Текст книги "Сыскарь с того света (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

– Главный? – Полоцкий приподнял бровь и улыбнулся, будто я сказал что-то забавное. – Ну… вроде того.

– И чего он?..

– Да ничего. Пишет – приезжих сейчас нет. Местные тихо сидят. – Полоцкий вздохнул и расстегнул верхнюю пуговицу на сюртуке. – А что какие-то господа на рынке вчетвером были – так это регламентом не воспрещается.

– Брешет, – буркнул я. И тут же поправился: – То есть… врет он, Сергей Иванович. Своих покрывает. Вы говорили – волки не шпана. А нравы те же самые. Пока за руку не поймаешь – все без толку.

– Может, и врет. – Полоцкий развалился на сиденье. – Но что ты с ним сделаешь? Пока за руку не поймал… Так что нам теперь только к городовому и остается.

Я молча кивнул. Понятно – значит, работаем. А придет время, разберемся и с волками, и со старостой их зубастым.

Коляска свернула с Загородного на Разъезжую. И вокруг сразу стало тише – улица узкая, да и народу поменьше, хоть город уже и успел проснуться. Окраина центра – не Сенная площадь, не Лиговка, но уже и не Фонтанка с ее набережными.

Тойво правил молча, не оглядываясь. Широкая спина легонько покачивалась, когда коляска переваливалась по булыжной мостовой, здоровенные ручищи держали вожжи, и каурая шла ровно, не дергаясь. Что бы там ни было с этим чухонцем, с лошадьми он и правда ладил.

И Полоцкий будто даже успел чуть задремать, когда впереди, за поворотом на Большую Московскую, вдруг раздался шум. Только не тот, что бывает, когда две телеги не могут разъехаться в подворотне.

Резче, злее. Крик, потом второй, потом сразу несколько, вразнобой. То ли драка, то ли еще чего похуже. Народу на улице было немного, и я увидел, как впереди, шагах в ста, кто-то метнулся с тротуара и нырнул под арку. Быстро нырнул, не оглядываясь.

И в руке у него что-то блеснуло. Далековато, чтобы разглядеть, но я, по правде, и не нуждался: с бутылкой в гости так не спешат – даже если совсем уже не терпится.

– А ну-ка прибавь ходу! – Я привстал и хлопнул Тойво по плечу. – Гони!

Глава 10

Великана не пришлось просить дважды.

Он не закричал, не щелкнул вожжами – только сказал что-то негромко, по-чухонски, и каурая рванула с места так, будто в оглобли поставили целую четверку. Коляску подбросило на булыжнике, меня мотнуло к борту – еле удержался.

А мимо уже летели стены домов с вывесками и фонарными столбами. Народ шарахался в стороны. Цыганка в цветастом платке прижала ребенка к подолу, мужик с тележкой отпрянул к стене, какой-то малый выронил корзину – яблоки посыпались по мостовой, прыгая по булыжникам. Тойво обогнул его, даже не шелохнувшись на козлах, и коляска каким-то чудом вписалась в просвет между тележкой и фонарным столбом.

Хороша лошадка. Да и кучер наш новый – колдун, не иначе.

Выстрел ударил сердито и гулко. Из подворотни, той самой, куда нырнул человек с ножом. Голос «смита» я узнал сразу. Серьезный калибр – не какой-нибудь пугач, которым только собак отгонять. Эхо от грохота ушло вверх, к крышам, теряясь за воплями почтенной публики вокруг, и я на мгновение замер на сиденье, ожидая.

Но так и не дождался. То ли второго выстрела не понадобилось, то ли стрелять было уже некому.

– Стой!

Я снова хлопнул Тойво по плечу. И не дожидаясь, пока он натянет вожжи, махнул через дверцу коляски. Прямо на ходу, едва не заехав в лоб ботинком какому-то перепуганному господину. Мостовая ударила в подошвы, и я рванул к подворотне. Народ тут же расступился на пути, за спиной заорал Полоцкий – велел не лезть, наверное… Или просто ругался.

Я не расслышал – не до того было. Подворотня встретила меня полумраком, запахом сырого камня и чего-то кислого. Двор проходной: взгляд сразу зацепил арку в дальнем конце, а за ней серый прямоугольник соседней улицы, шагах в сорока.

Но случилось все прямо здесь. У стены справа застыла фигура в темно-зеленом форменном кафтане. Городовой – оранжевый кант по воротнику и обшлагам, шаровары, сапоги и шашка на поясе. Он стоял, держась руками за живот, но голова уже свесилась на грудь. Рядом у подкосившихся ног валялся револьвер – из него-то, видимо, и стреляли.

И стреляли мимо.

Пятеро парней в поддевках и картузах стояли ко мне боком, будто нарочно выстроившись у поверженного городового полукругом. И уже прямо над сползающей по стене фигурой – шестой. Чуть постарше остальных, да и одет побогаче – в суконную тужурку военного кроя, с мягкой фетровой шляпой на голове.

Он-то и держал в руке нож. И держал правильно – низко, у бедра. Наверняка достал из-за спины уже подходя. Так, что бедняга городовой едва успел заметить, как остро отточенное лезвие вошло ему в живот по самую рукоять.

– Стоять! – заорал я. – Полиция!

Крикнул – и тут же сообразил, что один. Коляска с Тойво и Полоцким осталась на улице. Без револьвера, даже без трости или палки какой-нибудь – куда уж тут драться.

А ведь придется. Порою в подворотнях одно только слово «полиция» работало не хуже кулака, но тут господа попались не из пугливых. И сразу видно, что не шпана: обычные мазурики с Сенной или Лиговки городовых не трогали, даже когда совсем прижимало – знали, что за такое положено.

А эти полезли.

Главарь с ножом без спешки развернулся в мою сторону. Ухмыльнулся – и ухмылка у него вышла уж очень нехорошая.

– Полиция, говоришь? – Он оглядел меня с головы до ног, будто прицениваясь. – Ну давай, полиция. Лови, если смелый.

Он еще не успел даже кивнуть своим, как все пятеро тут же рванули к арке напротив. Разом, слаженно – видно, что не впервой. Главарь тоже развернулся и побежал, но как-то без спешки, чуть ли не вразвалочку – видимо, решил, что один сыскарь без оружия ему не страшен.

Ну, это мы еще посмотрим!

Я бросился за ним. Старшего бери первым, остальные сами приползут, если нажать как следует. Привычка оказалась крепче здравого смысла, и слава богу – думать мне сейчас было некогда.

Догнал я главаря в три прыжка. Вцепился в рукав тужурки и рванул на себя, стараясь ненароком не напороться на лезвие, вот только и левая рука у парня оказалась как бы не пострашнее той, что с ножом. Ударил он снизу, под ребра – коротко и точно, явно со знанием дела. Как кувалдой врезал, хотя с виду не богатырь, да и ростом пониже меня.

Аж в глазах потемнело. Что-то под шинелью хрустнуло, и я думал, упаду – а нет, стою. И сила никуда не делась, только в боку горит, будто каленым прутом приложили. Я ударил в ответ – правой в челюсть. От бедра, по-деревенски, какой уж тут английский бокс. Зато крепко ударил, и попал, как положено – после такого не встают.

А этот едва дернулся. Мотнул головой, сплюнул и уставился на меня – а глаза уже желтые. Не карие, не серые, не зеленые даже – янтарные, и не двигаются почти. Даже взгляд другой стал, у человека такого не бывает.

Ну, понятно. Особый гражданин. В прошлый раз кто-то из его родни едва не выпустил мне кишки на Сенатской, и по уму надо бы было испугаться, а не почему-то не вышло. То ли оттого, что страх куда-то подевался с той самой ночи, то ли потому, что этот волколак пока еще выглядел, как человек. И дрался по-человечески.

А уж с людьми-то мы работать обучены.

Я заметил, как пальцы на его левой руке дернулись – ногти будто поплыли и потемнели, удлиняясь. Хотел когти выпустить, но передумал – или не позволил себе. Перехватил нож поудобнее и шагнул вперед. Тоже скверно, но тут хотя бы понятно, что делать: не первый раз и, будем надеяться, не последний.

Я сдернул с плеч шинель – ту самую, что так и не вернул Полоцкому – и бросил на руку с ножом. Ткань повисла на лезвии, клинок увяз, и я кое-как перехватил запястье через складки и дернул вниз.

Уж простите, ваше высокородие – мне своя шкура генеральского сукна дороже.

Волколак сердито зарычал – низко, утробно, будто уже и не человеческой глоткой, а звериной – и рванул руку. Нож прошелся по шинели, ткань затрещала, но все-таки удержала, не выпустила смертоносную сталь, и дальше мы дрались уже на равных.

Хотя легче, надо сказать, не стало. Пальцы у волколака держали, как клещи, а бил он так, что дюймовая доска бы пополам треснула. Я получил по скуле, по уху, сам попал ему локтем в горло, и мы покатились по земле, поднимая пыль и оставив где-то по пути фуражку со шляпой.

До самой стены, и там волколак оказался сверху. Навалился, прижал коленом, и я увидел совсем близко лицо, уже мало похожее на человеческое: клыки длинные, белые, десны набухшие, а пахло из пасти чем-то густым и звериным, от чего хотелось держаться подальше.

Вот только деваться было некуда: волколак сжал мне горло. Сильный, сволочь – и не как кузнец или грузчик, а совсем иначе, будто под тужуркой у него вместо мышц стальные канаты. Злобная морда уже расплывалась перед глазами, и я уперся плечом в стену, а ладонями – обеими сразу – волколаку в грудь, чтобы хоть немного ослабить хватку.

Тяжело. Как телегу поднимаю, и не простую, а кирпичом груженую. И вроде и не по силам такое человеку, и воздуха в груди уже не было – а справился. Всего на одно мгновение, но пальцы на горле разжались, и в янтарных глазах напротив мелькнуло удивление.

Я кое-как высвободил левую руку, вцепился волколаку в волосы на затылке – и приложил головой об стену. Со всей мочи, какая осталась. Что-то хрустнуло – то ли кирпич, то ли кости, попробуй тут разбери – и дышать тут же стало легче. Я ударил снова – послабее, как в первый раз не вышло.

Но и того хватило. Волколак обмяк и навалился на меня всем весом – тяжелый, мокрый и уже неподвижный. Я кое-как спихнул его, выбрался и сел у стены, привалившись спиной к кирпичу.

Ребра справа горели. Горло саднило. Костяшки на обеих руках сбиты в кровь, шинель – вон она, на булыжнике, в пыли, разрезана ножом от ворота как бы не до середины спины. Совсем пропала, тут и шить уже без толку – зато сам живой.

И только когда перед глазами, наконец, перестали лихо отплясывать цветастые кляксы, я сообразил, что дрался не один. Тойво добрался во двор позже меня, но, как и положено извозчику, запрягал долго, а ехал быстрее некуда. И пока я возился со старшим волколаком, он отбивался от троих разом.

И неплохо, надо сказать, отбивался. Один уже лежал на булыжнике, скрючившись. Второй отходил к арке, прихрамывая и волоча левую ногу, и видно было, что драться ему совсем уже не хочется. Но третий вдруг перестал кружить по двору и рванул вперед, на ходу доставая что-то из кармана поддевки.

– Тойво, берегись!

Я бросился было на помощь, но ноги не слушались – еле поднялся, куда там скакать. И волколак успел первым. Нырнул под здоровенную ручищу, ударил снизу, в бок, выцеливая острием печень – и достал-таки. Нож ушел под армяк чуть ли по самые пальцы.

И лязгнул – будто не в тело, а по камню попал. И некогда вроде было удивляться, но я успел заметить, как у волколака отвисла челюсть. Да и у меня, признаться, тоже.

А Тойво даже не поморщился. Отступил на полшага, размахнулся – и врезал так, что тощие ноги в яловых сапогах вдруг подлетели выше головы. Волколака швырнуло в сторону арки, за ним, прихрамывая, направился второй. А потом поднялся и третий и побежал – только подошвы простучали по булыжнику.

– Ты как? Живой? – Я кое-как доковылял до Тойво и принялся елозить руками по одежде, выискивая кровь. – Куда ткнул⁈

Великан глянул на меня сверху вниз – спокойно и даже с некоторым удивлением. А вот собственное здоровье его, похоже, нисколько не беспокоило.

– Да ничего, ваше благородие. Мой шкура крепкий. – Тойво провел ладонью по боку и добавил с чувством: – Армяк попортил, паскудник!

И правда, дыра получилась изрядная, два пальца пролезет. А под ней ничего – ни пореза, ни даже царапины, крови и следа не было. Только на булыжнике у моих ног валялся кусок ножа – лезвие обломилось у самой рукояти. Край неровный, будто железо не выдержало и лопнуло. Не лучшее оружие, стало быть, и заточка так себе – но ломаться об ребро нож никак не должен…

Это если им нормального человека тычут, конечно, а не особого гражданина.

– Догнать бы этих, – вздохнул я.

Сделал шаг к арке, второй и понял – нет, не догоню. Ноги держали как положено, но в боку что-то скрипело при каждом вдохе, а волков уже и не слышно. Пропали, затерялись на соседней улице – как не было.

– Удрали? Тьфу ты…

Из двери парадной с другой стороны двора вышел Полоцкий. Не выбежал – именно вышел, явно никуда уже не торопясь. Сюртук расстегнут на верхнюю пуговицу, на плече серая пыль от стены, но сам как будто целый. Хотя подраться явно успел – раз уж прямо на ходу вытирал набалдашник трости платком.

– А вы, Сергей Иванович? – Я шагнул навстречу. – Поймали кого?

– Да куда там. – Полоцкий махнул рукой и спрятал платок. – Не те годы, чтобы за молодыми бегать.

Говорит – а сам даже не запыхался. Ни пятнышка на сюртуке, если не считать пыли. Ни царапины. От него, получается, двое на лестницу убегали – и ведь не убежали, сцепились. Молодые парни, наверняка у каждого или нож, или кастет, или еще чего похуже – вроде зубов с когтями. Я с одним-то еле справился, а Полоцкому – хоть бы что. Вон, стоит – чистенький, спокойный, трость под мышкой. И на годы жалуется.

Крут его высокородие, ничего не скажешь.

– Шустрые, заразы, – Я кивнул в сторону арки. – Хотя одного городовой подстрелить, никак, успел.

– Подстрелить-то, может, и подстрелил, – поморщился Полоцкий. – Да только помогло ему, сам видишь, не особо.

Я захромал к телу. Бедняга лежал у стены, скрючившись набок – так и сполз, как я его видел минуту назад, только руки уже не держались за живот. Форма спереди потемнела от крови, и снизу по булыжникам растекалась густая темная лужица. Две раны – одна на вершок ниже пупка, вторая правее, под ребро. Знали, куда колоть – и не наугад, а с расчетом, чтобы уж наверняка на тот свет отправить….

В случайной драке так не тычут.

Я присел и приложил два пальца к шее, под челюсть.

Пульса нет. Кожа теплая еще, но это ничего не значит – я знал. Глаза полуприкрыты, лицо белое, с тонкими усами. Не старый, лет тридцать пять на вид. А может, и того меньше.

Поэтому и заметил, успел схватиться за кобуру. Выстрелил раз, второй уже не дали. А попал ли – бог весть. Крови рядом с городовым, кроме его собственной, как будто не было. Впрочем, волколака пулей не больно-то возьмешь – в этом я уже успел убедиться.

На своей, кстати, шкуре.

– Что ж такое делается… – Сверху скрипнула рама, и испуганный женский голос запричитал: – Городового средь бела дня убили!

Окно захлопнулось, и во дворе снова стало тихо.

– Не успели. – Я выпрямился и отряхнул колени. – Теперь только вот этого допрашивать, – я кивнул в сторону волколака, которого приложил головой об стену.

– Да как ты его допросишь? – Полоцкий приподнял бровь и мрачно ухмыльнулся. – Он и не дышит.

Как не дышит? Я всего-то раз стукнул. Ну, может, два – крепко, спору нет… но не настолько же!

Я подошел. Волколак лежал на спине, как я его спихнул – так и остался. Тужурка задралась, волосы справа мокрые, на стене чуть выше моего колена – темное бурое пятно. Зубы спрятались, глаза вернули цвет и теперь не мигая глядели куда-то вверх, будто высматривая что-то в синем прямоугольнике неба над крышами.

Самое обычное лицо. Человеческое.

– Как же так, Сергей Иванович? – Я на всякий случай пощупал шею волколака и выпрямился. – Вы же сами говорили – их так просто не убьешь.

Полоцкий прищурился и посмотрел на меня. Не как прежде, а будто прикидывая что-то про себя. Потом перевел взгляд на стену, где осталось темное пятно – и снова на меня.

– Мало ли чего я говорил, Петр Алексеевич, – вздохнул он, отворачиваясь. – Ладно. Сейчас приставу дела сдадим – и поедем.

С улицы доносился шум – топот сапог, голоса. На стрельбу и шум уже сбегались городовые с соседних улиц, а за ними подтянется околоточный. Потом пристав – все как положено. Надолго задержать нас, пожалуй, не задержат – не по чину им статского советника бумагами всякими мурыжить. Да и допрашивать здесь уже, можно сказать, и некого.

Городовой мертв, волколак мертв. А остальные ушли, и лиц я не запомнил – не до того мне было, чтобы разглядывать.

– А куда ехать-то, Сергей Иванович? – Я подобрал с мостовой фуражку. – На Гороховую или?..

– А сам-то как думаешь? – Полоцкий, уже шагавший к подворотне, обернулся. – Шинель тебе купим. А потом в Контору поедем, рапорт писать. – Он застегнул верхнюю пуговицу на сюртуке и поправил ворот – аккуратно, не торопясь, будто и не стоял посреди двора с двумя покойниками. – Доложить надо, что зубастые совсем распоясались.

Глава 11

– Ну все, приехали. Слезаем, Петр Алексеевич.

Инженерный замок я, конечно, видел и раньше – не узнать его было бы сложно. Кирпичного цвета громадина с башней выглянула из-за деревьев справа, когда коляска свернула с набережной. Обычное здание, обжитое и степенное, без малейшего намека на что-то… этакое. Юнкера в черных мундирах с красным кантом топтали мостовую у ворот, покуривали, козырнули проходящему офицеру – все как всегда.

И вот в этом-то месте, стало быть, обретается ведомство, которое следит за чертями, волколаками и прочей нечистью, от одного вида которой у добропорядочного обывателя случился бы удар.

Впрочем, а чего я ожидал – черепов на кольях? Тут уже давно не одно учреждение сидело, замок-то казенный. Большой, добротный, разве что репутация у него с самого начала сомнительная – ну так оно, может, и лучше даже. Меньше лишние люди ходить будут.

Если вдуматься – для конторы Полоцкого самое то место.

– Это… В смысле – прямо здесь? – Я прищурился, старательно высматривая хоть что-то необычное. – Так, получается?

– Именно, Петр Алексеевич. С одна тысяча восемьсот первого года располагаемся.

– Так тут же Николаевское училище.

– Ну и что с того? – Полоцкий пожал плечами. – Замок большой. Всем места хватит. Мы, считай, только верхний этаж во флигеле со стороны Фонтанки занимаем. И то треть помещений пустые. А остальное – господам юнкерам.

Я покосился на ближайшую группу в черном. Парни как парни, по двадцать с хвостиком – сам не так давно был таким же. Один рассказывал что-то смешное, остальные хохотали. Выбрались подышать свежим воздухом между классами – а может, и прогуливали. Обычная жизнь казенного училища.

– И чего, не спрашивают лишнего? – поинтересовался я. – У вас, небось, такое встречается, чего в столице больше нигде не увидишь. А у юнкеров глаза молодые, любопытные. Неужели не замечают?

– У тебя тоже молодые и любопытные. – Полоцкий усмехнулся. – Какой год в сыске, и не из последних у себя на Гороховой. И что – много ты заметил?

Крыть было нечем. Я и правда всю сознательную жизнь прожил в этом городе, и даже не заподозрил, что мир устроен чуточку иначе, чем… в общем, иначе. Здоровался с домовым каждый день, гонял чертей по Апрашке – еще до того, как узнал, что они черти.

Может, даже Тойво уже встречал прежде, если он подвозил меня со службы, когда работал извозчиком. И ничего такого на ум не пришло – здоровый чухонец, подумаешь, тоже мне невидаль. Голова сама придумывала объяснения, простые и удобные, и глаз не цеплялся за то, за что не привык цепляться.

Обидно, между прочим. Для сыскаря – особенно.

– Пойдем уже. Тут самое интересное внутри. – Полоцкий легонько хлопнул меня по плечу, потом повернулся к Тойво и выудил из кармана монету – гривенник. – А ты тут побудь пока что. Пообедай, если надо, но далеко не уходи. Чую, ненадолго мы сюда с Петром Алексеевичем.

Тойво взял монету, но с козел слезать не спешил. Нахмурился, перевел взгляд на меня – без всякой злобы, но будто ожидая чего-то. Одного слова статского советника ему, видимо, оказалось недостаточно.

– Иди, иди. Ешь. – Я кивнул и показал рукой в сторону Садовой. – Там как раз пирожками с ливером торгуют.

Тойво спустился – коляска приподнялась как бы не на пять вершков – и пошел, не оглядываясь. Огромный, на голову выше любого прохожего, с плечами, от которых на тротуаре становилось тесно. На углу присвистнул городовой, какая-то барышня шарахнулась с дорожки, но без особого испуга – столица большая, всякий народ встречается.

И ничего особенного люди вокруг, как всегда, не видели.

– Занятный… персонаж. – Полоцкий проводил Тойво взглядом и потер подбородок. – Чую, намучаешься ты с ним, Петр Алексеевич. – Он задумчиво помолчал, доставая трость из коляски, и добавил: – С другой стороны – зато не шиш. Вроде что-то соображает.

– Ага. И ест, небось, как целая рота шишей.

Его высокородие улыбнулся уголками рта, но ничего не ответил.

Вблизи здание выглядело еще обыденнее, чем издалека. Полоцкий толкнул дверь тростью, пропустил меня вперед, и через несколько мгновений мы оказались в полутемном коридоре, из которого пахло мелом, сапожной ваксой и едва заметно – потом. Как обычно в любом учебном заведении – я еще по гимназии помнил.

Но когда мы поднялись наверх по лестнице, запах переменился. К мелу примешалось что-то канцелярское – бумага, сургуч и старая пыль – а под ними, глубже, еще одна нота. Не то чтобы неприятная, но чуть залежавшаяся, будто где-то неподалеку открыли комод, в котором сто лет не копались.

Так, наверное, пахнет тайна. Или плесень. Или все вместе.

– Ну, пришли. – Полоцкий остановился у неприметной двери и взялся за ручку. – Только ты сверх меры не… того.

Первым, что бросилось в глаза, были шиши – десятка два, не меньше. Лохматые, глазастые, они сновали туда-сюда с папками, листами бумаги и прочей канцелярией. Сталкивались друг с другом, ругаясь на своем, и с завидным усердием путались под ногами.

Некоторые – те, что постарше и поушастее – щеголяли в мундирчиках с медными пуговицами. Форменных, вполне современного вида, но цвет я распознать не мог: не полицейский зеленый, не армейский, не флотский. Темно-синий, но не того оттенка, что у жандармов. Сразу видно, казенный, а чей – непонятно.

Тут любой поймет – отдельное ведомство. Остальные шиши обходились кто чем: один в рванине, другой, кажется, в солдатской шинели старого обрацза – а может их под протертым сукном трепыхалось сразу трое. Зрелище было… Нет, нисколько не жуткое, несмотря на обилие нечисти в коридоре впереди. Скорее нелепое – как если бы в приличное присутственное место запустили обезьян из зоологического сада и вручили им казенные бумаги.

– Тьфу ты, безрукие… – Я едва увернулся от шиша с тележкой, нагруженной чем-то громоздким и пыльным. – Потеряют же, Сергей Иванович!

– Не потеряют. Тут не только эти охламоны службу несут. Есть кому присмотреть.

И верно – среди мелкой лохматой суеты мелькали и другие фигуры. В мой рост, людские, в форме, некоторые даже при оружии. Младшие чины на ходу козыряли Полоцкому, не сбавляя шага, а на меня поглядывали без особого любопытства – мало ли кого начальство приведет.

Мы прошли через залу с высокими потолками – что-то вроде приемной, только без стульев и просителей – и в очередной раз свернули за угол. Я старался запомнить дорогу, но через полминуты бросил эту затею – коридоры были похожи друг на друга как братья-близнецы. Навстречу нам неспешно прошагал мужик явно восточной наружности – в тюбетейке, длинном расшитом халате и сафьяновых туфлях с загнутыми кверху носами. Он скользнул взглядом по Полоцкому, по мне, чуть кивнул, поворачивая к стене.

И ушел в нее. Как через открытую дверь – только никакой двери тут и в помине не было!

Я протер глаза. Стена на месте, штукатурка – целая, ни трещинки. И никакого мужика в тюбетейке.

– Сергей Иванович…

– Что? – Полоцкий даже не обернулся. – А, это?.. Привыкай, Петр Алексеевич.

Попробуй тут привыкни – особенно когда все вот так, сразу. Еще пару дней назад я был обычным сыскарем, а теперь шагаю по коридору казенного учреждения, где шиши в мундирчиках таскают бумаги, а люди ходят сквозь стены. И это у местных служивых, получается, нормальный рабочий день.

Полоцкий остановился, перехватил за шиворот пробегающего мимо шиша – тот был похож на Тришку как две капли воды, разве что поменьше и без одного уха – и отобрал у него папку. Вроде той, что с утра привез мне на Казначейскую, только потолще.

– Тут как будто еще у приставов насобирали, Петр Алексеевич. Изучай пока что.

– А вы куда? – поинтересовался я.

– Доложить. Скоро вернусь. – Полоцкий строго сдвинул брови. – А ты никуда не ходи. Тут у нас потеряться недолго.

Ушел. Быстрым шагом, постукивая тростью – и теперь, когда меня уже не было рядом, коридор будто расступался перед ним. Шиши почтительно обходили, а самые мелкие и вовсе прижимались к стенам, чтобы ненароком не угодить на глаза высокому начальству.

Я остался один. Не считая шишей, конечно. Они все так же сновали мимо как ни в чем не бывало. Один из них – мелкий и рыжий – налетел на меня с разгону, выругался на своем и уже было побежал дальше, но вдруг застыл.

Блестящие глаза-бусины стали еще круглее, и в них мелькнуло что-то, от чего шиша буквально перекосило. Будто его приморозило к месту – в самом прямом смысле. Несколько мгновений он стоял неподвижным чучелом, а потом рванул прочь, колошматя босыми пятками по полу, и через мгновение исчез за углом.

Занятно. Уже какой раз за два дня нечисть на меня реагировала, мягко говоря, нервно. Не любая, конечно, но Степаныч точно – который, как выяснилось, не только дворник, но еще и самый настоящий домовой. Черти на Апрашке, сейчас – шиш вот этот. Чем именно я их пугал, оставалось загадкой, но списать на совпадение уже не получалось.

С рожей что-то случилось?.. Да нет, нормальная у меня рожа. Некоторые барышни даже говорили – вполне себе симпатичная.

Я присел на диван в зале чуть в стороне от коридора и раскрыл папку. Наполовину она состояла из тех же копий сводок, что уже видел в коляске, только прибавилось еще с десяток листов. Рапорты, донесения от околоточных, показания дворников. Почерк разный, бумага казенная, чернила местами расплылись – обычная полицейская канцелярия. Ничего такого, за что мог бы зацепиться глаз, я не нашел, но честно просмотрел все до конца —хотя бы руки занять, если больше нечем.

Сидеть и ждать я не умел. На Гороховой это знали все до последнего писаря, и обычно старались не оставлять меня без дела. Полоцкий, видимо, не знал. Или догадывался уже, но понадеялся… Зря.

Я отложил папку и пошел бродить – не сидеть же сиднем, когда вокруг столько всего.

Коридор, еще один коридор, лестничный пролет. Тишина тут стояла такая, что собственные шаги казались чуть ли не ружейной пальбой. Видимо, я забрел куда-то в сторону от обычных шишиных маршрутов – тут они попадались все реже. И одну полуоткрытую дверь обходили особенно старательно: по дуге, прижимаясь к противоположной стене и стараясь не шуметь.

Я остановился. Разумный человек тоже прошагал бы мимо, тем более после того, как его высокородие велел никуда не ходить. Но любопытство – штука посильнее разума, и я заглянул.

За дверью скрывался кабинет. Нет, даже не так – Кабинет. Большой, с окнами на Фонтанку, наполовину закрытыми тяжелыми шторами, из-за которых внутри царил мягкий полумрак. Книжные шкафы до потолка, здоровенное чучело медведя в углу, глобус на подставке чуть ли не в самой середине, и чуть дальше за ним – бюро из темного дерева.

За бюро сидел старик – сухой, маленький, с седыми волосами, прикрытыми на макушке черной бархатной шапочкой. Он что-то писал, спустив на кончик носа круглые очки в золотой оправе и макая перо в чернильницу с размеренностью часового механизма.

Не знаю как, но старик почувствовал мой взгляд. Поднял голову, и я на мгновение увидел, как за стеклами очков блеснуло что-то зеленое – коротко и холодно, будто болотный огонек.

И дверь захлопнулась. Сама собой, без руки, без ветра – раз, и все. Так резко, что я едва не получил по носу. Который, похоже, не следовало совать, куда не просят.

Понятно, почему шиши шарахаются.

– Вот ты где. – Полоцкий вырос за спиной будто из-под земли. – Сказано же было никуда не ходить. Зачем Владимиру Федоровичу работать мешаешь?

– Кому?..

– Кому надо… Начальству, в общем. – Полоцкий осторожно взял меня за локоть и повел прочь, подальше от двери. – Ладно, Петр Алексеевич. Дела не ждут.

– А теперь куда?

– К Игнату Карловичу. В цейхгауз.

Кто такой этот господин я, разумеется, понятия не имел, а вот слово было знакомое, армейское – так обычно называли склад. Я не раз его слышал и в Туркестане, и после. Но здесь, в замке со шишами и стариком, от одного взгляда которого дверь захлопнулась сама собой, оно прозвучало…

Да нормально, обычно оно прозвучало. Любой казенной конторе довольствие положено. А раз уж по нечистой части ведомство, и со всякой публикой работать приходится – значит, и оружие должно иметься. Не с тростью же на волколака идти.

Мы спустились вниз. Лестница уходила в подвал, и с каждым пролетом воздух становился холоднее. Керосиновые лампы горели через одну, но где-то на полпути я поймал себя на мысли, что вижу ступеньки куда лучше, чем должен бы. Не как наверху, где окна, но темнота все же казалась не такой густой.

Еще одна странность в копилку. Ладно, не до того сейчас – потом разберусь.

– Игнат Карлович! Ты тут? – Полоцкий остановился у полуоткрытой тяжелой двери, за которой в полумраке виднелся то ли длинный стол, то ли что-то вроде прилавка, и постучал тростью. – Игнат Карлович!

– Да куда ж я денусь, – раздалось из темноты. – Уже и подремать не дадут…

В низком ворчливом голосе проступал акцент – то ли немецкий, то ли похожий на него. Едва заметный, но все же вполне ощутимый. За полками что-то зашевелилось, звякнуло, и на свет керосинки к прилавку – ну, или как это тут называлось? – выступил хозяин цейхгауза.

Ростом он был от силы в два аршина с гаком – мне по грудь, не выше – зато плечи имел такие, что казался почти квадратным. Борода лопатой, здоровенные ручищи с короткими толстыми пальцами, кожаный фартук поверх рубахи. От него с десятка шагов пахло ружейным маслом, порохом и еще чем-то металлическим.

С виду – самый натуральный кузнец из какого-нибудь села, но слишком уж ухоженный и аккуратный для деревенского. И глаза необычные – блестят в полумраке, как два фонарика.

– Доброго дня, Сергей Иванович. Какими судьбами в нашем подземелье? Вы тут, считай, уж года три как не…

Игнат Карлович осекся, заметив меня. Прищурился, и глаза сверкнули еще ярче – будто насквозь светили. Я почувствовал его взгляд почти физически. Внимательный, цепкий. Чуть осторожный как будто, но без всякого недовольства – скорее любопытный.

Что-то удивило странного коротышку. Не испугало, пожалуй, но удивило сильно – я это сразу заметил по тому, как приподнялись кустистые брови, и как дрогнул уголок рта в бороде.

– Занятно, – пробормотал он. – Могу я полюбопытствовать?..

– Не сегодня, Игнат Карлович. У нас мало времени, – отрезал Полоцкий. Тем же самым уже знакомым мне тоном, каким обычно произносил свое фирменное «знать не положено». – Мы собираемся наведаться на Петербургскую сторону – так что молодого человека непременно следует вооружить.