Текст книги "Сыскарь с того света (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Куда? По домам?

– Какое – по домам… Сначала ко мне – оденешься как следует. А потом к купчихе нашей двинем, к Головановой. На Черную речку. – Полоцкий чуть ускорил шаг. – После таких разговоров до утра ждать не стоит.

Глава 22

Я и не заметил, как город за бортом коляски изменился. Сперва по бокам тянулись фасады с лепниной, чугунные балконы и фонари через каждые полсотни шагов – привычная столица, только пустая и тихая, будто вымершая. Потом камень начал уступать дереву. Доходные дома будто отошли от дороги куда-то, и на их место полезли заборы с калитками, а над ними – вторые этажи с темными окнами.

Газовые фонари сменились старыми керосиновыми. Да и те попадались все реже, и в промежутках между ними темнота наваливалась так, что Тойво на козлах превращался в чуть сгорбленную тень – только спина и плечи.

И то ли от пейзажа вокруг, то ли еще от чего мне становилось не по себе. Не страшно – хотя и такому, пожалуй, удивляться бы не стоило. После вампира, после волколаков, которые рвут людей когтями – самое время бояться каждой темной подворотни или тени среди деревьев в стороне от дороги.

Но чувствовал я другое. Не страх, а тянущую пустоту за грудиной, будто сам воздух изменился, и дышать им стало чуть сложнее. И чем дальше от центра, тем заметнее. А когда коляска выбралась на мост через Черную речку, меня на миг вдавило в сиденье, словно кто-то огромный ухватил за ворот и дернул назад, в город.

Показалось, конечно – но ощущение не из приятных.

Полоцкий сидел напротив, прикрыв глаза. Не спал – дышал ровно, но подбородок не опускал. После беседы с вампиром он молчал еще больше обычного, и даже по сторонам не смотрел, хоть лишним бы оно не было.

Хронометр в кармане лежал спокойно, но я все равно то и дело оборачивался – по привычке. На Гороховой быстро учишься чуять взгляд из-за угла, даже когда никакого взгляда еще нет. Вот я и чуял, сам не зная что, и продолжал высматривать в темноте крадущиеся тени.

То ли человеческие, то ли не совсем. Долгоруков мог идти по следу. Мог послать кого-нибудь из своих. Мог просто знать уже, куда мы едем – и ждать.

Фонарь мелькнул слева – наверное, последний на дороге, и в его красновато-желтом свете я увидел человека.

Старика – седого, невысокого и худого, будто высохшего чуть ли не до скелета. В сюртуке старомодного кроя. Такие носили лет тридцать назад, а то и больше. В руке саквояж. Вроде небольшой, но тяжелый на вид, будто набит камнями.

И попробуй пойми, откуда старик тут взялся – приличному человеку, да еще и таких лет, ночью у Черной речки делать нечего. Но он все же был здесь. Стоял неподвижно у самого фонарного столба и провожал коляску взглядом. Не окликнул, не взмахнул рукой – просто смотрел.

– Сергей Иванович, – позвал я негромко. – Вон там. Видите?

Полоцкий открыл глаза. Повернул голову, выискивая глазами единственное пятно света вокруг… И только его и нашел.

Пустая дорога. Фонарь. Забор, темнота за ним – больше ничего.

– Что такое, Петр Алексеевич?

– Человек стоял. – Я тряхнул головой. – Старик с саквояжем, прямо у столба под фонарем.

Полоцкий даже взглянул еще раз – внимательно, прищуриваясь и едва слышно втягивая носом воздух, будто мог таким образом почуять то, что не видно глазу.

Вот только – не почуял.

– Нет там никого, Петр Алексеевич, – вздохнул он. – Померещилось.

Я даже спорить не стал – все равно не докажешь.

Черная речка ночью – не город. Разве что днем, может, и сошло бы за окраину: заборы вдоль дороги, калитки, где-то огород, где-то палисадник. Местность обжитая, но не густо – дома стояли вразброс. Не стенка к стенке, как перед мостом, а с промежутками.

А между ними – темнота. Кусты и деревья, за которыми едва виднелись очертания крыш. Не деревня, пожалуй – но уже и не столица. В такой час ни одного огонька, и вокруг тишина – только собаки перебрехивались в соседних дворах.

И светили глазами с чьего-то забора три угловатых маленьких фигурки. Я поначалу принял их за сов, но потом шиши расправили уши, козырнули вразнобой, завидев нас – и один за другим свалились вниз и умчались прочь, едва слышно шелестя прошлогодней травой.

Их служба тут закончилась – а вот наша только начиналась.

– Который? – спросил я, вглядываясь в темноту.

– По левой стороне. Свой дом, с забором, два этажа. – Полоцкий повернул голову и прищурился. – Вот этот, с петухом.

Видимо, глаза уже привыкли, и флюгер на фоне неба я различил без труда. Похоже, нашли: дом не самый богатый, и построен не вчера, зато ухоженный, хозяйский. Второй этаж над забором, три окна по фасаду. Все, ясное дело, темные – порядочным людям в такое время давно уже спать положено.

Тойво натянул вожжи, лошадь тихо фыркнула, и коляска остановилась. Полоцкий выбрался первым. Постоял, прислушиваясь, потом шагнул к калитке и стукнул тростью. Три раза, не в полную силу, но так, чтобы внутри заметили.

Ничего. Ни шагов, ни скрипа. Собаки в соседнем дворе – и те почему-то притихли.

– Опоздали мы с тобой, Петр Алексеевич. Давно ушла хозяйка, засветло еще. – негромко сказал Полоцкий. И снова втянул носом воздух. – И сына, похоже, увезла. Не сегодня даже… раньше.

Я едва сдержался, чтобы не выругаться. Купчиха, дай ей бог здоровья, снова утащила свое чадо буквально из-под носа. И у нас, и у Долгорукова с целой стаей волколаков. Будто почуяла, что дома оставаться нельзя – и исчезла, сбежала.

Знать бы теперь – куда. Если его высокородие унюхал верно, полдня у нее точно было.

– А прислуга?

Я потянул калитку – и она вдруг открылась мне навстречу. Тихо, даже не скрипнув. Будто приглашала войти.

– Сам-то как думаешь, Петр Алексеевич? – Полоцкий едва слышно усмехнулся. – Отпустила, наверное. Знала уже, что гости пожалуют.

Во дворе было, пожалуй, еще темнее, чем на улице, однако я без особого труда разглядел окна, крыльцо в три ступени и дверь под навесом.

– Заперто. – Полоцкий на всякий случай еще раз дернул ручку. – Не дело это, конечно, но раз уж пришли, надо бы дом осмотреть… Ломать будем?

Я поднялся, присел и провел пальцами по скважине. Замок обычный, сувальдный – такие знающие люди щелкали за минуту, было бы чем ковырнуть.

– Отмычка нужна, Сергей Иванович. – Я поднял голову. – Гвоздь какой-нибудь подойдет.

– Из забора?

– Нет, слишком толстый. – Я огляделся по сторонам. – А вот которыми наличники прибиты – в самый раз.

Тойво даже спрашивать не стал. Шагнул к ближайшему окну, взялся двумя пальцами – и дерево хрустнуло, ломаясь. Гвоздь лег мне в ладонь – чуть теплый и будто нарочно изогнутый как надо.

Я достал кинжал. Грузинская работа, серебро и сталь. Триста лет благородному оружию – и вот до чего дослужилось. Его явно когда-то ковали совсем не для того, чтобы вскрывать замки, но и с таким делом клинок справился ничуть не хуже самого обычного засапожного ножа.

Полминуты возни в скважине острием и гвоздем – и замок с тихим щелчком повернулся.

– Однако, – хмыкнул Полоцкий. – Интересные у тебя таланты, Петр Алексеевич. Тоже на Гороховой научился?

– Никак нет. Что-то сам, а что-то добрые люди показали.

– Добрые?..

Дверь открылась, и из дома пахнуло еще не успевшим застояться теплым воздухом. Пахло кухней, остывшей печью, и под этим, глубже – еще чем-то, горьковатым и незнакомым.

Керосинка с закопченным стеклом нашлась в сенях. Я чиркнул спичкой, прикрутил фитиль, и по стенам поползли тени. Одна – огромная, угловатая – чуть шевельнулась и замерла на месте. Тойво, хоть и был особым гражданином, оказался еще и порядочным. Так что затея лазать по чужому жилищу без ведома хозяйки ему, видимо, не понравилась.

Дом оказался невелик: две комнаты внизу, кухня с огромной печью, за ней – лестница на второй этаж. Везде чисто, прибрано – ни пылинки на подоконниках, половицы вымыты, салфетки на комоде белые и накрахмаленные. Добротная мебель, кое-что не новое, но крепкое. Не богато, пожалуй – на вид средний достаток, без размаха и без нужды. Хозяйка то ли не могла похвастать капиталами, то ли предпочитала не выставлять их напоказ.

И я бы скорее подумал второе. Порядочному христианину положена скромность, а госпожа Голованова явно была женщина верующая – икон в доме набралась как бы не целая дюжина. В каждой комнате, и не по одной. В красном углу – старая, потемневшая, в серебряном окладе, и еще три поменьше. На стене в спальне – две. На кухне у печи – совсем простая, бумажная, в деревянной рамке.

Молитвенник на столе, с закладкой посередине – его, судя по потертости корешка, в этом доме читали каждый день.

– Набожная сударыня. – Я взял керосинку с печи и развернулся. – То ли с детства приучили, то ли грехи замаливает. Знать бы только – свои или сына.

Полоцкий не ответил. Я видел, как он открыл шкафчик, достал что-то – кажется, склянку с темной жидкостью. Повертел в руках, потом открутил крышку и поднес к носу. Видимо, содержимое его высокородию не понравилось – сморщился, будто лимон укусил.

Оно и понятно – несло от этой гадости так, что я с пяти шагов почуял. И это человеческим носом, не звериным. Горький, земляной запах, и не из аптеки. Да и у бабок на Сенной травы по большей части известные: ромашка, шиповник, липовый цвет. Или мята какая-нибудь. А эта дрянь… не разобрать. Но если Голованова на ней самогонку настаивала – я бы даже пробовать не стал.

Здоровье дороже.

– Я наверх, – негромко бросил я.

Лестница скрипнула под ногой, и через несколько мгновений огонек керосинки осветил комнату на втором этаже. Такую же аккуратную и чистую, как остальные – мать следила и здесь. Стол у окна, чернильница, перо. Рядом – стопка учебников. Судя по тому, как ровно и аккуратно лежали, не трогали их уже давно. Учеба Виктора интересовала поскольку-постольку.

А вот книги иного рода он, похоже, любил. Жюль Верн – сразу несколько томов, зачитанных до рыхлости, обнаружились на тумбочке у кровати. «Дети капитана Гранта», «Двадцать тысяч лье». Как и любой юноша в таком возрасте, Виктор мечтал о приключениях.

И получил – правда, совсем не те, что ему грезились.

Сделав еще пару шагов, я заметил фотографию на стене. На ней была запечатлена женщина – полная, хорошо одетая и миловидная. Может, не редкой красоты, но из тех, на кого я бы, пожалуй, оглянулся.

– А у князя-то губа не дура… – пробормотал я себе под нос, поднося керосинку поближе.

Рядом с женщиной стоял подросток лет двенадцати-четырнадцати. В форме, явно той самой, что носили в Петровском коммерческом. Серьезный – позировать, надо думать, пришлось долго. Черты лица крупные, породистые. Не знаю, сколько лет назад сделали фотографию, сходство виделось уже тогда.

Даже странно пожалуй, что никто раньше не подумал. То ли дело было в освещении, то ли я искал то, что хотел найти – мальчишка казался уменьшенной и изрядно помолодевшей копией его сиятельства князя Долгорукова.

Внешне. А внутри…

Как я ни старался, почему-то не выходило поверить, что вот этот юный любитель приключенческой литературы через несколько лет превратится в тварь, способную загрызть человека. Случалось мне обыскивать апартаменты душегубов, и не раз – и они выглядели иначе. А здесь все обычное – и книжки, и кровать, и занавески на окнах. И сам хозяин обычный – во всяком случае, пока на небо не выкатится полная луна.

Вот только запах…

Я поставил керосинку на стол и огляделся. Пучки сушеных трав обнаружились сразу в нескольких местах: на подоконнике, у двери и над кроватью. Мелкие синие цветки и похожие на растопыренную пятерню листья на длинных стеблях. Это они и пахли – примерно как дрянь из шкафа на кухне, разве что чуть послабее.

Лестница негромко скрипнула, и Полоцкий появился в дверном проеме. Огляделся – взгляд прошелся по столу, по учебникам, задержался на фотографии – и двинулся дальше. К пучкам травы, развешанным у кровати.

– Что это такое, Сергей Иванович? – поинтересовался я. – Знаете?

Полоцкий приблизился, снял один и поднес к лицу. Замер на мгновение, потом его пальцы чуть сжались, стебли хрустнули, и мелкие синие лепестки посыпались на пол.

– Мать лечить пыталась? – Я бросил наугад. – Только знала ли – от чего?

– Это не болезнь, Петр Алексеевич. – Полоцкий поморщился. – Так что… не лечится.

Ну да. Не болезнь – кровь. Наследство от папеньки-князя, которому хватило одной ночи с купчихой бог знает сколько лет назад, чтобы наградить сына на всю жизнь. Не фамилией, не титулом, не богатством – другим.

То ли даром, то ли проклятьем – и от него так просто не избавишься.

– Волчий корень. Он зверя давит. Иногда помогает, конечно. Но ненадолго. – Полоцкий бросил сушеную траву на пол и вытер пальцы о сюртук. – И опасно – если перестараться, насовсем уснет.

– Зверь?

– И зверь тоже.

Я еще раз окинул взглядом комнату. Света от керосинки было маловато, но все же достаточно, чтобы понять – волчий корень здесь развешивали не как попало, а с расчетом. Кто-то побывал в доме. А может, просто объяснил несчастной госпоже Головановой, что следует делать, если у единственного и горячо любимого сына вдруг обозначились странные… наклонности.

Кто-то, кто знает о волколаках куда больше любого врача или провизора из аптеки.

– Откуда она такую траву взяла? – Я забрал керосинку со стола. – Не сама же догадалась – тут специальный человек нужен.

– Верно мыслишь, Петр Алексеевич, – кивнул Полоцкий. – Сама не могла. Знахарь подсказал. Или колдунья.

Я даже спрашивать не стал. И так понятно – существуют. Вместе с вампирами, домовыми, чертями и прочими особыми гражданами. Пора бы уже, наверное, привыкнуть.

– Значит, спрашивала у людей. Кто-то одно сказал, кто-то другое. А там уж и отыскала того, кто сообразил, что с Виктором не так. – Я свободной рукой поскреб подбородок. – А много в столице этих знахарей?

– Откуда мне знать? – Полоцкий пожал плечами. – Они ж люди по большей части, не особые граждане. У кого сила есть, а кто так – просто народ дурит. За каждым не уследишь.

– Значит, надо искать тех, кто не дурит. Про волчий корень не всякий знает – это точно. А если знает – получается, и про волколаков ему известно… Ну, или ей – если колдунья. – Я еще раз взглянул на траву, развешанную над кроватью. – А если у Михаила Ивановича спросить? Который трактир у Апрашки держит?

Полоцкий молчал. Видимо, тоже пытался сообразить, что же нам делать теперь, когда в доме не оказалось ни самого Виктора, ни его матери, ни даже прислуги, которая могла бы подсказать, где их искать.

И, судя по тоске на физиономии, сообразить у его высокородия никак не получалось.

– Ну что скажете, Сергей Иванович? Как вам мысль?

– Так себе мысль, Петр Алексеевич. Да чего уж там – совсем… плохая. – Полоцкий явно хотел сказать покрепче – еле сдержался. – Особые граждане болтать не любят. Михаил Иваныч мне-то не расскажет лишнего, а тебе и подавно. Хорошо если за дверь не выставит.

– Ну, тогда только к Ваське-Хромому идти, – вздохнул я. – Уж из него-то мы что-нибудь да вытрясем. Годится?

– Тоже не дело, конечно. – Полоцкий протяжно вздохнул. И, развернувшись, направился к двери. – Но придется. Тут уж некогда харчами перебирать. Надо до воскресенья найти нашего щенка. А иначе…

Договаривать он не стал.

Да и незачем – и так все понятнее некуда.

Глава 23

На рынке пахло навозом и мокрой соломой – и больше ничем. Ни жаровни с пирожками, ни сушеной рыбы, ни горячего сбитня. Полоцкий шел впереди, постукивая тростью по доскам тротуара, и звук разносился далеко – дальше, чем положено. Заглушить его здесь было некому и нечему.

Мы как бы не три часа болтались по Апраксину двору и рядом, но Ваську-Хромого так и не нашли. Ни в его каморке у Фонтанки, ни среди рядов, ни в прочих местах, где по ночам обычно ошивались местные черти.

Обычно – сегодня тут не было никого. Рынок, который днем напоминал муравейник, сейчас лежал тихий и мертвый, будто выгоревший дом. И как мне ни хотелось, списать все на ранний час никак не выходило. По субботам Апрашка просыпалась еще до рассвета. Ворота со стороны Садовой на ночь всегда запирались, но все равно откуда-то затемно выползали нищие, старухи с семечками, опухшие от вчерашней гулянки грузчики и прочий простой люд.

И нелюд, надо думать, тоже: если верить Полоцкому, по ночам рынок становился вотчиной чертей и прочей нечисти, однако и утром они разве что прятались по углам, но никуда отсюда не уходили.

Сегодня – ушли. И единственным особым гражданином здесь, похоже, теперь был Тойво, который шагал за мной мрачной молчаливой громадиной. Апраксин двор будто вымер, только раз в четверть часа нам с Полоцким попадались навстречу сторожа с фонарями и с папиросами в зубах. Хмурые, невыспавшиеся и какие-то пришибленные, словно то, что разогнало всю нечисть, действовало и на людей.

Утро почти наступило, однако привычной живости не принесло. Небо над крышами уже начинало разгораться, но от льющегося с него тусклого света становилось только хуже – видно, насколько все пусто.

– Сергей Иванович, – сказал я негромко. – А если не найдем до ночи? Что тогда? Вампиры на волков ополчатся?

Полоцкий не обернулся. Шагал, смотрел по сторонам – как я, и тоже уже без надежды что-то увидеть.

– Вроде того, – сказал он. – Они, конечно, господа терпеливые, однако если уж возьмутся за дело… На Петербургскую сторону, может, и не полезут, но на этом берегу волколаков ни одного не остается.

– Так, может, оно и к лучшему, Сергей Иванович? – ухмыльнулся я. Совсем недобро и без всякого веселья – то ли от усталости, то ли от злобы, что ничего не выходит. – Воздух чище станет, если нечисть друг друга поубивает.

Полоцкий замедлил шаг, оборачиваясь.

– Дурак ты, Петр, – сказал он тихо. – Не знаешь – молчал бы лучше. Если начнется, думаешь, разбирать будут? Тут и простого народу поляжет – не сосчитаешь.

В первый раз в его голосе прорезалось не раздражение, а самая настоящая злость. Только злился он не на бестолкового подчиненного, ляпнувшего глупость, а как-то иначе. Будто на юнца, который вдруг начал судить о том, чего не видел и не встречал ни разу.

– Было уже такое? – догадался я.

– Всякое было, – Полоцкий отвел взгляд. – Последний раз в тридцать первом году.

Тридцать первый. Тогда отцу моему едва исполнилось пять лет, но и то не забыл. И старухи во дворах, где я вырос, до сих пор понижали голос, когда вспоминали, что творилось на Сенной. Больницу разгромили, врачей убили. Потом ввели войска – сам император Николай приехал усмирять.

– Холерный бунт, Сергей Иванович? Так это на самом деле?..

– Холера ни при чем была, – поморщился Полоцкий.

И замолчал. Я не стал переспрашивать. Мы стояли посреди пустого рынка, среди рядов понемногу сгущался туман, и рассвет тек по крышам серый, как помойная вода. Апраксин двор молчал, и теперь мне окончательно стало ясно – почему.

Мы прошли еще два ряда, и с каждым шагом внутри поднималась злость. То ли на Полоцкого, то ли на самого себя. А может, на местную нечисть, которую в обычный день не разгонишь, а сегодня, видите ли, попрятались, как тараканы по щелям.

– К Михал Иванычу идти надо. В трактир. – Я остановился у запертой лавки. – Знаю, что не дело, но тут уж не до церемоний.

– Да при чем тут церемонии, – поморщился Полоцкий. – Из него по-хорошему ничего не вытащишь.

– Значит, вытащим по-плохому! – огрызнулся я. Сердито, в голос – но тут же взял себя в руки. – А не вытащим – так хоть поедим. Я уже лошадь бы сожрал.

– Не надо лошадь! – Голос за спиной был полон неподдельного испуга, но даже сейчас напоминал грохот камней. – Хороший лошадь. Нравится.

Полоцкий обернулся, посмотрел на Тойво – и впервые за ночь улыбнулся. Устало, одним уголком рта, но ж все-таки.

– Не бойся, – сказал он. – Лошадь не тронем. А вот каши с пирогами и правда неплохо бы… Ладно, Петр Алексеевич. Пойдем. Только ты себя прилично веди, уж пожалуйста. Не хватало нам еще… чего-нибудь.

Полоцкий не стал спорить – видимо, и сам уже успел подумать, что раз уже все правильные способы добраться до княжеского щенка закончились, самое время воспользоваться… Да любыми, пожалуй.

Теми, что у нас еще остались.

* * *

Петли скрипнули, и в лицо ударил знакомый запах. Щи, пироги, что-то мясное из печи, – только слабее, будто выветрилось за ночь, а сегодня хозяин еще и не начинал готовить. Тот же низкий потолок с темными балками, те же лавки вдоль стен, та же стойка с огарком сальной свечи. Только столы стояли пустые.

Правда, не все. В дальнем углу что-то шевельнулось, звякнуло – и двое чертей поднялись, не дожидаясь, пока я их разгляжу. Проворно натянули сапоги, скрывая копыта, хвосты мелькнули в проеме, и где-то на кухне хлопнула задняя дверь.

Не забыли, значит. Или успели сообразить, что мы не просто так сюда пожаловали.

Больше в трактире не было никого. Ни лохматой мелочи по лавкам, ни полевиков, ни странных мужиков, от которых в прошлый раз жаром тянуло на весь зал. Пусто, тихо, только печь негромко гудела за стенкой – топить хозяин, видимо, не перестал и ночью, хоть и не дождался гостей.

Михаил Иванович возвышался над полумраком зала косматой громадиной. И смотрел на нас – тем же тяжелым и внимательным взглядом, что и в прошлый раз, только на этот раз без всякого любопытства.

Бежать ему было некуда – да он и не побежал бы, пожалуй. Рогатая и лохматая шпана попряталась или убралась из города, а хозяин остался. И стоял за своей стойкой, как капитан на мостике корабля, который вот-вот пойдет ко дну. А я вдруг понял, почему Полоцкий до последнего не хотел идти сюда с вопросами, хоть и поводов, и полномочий у него имелось предостаточно.

Нельзя. Нельзя – и все тут. Михаил Иванович был здесь не просто хозяином, а воплощенным знаком порядка. Неписаных законов, которые особые граждане соблюдали, может, еще до основания города, и которые значили для нечисти куда больше любого государева документа с печатями и на гербовой бумаге.

Нельзя. Но что ж делать, если больше делать нечего?

– Утро доброе, судари.

Михаил Иванович чуть склонил голову, и я успел увидеть не его лице ухмылку. Правда, совсем не веселую – он и сам наверняка понимал, что добрым утро не было. Ни у него, ни у нас, ни вообще у кого-либо.

– Вам завтрак подать? Или?..

Полоцкий открыл было рот – но сказать ничего не успел.

– Или. – Я шагнул вперед, к стойке. – Помощь нам ваша нужна, Михаил Иванович.

Полоцкий поморщился, но промолчал. Не одернул – отступил на полшага и уперся тростью в пол, чуть подавшись вперед. Тойво сел на лавку за ближайшим столом и положил картуз на колени.

– И чего же вам от меня понадобилось?

Хозяин отложил тряпку, которой протирал какую-то утварь, и неторопливо опустил на стойку ручищи. Огромные, по самые рукава заросшим густым бурым волосом и с ладонями, как две моих.

– Мы человека ищем. Того, кто купчихе одной помогал – с травами, с лечением. Сын у нее болел сильно. – Я на всякий случай покосился на Полоцкого, но тот будто в статую превратился. Все так же стоял, и вмешиваться в беседу явно не собирался. – Она помощь искала. Наверняка и на Апрашке побывать успела. А вы тут всех знаете, Михаил Иванович. Все видите.

Хозяин смотрел на меня, не мигая. Не хмурился, однако и отвечать не спешил.

– А если и знаю? – сказал он наконец. Негромко, без угрозы – но будто стену между нами поставил. – У нас болтать не принято.

– Знаю, что не принято. Но дело серьезное, Михаил Иванович. Если не найдем – сами знаете, добром не кончится. Вы же видите, что творится. – Я кивнул в сторону зала, в котором из гостей имелся один Тойво. – Должны понимать, значит.

– Тебе я ничего не должен.

Да уж. Видимо, с такими словами тут надо быть осторожнее.

Глаза Михаила Ивановича изменились. Не полыхнули, как у волколака – наоборот, из карих стали совсем темными, почти черными. Тяжелый взгляд – и совсем уже не человеческий. Такой, от которого хочется отступить – вот только отступать мне было некуда. И на несколько мгновений в трактире вдруг воцарилась такая тишина, что треск свечи на стойке показался громче револьверного выстрела.

А потом ее вдруг прорезал скрип дерева по каменному полу.

Тойво поднялся с лавки. Положил картуз на стол – осторожно, даже чуть пригладив напоследок, чтобы вышло аккуратнее. И тишина тут же сделалась совсем другой.

– Надо же, – Михаил Иванович едва заметно улыбнулся. – Необычный вы человек, Петр Алексеевич. Раз уж за вас мне голову разбить готовы.

Темнота в его глазах отступила – не пропала, но отхлынула, как вода. И смотрел хозяин теперь еще внимательнее, чем прежде. Не на лицо, а дальше, будто заглядывал куда-то, куда я и сам не пытался еще заглянуть. И выдержать такое оказалось ой как непросто.

Но ничего – выдержал, не сломался. Михаил Иванович отвел глаза первым.

– Я все же надеюсь, что хотя бы сегодня обойдется без драки. – Полоцкий криво ухмыльнулся и покачал головой. – Прошу вас, судари. Силы нам всем еще понадобятся.

– Ладно. Раз уж такое дело… – Михаил Иванович навалился на стойку и подался вперед. – Было – заглядывала одна госпожа. Говорят, Лушку Рыжую искала.

– Колдунью она искала.

Когда за спиной раздался негромкий женский голос, хозяин даже не дернулся – только скользнул взглядом мне за спину и едва заметно наморщил лоб. Неудобно вышло – то ли совпало так, то ли еще чего, но рассказывать ему стало уже и нечего.

Колдунья – или кто она там? – пришла сама.

И теперь стояла у входа – не в дверях, а чуть ближе к нам, прислонившись плечом к стене, словно давно уже ждала и слушала. Тоненькая, в пуховом платке и том же цветастом платье, что и в нашу первую нечаянную встречу – или похожем, я бы не поручился. А вот волосы перепутать нельзя: рыжие, густые и такие яркие, что в трактире будто стало светлее.

Тогда разглядывать барышню было некогда – того и гляди черти нож под ребро сунут – зато сейчас ничего уже не мешало.

Хорошенькая – я и прежде заметил, даже краем глаза. А теперь стало видно, из чего ее наружность собрана. Лицо живое, подвижное. Может, и не картинной красоты, но из тех, что раз увидел – и уже не забудешь, с россыпью веснушек через нос и чуть вздернутую губу. Брови темнее волос – почти каштановые.

Глаза – не зеленые, как мне почему-то запомнилось, а светло-карие, с рыжиной, будто в цвет волосам. Смотрела колдунья прямо, не мигая, и во взгляде ее не было ни страха, ни вызова – разве что любопытство.

Особая… гражданка? Опасная? Я прикинул по привычке – как на Гороховой, когда в кабинет вводили очередного мазурика. Рост – макушкой мне до подбородка. Сложения изящного, вида не болезненного, однако и силы особой в руках, пожалуй, нет. Держится свободно, и вся какая-то легкая. Живая, дышит, и без звериного нутра, как у волколаков.

Нет, не опасна. А вот хороша – это да.

– Чего смотришь? – усмехнулась рыжая. – Глаза сломаешь, благородие.

Подначивает. Но без злобы, как тот же Васька, а мягко, что ли, будто повеселиться решила. Хотя повода, надо думать, никакого не имелось.

– А ты, стало быть, и есть Лушка? – спросил я.

– Кому Лушка, а кому Лукерья Павловна. – Рыжая оттолкнулась от стены и шагнула в зал – легко, будто по своему дому. – Чего вам от меня надо, судари?

– Помощь твоя нужна, Лукерья Павловна. – Я развернулся и на всякий случай снова украдкой взглянул на Полоцкого. – Человека одного найти надо. Из тех, что не совсем человек.

Вот тут она занервничала. Не засуетилась, не побледнела, но тонкие пальцы тут же ухватились за край платка, а взгляд на мгновение ушел куда-то в пол. Ерунда вроде бы, мелочь, которую заметишь, только если умеешь смотреть.

Но я-то как раз смотреть умел.

– Вам надо – вы и ищите, – сказала Лушка. Голос не изменился, но веселья в нем изрядно поубавилось. – Служба у вас такая.

– Служба у нас серьезная, сударыня. Это правда.

Полоцкий не двинулся с места, но тут и пары слов хватило – до того они вышли увесистыми. Лушка взглянула на него и чуть прищурилась. Явно сообразила, кто перед ней – тут попробуй не сообрази.

Однако сдаваться не спешила.

– Грозитесь, ваше высокородие? – Она улыбнулась, и улыбка вышла ровная, дерзкая. – Бедную барышню напугать решили?

Полоцкий даже отвечать не стал – только нахмурился и еще сильнее навалился на трость, будто ему вдруг стало тяжело стоять.

– Только с меня спрашивать нечего. – Лушка сложила руки на груди. – Людям помогать регламентом не воспрещается.

– Ну так и помогите нам, Лукерья Павловна, – сказал я. – Знаете ведь уже, кто нам нужен.

– В том-то и дело, что знаю. Вы не простого душегуба, а княжеского сына ищете. И если я наведу – с меня его сиятельство натурально шкуру спустит. – Лушка явно через силу усмехнулась. – И красоты не пожалеет.

Умная барышня – сообразила, что не просто так Долгоруков по всему городу волков гоняет. Может, раньше нас даже додумалась, еще когда Голованова к ней пришла. Только говорить, ясное дело, никому не стала – себе дороже.

– Чего вы хотите? – вздохнул Полоцкий – решив, видимо, что госпожа колдунья надумала торговаться.

– Да ничего я не хочу, ваше высокородие. – Лушка помрачнела и чуть плотнее закуталась в платок, будто в трактире вдруг стало холодно. – Грех на душу брать не желаю. Он же молоденький, считай, мальчишка совсем. А вы если поймаете…

– Грех, говоришь⁈ – Я шагнул ближе. – А если мы до ночи щенка этого не найдем – знаешь, что тут начнется?

Лушка отвела глаза. Знала. Апрашка пустая не просто так – и она это наверняка заметила раньше нашего. Тут и слепой сообразит, что к чему.

– Это, Лукерья Павловна, не грех будет?

Я взял ее за руку, не подумав толком. Для приличного человека жест непозволительный, да и не был я сейчас приличным человеком – грязный, невыспавшийся, голодный, опять в шинели с чужого плеча. Но уж не знаю как, а вышло оно лучше всяких слов: Лушка вспыхнула, теплые пальцы едва заметно дрогнули – но руку не отдернула.

– У тебя что – совсем сердца нет? – сказал я тихо. – Людей хоть пожалей. А щенок княжеский… мы его не убивать идем. Наше дело найти.

Я так и не спросил у Полоцкого, что в таких случаях бывает с особыми гражданами. И хорошо, наверное, что не спросил – иначе смотреть Лушке в глаза оказалось бы непросто.

А она смотрела не на меня. А через плечо – кажется, на Тойво. Видимо, как раз вспоминала, как я из-за него полез играть в карты с чертом. Сам не зная толком зачем – без выгоды, без расчета. Просто не смог иначе.

– Ну как тут отказать, когда такой видный господин просит. – Лушка сверкнула глазами, и голосе ее послышалась прежняя насмешка. Но руку убирала осторожно и мягко, будто не очень и хотела. – Ладно, помогу я вам, благородие. У тебя глаза колючие, но сердце, вижу, доброе. Так и быть – расскажу.