал пустой графин.

Два книжных шкафа у стены слева, набитых без малейшей системы. Корешки чередовались как попало: толстый том в кожаном переплете рядом с тощей брошюрой. Между ними криво торчал конверт из грубой бумаги с сургучной печатью на шнурке. Явно сунули на ходу, впопыхах – да так и оставили.

На полке повыше – банка мутного стекла с чем-то рыжеватым внутри, рядом коробочка из темного бархата. Вроде той, в которой Игнат Карлович вручил мне конторский хронометр, только чуть покрупнее. На подоконнике чашка с отколотой ручкой, блюдце и крохотная ложечка. Не из серебра, понятное дело – мельхиор. Наверняка Тришка забыл, когда убирался.

На стенах взгляд задержался подольше – так много на них оказалось оружия. Оно висело без порядка – не коллекция, не музей, а просто вещи, которым место нашлось, где нашлось.

Шашка в простых ножнах, драгунская, каких в любом полку по сотне. Рядом – кинжал. А дальше, где свет от лампы едва доставал – палаш с гардой, потемневшей до черноты. Кирасирский, самого начала века.

Восемьсот двенадцатый год, не иначе. Над диваном у Полоцкого висело оружие, которое запросто могло гнать солдат Наполеона Бонапарта до самого Парижа. Но было в кабинете кое-что и постарше.

Ружье прямо над дверью. Здоровенное, тяжелое, замок – не капсюльный, а кремневый, с огнивом и полкой, каких не делали уже лет семьдесят. На ложе – казенное клеймо из позеленевшей латуни, почти стершееся, но разобрать еще можно: двуглавый орел, рядом буквы. Отличить петровскую фузею от елизаветинской я не мог, но одно ясно: эта штука помнила времена, когда ни меня, ни даже моего деда на свете не было.

А висела просто так, без почета. Рабочий инструмент, отслуживший свое.

– Садись сюда, Петр Алексеевич. – Полоцкий взглядом указал на единственное кресло за столом – свое собственное – а сам опустился на диван. – Ты у нас сегодня пострадавшая сторона.

Когда в коридоре послышались шаги, я на всякий случай сунул руку в карман. Хронометр лежал спокойно.

Дверь открылась без стука, и первым в кабинет влетел Тришка, на ходу поправляя что-то похожее на ливрею. Пискнул невнятное – то ли «пришли», то ли «привел» – и тут же шмыгнул за шкаф и там затаился, сверкая из темноты глазенками.

А потом вошел князь. Один – то ли приехал без свиты, то ли оставил внизу, у ворот.

Ожидал я, пожалуй, другого. Тех волколаков, которых уже встречал, я запомнил крепко: серые, одетые как попало. Та же шпана с Садовой или Лиговки – пусть и зубастая. Этот был другой породы. Рослый – как бы не на голову выше Полоцкого – статный, с прямой спиной.

Сразу видно, военная кость – осанку когда-то на плацу вколотили так, что держать не разучишься до самой смерти. Пышные усы с проседью, волосы короткие, как служивому человеку и положено. С возрастом я не промахнулся – лет сорок пять на вид. Лицо породистое – из тех, что хорошо смотрятся в рамке на стене – и даже красивое, пожалуй, хоть и безо всякой слащавости.

Женщины от таких господ на раз головы теряют. Даже странно, что побочный сын у его сиятельства всего один. Хотя, может, и больше – просто остальные себя прилично вести не разучились.

По случаю визита в Контору князь выбрал мундир. Зеленый, на крючках, со светло-синим воротником. Значит, из семеновцев – лейб-гвардия, не простая пехота. Полковничьи погоны с двумя алыми полосками, на груди – Анна и Владимир. Не иначе еще с турецкой кампании – больше неоткуда.

Солидный господин, хоть форма и не парадная. Слегка облик князя портила разве что повязка на правой руке. То ли я в темноте и правда зацепил кинжалом локоть, то ли его сиятельство нарочно актерствовал – дескать, тоже пострадал.

– Сергей Иванович. – Долгоруков чуть склонил голову – ровно столько, сколько полковник гвардии может позволить себе перед статским советником. – Благодарю, что приняли в столь поздний час.

– Александр Владимирович. – Полоцкий кивнул, не поднимаясь. – Прошу вас, проходите, устраивайтесь.

Устраиваться было особо некуда. Кресло занято мной, диван – Полоцким, стул будто нарочно задвинут в самый угол. Долгоруков окинул комнату взглядом – и остался стоять. Если его и задело, что сесть не предложили – на лице это не отразилось.

– Не имел чести быть представленным. – Он повернулся ко мне. – Князь…

– Нет нужды, – сказал Полоцкий раньше, чем я его сиятельство успел назвать себя. – Можете не сомневаться, Петру Алексеевичу прекрасно известно, кто вы такой. Осмелюсь напомнить – ваше знакомство уже состоялось. И, полагаю, оказалось несколько более тесным, чем вы оба ожидали. Так что… впрочем, продолжайте, князь.

Не слишком-то учтиво – и явно нарочно. Видимо, его высокородие отыгрывался и за городового, и за схватку в училище, и за полчище волколаков, которое поджидало нас у дома почтенного Павла Яковлевича. И хоть лицо оставалось бесстрастным – отыгрывался не без удовольствия. А Долгоруков…

Долгорукову пришлось проглотить.

– Прежде всего – от лица рода приношу извинения за то, что совершили мои люди вчера, – проговорил он не торопясь. – Их действия были недопустимы.

Полоцкий молчал. Не кивнул – просто молчал, положив ладони на набалдашник трости, будто ждал чего-то.

– Что же касается моего присутствия в училище, – продолжил Долгоруков, и голос его не изменился ни на полтона, – боюсь, случилось недоразумение. Вчера вечером вы, милостивые судари, узнали от почтенного Павла Яковлевича имя дикого волколака…

– Имени нам не назвали, – усмехнулся Полоцкий. – Впрочем, неважно. Вы ведь не собираетесь утверждать, что в городе охотился тот, кого вчера увезли с Большой Московской с пробитой головой?

На этот раз его высокородие даже не пытался изобразить, что поверил волчьему старосте. Однако князь и бровью не повел – неожиданностью для него это явно не стало.

– Вы ведь знаете Павла Яковлевича, – вздохнул он. – Старик осторожен – порой даже слишком. Боюсь, именно осторожность заставила его сообщить вам свою версию событий. Которая, вынужден согласиться…

– То есть – соврать. – Полоцкий не стал слушать до конца. – Давайте называть вещи своими именами, Александр Владимирович.

– Неважно. – В голосе князя на мгновение прорезалось раздражение. – Так или иначе, дикий волколак – это не то, на что мой род может закрыть глаза. И я решил озаботиться вопросом…

– В Петровском коммерческом училище? – поинтересовался я.

Перебивать старшего по чину, да еще и князя, было не просто нарушением этикета, а нарушением вопиющим. Но Полоцкий даже не взглянул в мою сторону – видимо, не имел ничего против того, чтобы как следует прополоскать его сиятельство любым возможным образом.

– Именно так, Петр Алексеевич, – ответил Долгоруков. Тем же невозмутимым тоном, что и прежде. – По моим сведениям, преступник мог укрываться среди воспитанников пансиона. Я выехал лично – проверить.

Его сиятельство не подбирал слова, а просто без спешки излагал то, что успел заготовить. И наверняка не раз повторил про себя по дороге в Инженерный замок. Наизусть, может, и не разучивал, однако говорил уверенно и без запинки.

– Ваш человек оказался там же, – продолжил он, повернувшись к Полоцкому. – В темноте, в незнакомом здании я принял его за преступника. Остальное вам, полагаю, известно.

– Более чем, ваше сиятельство. Полагаю, вы ожидаете, что я поблагодарю вас за подобное рвение? – Полоцкий чуть подался вперед. – Или, может, быть посочувствую, что вы не сумели по запаху отличить человека от волколака с десятка шагов?

– Там было много запахов. – Долгоруков явно ожидал вопрос – и ответ явно подготовил заранее, как и все прочее. – Так что сейчас мне остается только принести Петру Алексеевичу свои глубочайшие извинения.

Его сиятельство вновь повернулся ко мне – и склонил голову. Для кого-то другого подобное, пожалуй, выглядело бы унижением – полковнику, титулованному дворянину извиняться перед простым сыскарем! – но он держался так, будто ничего особенного и вовсе не происходило.

– Смею надеяться, такое больше не повторится. Ни по моей вине, ни по чьей-либо еще. Вы не тот человек, с которым мне хотелось бы сцепиться еще раз. – Долгоруков улыбнулся и будто бы невзначай поправил повязку на руке. – И искренне надеюсь, что вам досталось меньше моего.

Я промолчал. Принимать извинения не хотелось совершенно, однако больше сказать было нечего. Только если требовать наказать сиятельного князя по всей строгости закона за пару царапин на боку – чего я делать, разумеется, не собирался.

Мелочь. Досадное недоразумение. Из тех, что любой здравомыслящий человек – и волколак – предпочтет поскорее забыть.

Его сиятельство подготовился как следует.

– Разумеется, если кто-то здесь намерен настаивать – я готов понести соответствующее моему проступку наказание, – снова заговорил Долгоруков. Однако вынужден попросить вернуться к этому разговору чуть позже. Сейчас нам всем следует заняться делом. Как вы понимаете, я намерен продолжить поиски.

– Поиски вашего сына?

Отвратительная все-таки привычка – говорить, что думаешь. Особенно когда нельзя.

Хронометр в кармане снова задергался как бешеный, и я мог разве что догадываться, кто из господ волколаков сейчас отчаянно желает выпустить мне кишки. Может быть – оба. Глаза Долгорукова на мгновение полыхнули желтым, и Полоцкий, надо сказать, выглядел ничуть не добрее.

В кабинете вдруг стало так тихо, что я услышал, как за шкафом копошится Тришка – его, видимо, тоже проняло по самое не хочу. Долгоруков перевел взгляд с меня на Полоцкого. Медленно, будто не голову, а полковую пушку разворачивал.

– Должен заметить, у молодого человека весьма богатое воображение, Сергей Иванович.

– Возможно, – ответил тот. И, подумав, добавил: – И все же его мысль не лишена…

– Я не стану это обсуждать. – Голос Долгорукова изменился. Вежливость осталась, однако всякое сожаление исчезло, словно и не было. – Я готов нести ответственность за случившееся в рамках регламента. Все, что выходит за эти рамки – внутреннее дело рода.

Уходил его сиятельство куда менее вальяжно, чем пришел. Крутанулся на каблуках, будто на плацу, отчеканил пару шагов в сторону двери и уже там развернулся, взявшись за ручку.

– А вам же, Петр Алексеевич, – тихо проговорил он, – я настоятельно рекомендую не болтать лишнего.

Где-то через полминуты шаги Долгорукова стихли в коридоре. И я уже приготовился получить по первое число. Возможно, даже услышать, как Полоцкий орет – а в том, что он это умеет, и еще как, сомневаться не приходилось. Количество оружия на стенах кабинета явно намекало, что его хозяину не раз и не два приходилось перекрикивать артиллерийскую канонаду.

– И что же это сейчас было, Петр Алексеевич? – поинтересовался Полоцкий.

Не зло. Без холода даже – скорее с любопытством. Будто и правда хотел узнать перед тем, как сожрать меня с потрохами.

Может, и не фигурально выражаясь.

– Ну… Зато теперь мы точно знаем, что не ошиблись. – Я пожал плечами. И, хоть и обстановка нисколько не располагала – все же не смог сдержать улыбку. – Вы рожу его видели, Сергей Иванович?

Полоцкий посмотрел на меня, прищурившись, потом протяжно вздохнул – и поднялся с дивана.

– Не стоило так делать, – сказал он наконец.

И больше ничего не добавил. Однако перед тем, как мы вышли из кабинета, я все-таки успел увидеть в его глазах совсем другое – то, что нельзя говорить вслух. Не одобрение, конечно – одобрять подобное поведение не полагалось ни в коем случае.

Но его высокородие явно нисколько не жалел о том, что я одним словом сумел – пусть и всего на мгновение – стянуть с главы волчьего рода маску, под которой прятался зверь.

По коридору мы шагали уже без разговоров. И так же молча спустились по лестнице и вышли обратно во двор – туда, где дожидалась коляска. Тойво сидел на козлах – не спал, просто ждал, сложив на коленях огромные ручищи. Лошадь тоже будто бы успела задремать, но стоило нам приблизиться – тут же встрепенулась и покосилась глазом в нашу сторону. Видимо, почуяла волколака, хоть и давно уже должна была привыкнуть к хозяину.

– Ну ладно, Петр Алексеевич. Теперь поедем…

Полоцкий перебросил трость в левую руку, потянулся к дверце – и вдруг замер. Обернулся, чуть склонил голову набок, и его ноздри раздулись, с шумом втягивая воздух. Я уже видел такое раньше, когда его высокородие почуял волколаков на Петербургской стороне. Правда, тогда лицо было другое. А сейчас…

Сейчас Полоцкий выглядел так, будто по нашу душу явилась не дюжина зубастых господ, а целая рота – по меньшей мере.

– Сергей Иванович, что такое? – тихо спросил я. Рука сама потянулась к поясу, но ничего не нашла – «кольт» вместе с кинжалом остался в коляске. – Опять волки?

– Не волки, Петр Алексеевич. Хуже.

Глава 21

Трость не стучала – Полоцкий нес на весу. Шагал быстро, и не обратно к лестнице, ведущей в замок, как я подумал вначале, а в сторону ворот. Будто решил прогуляться пешком, напрочь забыв про коляску. Я двинул следом. Спрашивать было бесполезно – его высокородие сейчас явно беспокоило дело посерьезнее моего любопытства.

За спиной тихо всхрапнула лошадь. Ей, видимо, тоже что-то не нравилось. И до такой степени, что даже Тойво не сумел успокоить.

Полоцкий прошагал через внутренние ворота и направился к тем, что выходили на Замковую. Уже чуть помедленее, но все же с куда большей поспешностью, чем ходил обычно. Будто что-то тянуло его туда, в полумрак снаружи, кое-как разбавленный светом фонарей.

Почему-то казалось, что их стало чуть ли не вдвое меньше. Да и те, что не потухли, горели тускло, словно в тумане, хотя никакого тумана не было. Темнота между пятнами света сгустилась так, что в ней почти спрятались голые клены, уходящие ровным строем в сторону Инженерной.

И только памятник Петру Великому – моему царственному тезке – все так же возвышался на фоне ночного неба черной громадиной.

Дойдя до ворот, Полоцкий остановился, ткнув тростью в мостовую, и застыл лицом к темноте. Будто ждал кого-то… или чего-то – и ждать это полагалось именно здесь, не переступая невидимую черту, что отделяла замок от города снаружи.

Города, который я почему-то перестал узнавать, хоть и знал эту его часть не хуже, чем собственные апартаменты на Казначейской. Даже тишина вдруг стала другая. Не та, к которой привыкаешь на ночных улицах – когда где-то катит извозчик, где-то лает собака или хлопает дверь. Ветер шевелил ветви кленов, однако шума я не слышал, и даже вода в Фонтанке, казалось, перестала плескать. Будто в уши ваты набили.

А потом из темноты раздался голос.

– Доброй ночи, судари. Чудесная сегодня погода, не так ли?

Невысокий старик стоял в нескольких шагах от ворот. Не в свете фонаря и не в тени – между, на границе, где одно переходит в другое. Только что перед Полоцким никого не было – и вдруг появился. Он не подошел с улицы, не прятался за углом. Даже не появился из темноты сам по себе – скорее и прежде был здесь.

И только сейчас решил, что нам дозволено его увидеть.

Первое, что я отметил – по-сыскарски, привычно, как отмечаешь рост и сложение, еще не зная толком, за что цепляешься – ничего страшного в нем не было. Вообще. Обычный пожилой господин из той категории, что ездят в собственном экипаже и по большим праздникам жертвуют на богоугодные заведения.

Лет семидесяти, может, чуть меньше. Наружности совершенно непривлекательной, однако, пожалуй, не лишенной определенного благородства. Залысины, седые баки. Лоб высокий, нос крупный – и что-то во всем этом знакомое, как бывает, когда узнаешь лицо с газетного разворота, но не можешь вспомнить, где именно его видел.

Не военный точно – выправка не та. Министр? Кто-то из придворных чинов? Из благотворителей? Нет, тоже мимо.

Пальто с высоким воротником, темное – черное или темно-серое, в ночи не разберешь – но ткань даже на глаз дорогущая. Сорочка под сюртуком – белая полоска над глухим воротом. Галстука я не увидел, но он наверняка тоже имелся, как положено. На правой руке перстень – камень поймал свет и тускло блеснул цветом бычьей крови.

Единственное украшение. Долгоруков – тот стоял как на параде: мундир, ордена, эполеты, пышные усы. Этот же ничего не показывал, и положение скорее угадывалось, чем блестело золотом.

Я бы прошел мимо на улице и не обернулся.

И все же было в ночном госте что-то странное. Не страшное, не опасное даже само по себе – именно необычное. Неправильное, от чего хотелось отступить на пару шагов и то ли отвести взгляд, то ли наоборот – рассмотреть, чтобы уж точно сообразить, в чем тут дело.

Я выбрал второе – и наконец увидел.

Грудь старика не двигалась. Совсем. Пальто сидело на нем как на манекене в витрине. Я даже не сразу понял, что именно вижу, потому что разум упрямо отказывался цепляться, будто нарочно дорисовывая привычную картину.

Апрель, ночь, воздух сырой, и от нас с Полоцким пар валил облаком – каждый выдох белел дымкой в свете фонаря.

А от старика – ничего.

И на этом странности не заканчивались. От фонарных столбов через мостовую тянулись тени. Были они и у кленов, и у Полоцкого – длинная, уходящая назад под арку ворот. Моя, надо думать, тоже никуда не делась.

У старика же тени не было. Со всех сторон полумрак под его ногами сгущался одинаково, будто даже свет – ну, или что от него еще осталось – почему-то не замечал необычного гостя.

И вроде бы ерунда. Мало ли что померещится ночью, мало ли кто как стоит. Но когда все странности начали складываться – одна к другой, к третьей – где-то внутри вдруг знакомым голосом заныло чутье сыскаря. То самое, без которого рано или поздно непременно получишь или пулю в подворотне, или нож между лопаток.

И сейчас чутье говорило: уходи. Развернись и уходи, дурак, пока цел.

– Александр Людвигович.

Полоцкий чуть склонил голову. Так здороваются не с врагом и не с другом. А с кем-то, кого знаешь давно – и с кем лучше не шутить. Меня его высокородие не представил. Старик перевел взгляд сам. Смотрел без враждебности, без особого любопытства даже – но пристально. Будто оценивал, как оценивают вещь на аукционе, не решив еще, стоит ли поднимать карточку.

И пока разглядывал – ни разу не моргнул. Целую минуту, а как бы и не больше. Я специально следил украдкой, чтобы не пропустить, но так и не дождался.

Сразу понятно – особый гражданин. И до того основательный и серьезный, что мне вдруг отчаянно захотелось ляпнуть что-нибудь этакое. Какую угодно глупость, лишь бы не стоять вот так, слушая гробовую тишину.

Вот только ляпнуть не вышло – язык будто к небу приморозило.

Старик заговорил первым. Не торопясь – ему, похоже, вообще некуда было торопиться. Ни сейчас, ни завтра, ни через сто лет.

– Я подал бумагу Владимиру Федоровичу. Сегодня утром, через канцелярию. Полагаю, вы уже осведомлены.

Полоцкий кивнул – в словах, видимо, здесь никто не нуждался.

– Как мы оба понимаем, это – лишь формальность. – Старик чуть склонил голову, будто извиняясь за что-то. Впрочем, не в полной мере искренне. – Поэтому я и решил навестить вас лично.

Действительно, странный господин пришел к Полоцкому. И не в кабинет, как Долгоруков, а сюда, к воротам, да еще и ночью, хоть его дело будто бы и не требовало особой срочности.

В знак уважения? Или тут что-то другое?

– Я ценю это, Александр Людвигович, – сказал Полоцкий.

Тихо, ровно – ни намека на ту едва заметную насмешку, с которой его высокородие разговаривал и с волчьим старостой, и даже с князем. Видимо, этот гость оказался куда важнее их обоих.

Старик ответил не сразу. Не тянул, не разводил театральщину – просто не торопился. Молчал, и тишина вокруг него была такой же неправильной, как все остальное. Густой, вязкой, без дыхания и шороха одежды, без тех мелких звуков, которые человек производит, даже когда стоит на месте.

– Четыре смерти, – произнес он наконец. – На нашей земле, с зимы. И теперь волки бродят по Фонтанке, будто у себя дома. Вы знаете, что мы ждали, Сергей Иванович. И вы знаете, чего это ожидание может стоить.

Полоцкий снова предпочел отмолчаться. Решил оставить возражения при себе, если имелись. Хотя – откуда бы им взяться? Даже я почувствовал, что старик не жаловался, не упрекал в чем-либо Контору или кого-то лично – просто сообщил и так уже известный всем факт.

– Мы ждали, Сергей Иванович, – повторил он. – Но больше ждать не собираемся.

Всего несколько слов. В них не было и тени угрозы, как не было ее и в голосе, но почему-то прозвучало все это куда убедительнее сердитого рычания волколака, уже готового сменить человеческое тело на звериное. Старик, пожалуй, даже не предупреждал – просто сообщил о том, что непременно случится.

– У вас есть сутки, – продолжил он. – Завтра ночью мы возьмем дело в свои руки.

– Двое суток. – тихо сказал Полоцкий. – Не стоит портить людям воскресенье.

Чем-то все это напоминало беседу у волчьего старосты. С той только разницей, что его высокородие не торговался и тем более не выпрашивал. Скорее просто пытался найти разумный ход в шахматной партии, которую оба игрока хотят закончить без опрокинутой доски.

Старик улыбнулся. Первое живое движение на этом лице – но от него стало еще хуже. Видимо, оттого, что шевелились лишь губы, а глаза так и остались неподвижными, застывшими, будто у покойника.

– Для нас воскресенье ничего не значит, Сергей Иванович. И для вас, полагаю, тоже.

– Для города значит, – тихо ответил Полоцкий. – Неужели этого не достаточно?

Эти двое понимали друг друга без лишних слов. И я мог только догадываться, сколько раз уже им приходилось вести подобные разговоры, и когда все это началось. Может, десять лет назад, может, сто.

А может, еще раньше.

– К сожалению, нет, Сергей Иванович. Уже нет. Даже при всем нашем уважении к государю, Владимиру Федоровичу и к вам лично. – Старик покачал головой. Медленно, чуть ли не через силу – будто сам еще сомневался, стоит ли отказывать. – Разумеется, дом Фалькенхорст готов оказать вам любое содействие. Если потребуется.

– Благодарю, – отозвался Полоцкий. – Справимся сами.

Старик кивнул, будто и не ожидал иного. Видимо, подобное предложение было лишь данью вежливости. Особому этикету, который следовало соблюдать неукоснительно. Его высокородие отступил на шаг, и я уже успел подумать, что все закончилось.

Но старик вдруг повернулся ко мне. Медленно, неторопливо, не головой, а всем телом, будто шея у него присутствовала исключительно для того, чтобы притворяться человеком. И в неподвижном взгляде вдруг появилось то, для чего у меня не нашлось слова. Будто глаза смотрели не на лицо, а сквозь – туда, где у порядочного христианина положено быть душе.

И видел что-то такое, чего я сам еще не разглядел.

– Вы ведь тоже совсем не мерзнете по ночам, – задумчиво проговорил он. – Даже в такую холодную, как эта. Не так ли, Петр Алексеевич?

Из одежды на мне была одна косоворотка с чужого плеча, уже успевшая чуть намокнуть от сырости, что тянулась со стороны Фонтанки. Обычный человек, пожалуй, спросил бы из заботы – или хотя бы из вежливости.

А этот не спрашивал – знал. Между делом, в одно мгновение увидел то, что я сам то ли не заметил, то ли почему-то нарочно предпочитал не замечать.

Старик снова едва заметно поклонился – уже мне, не Полоцкому. Потом отступил на шаг, в темноту между фонарями – туда, где свет не хотел гореть.

И исчез. Не ушел, не растворился в воздухе, взмахнув напоследок полами пальто – просто перестал быть. Мостовая опустела без всякого звука, а фонари вокруг тут же вспыхнули чуть ярче. Ненамного – но я увидел. Словно то, что стояло за воротами замка приглушало, удерживало огонь в них.

А теперь отпустило.

С минуту мы стояли молча. Может, дольше – я не считал. Замковая улица лежала пустая, и ничего больше не напоминало, что только что здесь стоял старик без тени и пара изо рта. Даже звуки вернулись – где-то вдалеке послышался звон лошадиных подков по мостовой.

– Сергей Иванович. Это ведь те самые… господа? – осторожно поинтересовался я. – Про которых Васька-Хромой на Апрашке говорил?

– Они.

Полоцкий кивнул. Коротко, не оборачиваясь – так и стоял ко мне боком, опираясь на трость. А я… Я пытался соображать, хоть как-то разложить все в голове, но почему-то не выходило. Вопросы лезли разом, расталкивая друг друга, и ни один не хотел стоять в очереди.

– А кто он вообще такой? – Я кивнул в сторону пустой мостовой. – Вроде степенный господин, вежливый, а жуть – будто мертвец из гроба вылез.

– Мертвец и есть. – Полоцкий едва слышно усмехнулся. – Вампир, Петр Алексеевич.

Вампир.

Знакомое слово, читал где-то давно. В гимназии однокашники притащили книжку – немецкую, кажется. И до того страшную, что между классами пересказывали чуть ли не шепотом. Что-то про ночного кровопийцу из гроба. Чеснок, крест, порог… Я и забыл уже давно.

А сейчас стоял, глядя в темноту, и вспоминал. Ведь одно дело читать, и совсем другое – смотреть в глаза и видеть, что они не моргают и не двигаются, да и дышать их хозяину как будто и вовсе без надобности.

Стало быть, не на пустом месте немцы свою книжку придумали.

– А этот… Александр Людвигович. – Я потер переносицу. – Лицо знакомое, будто с портрета. Или в газете видел?..

– Вполне мог, Петр Алексеевич. – Полоцкий помедлил, будто сомневаясь, стоит ли говорить дальше – но потом все-таки продолжил: – Александр Людвигович фон Штиглиц. Один из старших в немецком доме.

Ну, конечно. Придворный банкир, благотворитель. Академия, училище – каждый мальчишка в Петербурге слышал фамилию.

– Так он же… помер вроде. – Я поморщился, напрягая память. – Лет пять назад, если не больше.

– Девять. Помер… Ну да. Можно и так сказать.

Полоцкий поправил, не задумываясь. И тон у него был такой, что переспрашивать я не стал. Можно и так сказать… А можно и не так – но сейчас не время и не место, так что никаких объяснений не будет.

Да и черт с ним, обойдусь. После всего, что я успел повидать за последние пару дней, удивляться существованию не совсем мертвых, но определенно и не вполне живых кровопийц из немецких сказок как-то уже не получалось.

– Значит, в центре они хозяева, Сергей Иванович? И убийства – все у них под носом?

– Хозяева не хозяева, – Полоцкий покачал головой, – а волков у себя терпеть не станут. Так что времени мало, Петр Алексеевич. Куда меньше, чем я рассчитывал… Ну да ладно, чего уж теперь. – Он со вздохом развернулся в сторону двора. – Поехали.