Текст книги "Сыскарь с того света (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 24

– Симпатично тут у тебя, благородие, – сказала Лушка, остановившись у стола. – Только сразу видно – женской руки не хватает.

– Свою предложишь?

Она фыркнула – коротко, через нос. Глянула из-под рыжей пряди, и уголок губ дернулся. Не ответила, однако и отворачиваться не стала. Уж не знаю, каким манерам Лушка была обучена, но то, что я не полез за словом в карман, ее не смутило ничуть.

А мне вдруг стало неловко. Особого беспорядка я не допускал – приучили в армии, но все равно… Жилье холостяцкое, на столе и бумаги, и посуда. Все рядом и вперемежку – где работаешь, там и ешь. Да обстановка небогатая. Много ли надо сыскарю, который домой, считай, только спать приходит, и то не каждый раз.

Только больше нам идти оказалось некуда. Михаил Иванович явно гостям не обрадовался, Инженерный далеко, и до Полоцкого разве что немногим ближе. А погода такая, что не барышню – собаку на улицу выгнать и ту было бы стыдно.

Лушку холод и туман, впрочем, не беспокоили. Платок она сбросила еще на лестнице, оставшись в одном платье, да и в коляске, хоть и жалась ко мне плечом, не мерзла нисколько. То ли сила какая грела изнутри, то ли просто крепкая здоровьем, хоть с виду и не скажешь. Будто вся целиком огонь, а не только волосы.

Я поймал себя на том, что смотрю – и отвел глаза. Не до того сейчас.

– Ну, Лукерья Павловна, присаживайтесь. – Полоцкий одернул сюртук, взял стул и отодвинул от стола. Жест вышел одновременно и учтивый, и с намеком: дескать, прошу, сударыня – и попробуйте отказаться. – И рассказывайте. Все с самого начала, по порядку.

Лушка села. И протянутую кружку обхватила обеими руками, хоть наверняка и горячо еще – у Степаныча чайник холодным на моей памяти не был ни разу.

– Когда купчиха к тебе пришла? – спросил я.

– Две недели назад. – Лушка глянула поверх кружки и невесело усмехнулась. – Пришла бы раньше…

– Что говорила?

– А ты будто не знаешь, как оно обычно бывает. – Лушка поморщилась. – Рассказывала, что бесовщина с сыном творится. Страшная. Проснулся невесть где, одежда вся в клочья. Сам грязный, ногти обломаны, будто дрался с кем-то.

Как обычно бывает, я не знал. Полоцкий не посвящал в подробности, да я и не спрашивал. У его высокородия все явно иначе – взрослый уже волколак, может, лет сто как взрослый. Долгоруков, когда мы сцепились у двери дортуара, обернулся по собственной воле, да и остальные из стаи так тоже умели.

Но тут – щенок, в котором зверь проснулся сам, без спросу. И рвался наружу, нисколько не слушаясь человека. Так, что в полнолуние голову сносило напрочь. А рядом с юным волколаком не оказалось того, кто мог бы объяснить, что со всем эти делать.

Папенька в судьбе сына, видимо, не участвовал с той самой ночи бог знает сколько лет назад.

– Он же не в уме совсем был. – Лушка будто нарочно продолжила мою мысль. – Не знал, что делает – и не помнил. Боялся, потому матери поначалу и не рассказывал.

Не рассказывал… Впрочем, кто бы на месте Виктора поступил иначе? Случись мне проснуться где-нибудь на окраине в грязных лохмотьях и с засохшей чужой кровью под ногтями – об этом, пожалуй, не узнала бы ни одна живая душа. Скорее бы уж я списал подобное на лишнюю рюмку в кабаке – и до следующего полнолуния жил, как прежде.

– Потом, значит, рассказал. Она тебя нашла. – Полоцкий обеими руками оперся на трость и чуть подался вперед. – А дальше что?

– Ну, тут одно средство всего. – Лушка поморщилась. – И то – не помочь, а так…

– Волчий корень? – догадался я.

– Он самый, благородие. – Лушка крутанула кружку на столе – медленно, одним пальцем. – Отвар я сделала, в комнате траву развесила. Слова нужные сказала. А дальше сам понимаешь – только молиться.

Колдунья – и молиться. Я покосился на Полоцкого. Но тот не изменился в лице, и вообще никакого удивления не выказал – выходит, и такое тоже бывает. Лушка, может, истово и не веровала, однако с темными силами дружбы явно не водила.

Добрая колдунья – так, что ли, получается?

– А Виктор? – снова подал голос Полоцкий. – Он сам – знал, что оборачивается?

– Нет, ваше высокородие. – Лушка выпрямилась. – Вот вам крест – не знал! И мать говорить не велела. Хотя как по мне – зря. Все равно ведь догадается. А знал бы, может…

Полоцкий махнул рукой – чего уж теперь. Что было, то было, исправить прошлое мы не смогли бы при всем желании.

– Да уж. – Я взял чайник и подлил в обе кружки на столе. – Марья Васильевна женщина добрая, но ума, похоже, не великого. И домой забирать его надо было до полнолуния, а не три дня назад.

– Надо было. – Лушка убрала за ухо рыжую прядь. – Но может, боялась, может, сам не поехал. Или на травы мои понадеялась. Попробуй тут пойми – мы с тех пор и не виделись.

– Почему это?

– Да ни к чему это, благородие. Я свое сделала – а дальше сами пусть думают. В чужую семью лезть – всегда виноватой будешь.

– И все, получается? – Я подался вперед. – Только травы для купчихи сварила? Или еще чего рассказывала?

– Ну, объяснила, что к чему. Кто такой ее сын, и чем оно обычно заканчивается. И первым делом отца найти посоветовала. Сама Марья Васильевна обычная, человеческого роду, – пояснила Лушка. – Значит, у Виктора от родителя дар.

– А чего сразу не сказала, кого искать? – Полоцкий едва слышно усмехнулся. – Сообразила ведь, что он княжеский побочный сын.

– Потом уже сообразила. – Лушка фыркнула. – Когда волки с Петербургской стороны весь город вверх дном перевернули. Да и мало ли с кем Марья Васильевна в мои годы по ночам гуляла. Может, сама уже не помнит, а я ее к князю отправлю.

– Значит, две недели назад. – Я потер переносицу. – И что ты про этого самого Виктора можешь сказать?

– Да чего тут скажешь? Мальчишка еще совсем, девятнадцать лет от роду только исполнилось. Добрый, обходительный. Мать любит – это видно. – Лушка помолчала. Потом глянула на меня – и в глазах мелькнуло что-то теплое. Или лукавое. Или и то, и другое. – И хорошенький, высокий такой, плечистый. На тебя чем-то похож, благородие.

– Похож. – Я усмехнулся. – Только не на меня, пожалуй.

На этот раз Лушка даже не ответила. Поняла, конечно же – только вслух говорить не стала. И на несколько мгновений в комнате вдруг стало так тихо, что я услышал негромкое ворчание – будто где-то за стенкой мурчал котяра размером примерно с корову.

Но нет – странный звук исходил от Тойво. И для особого гражданина такой стати и роста храпел он, пожалуй, не так уж и громко.

– Значит, и тут тоже – тупик. И у купчихи дома пусто. – Я облокотился на стол и подпер голову рукой. – Лавку ее, полагаю, тоже проверили?

– Ну ты уж меня совсем-то за дурака не держи. – Полоцкий поморщился. – Еще с вечера шиш приставлен.

– Ясно. Пропали, значит. И попробуй найди их теперь.

И снова тишина. Только где-то на Казначейской по мостовой простучали колеса. Неспешно и ровно, будто отсчитывая мгновения от оставшейся нам половины суток. Я снова взглянул на Лушку. Она нахмурилась, потом поджала губы, шумно выдохнула через нос – и вдруг тряхнула рыжей гривой.

– Можно найти, благородие. Я ж на Виктора заговор читала – мы с ним теперь связаны. Если в городе еще, пожалуй, почую. Есть один способ.

Голос ее звучал негромко, но в нем вдруг появилась такая твердость, какой я не слышал, пожалуй, и у Полоцкого. Словно Лушка никак не могла решиться сказать, а теперь вот решилась. Как в ледяную воду прыгнула – без страха, головой вперед.

– Ну… Выходит, на тебя одна надежда, Лукерья Павловна. Сумеешь?

– Да откуда ж я знаю, благородие? – Лушка сердито дернула плечом. – У тебя карта имеется?

Карта нашлась в столе – суворинский план, сложенный вчетверо. Такой у каждого сыскаря дома есть, а этот лежал уже третий год, наверное. Бумага пестрила карандашными пометками, кое-где протерлась чуть ли не до сквозных дыр, да и в целом выглядела так, что ее давно уже стоило сменить на новую – однако Лушка привередничать не стала.

Поднялась, помогла расстелить, придавила угол кружкой, потом пригладила, чтобы не топорщилось. Пальцы прошлись по бумаге бережно, будто по живому. На секунду задержались у Фонтанки, скользнули к Обводному – и я вдруг поймал себя на том, что смотрю не на карту, а на руки.

Изящные, маленькие, как у знатной госпожи – хоть сама и не дворянского сословия.

– Свечу поближе, – сказала Лушка, не поднимая глаз.

Я пододвинул. Пламя качнулось и снова замерло, а за ним замерли и тени на стене у окна. Лушка достала из складок платья и положила на стол камешек на тонкой ниточке. Не драгоценный, не красивый даже – самый обычный речной голыш, обкатанный водой до тусклого блеска и перевязанный крест-накрест. Потом в ее пальцах появился пучок сухой травы.

Волчий корень. Тот самый горький земляной запах, что стоял в доме у купчихи. Я узнал его раньше, чем разглядел.

Лушка поднесла пучок к свече, огонек схватился за сухие стебли, и по комнате поползла серая струйка. Полоцкий поморщился и отступил на полшага – похоже, в горелом виде волчий корень нравился ему еще меньше. Мне, впрочем, тоже. Дым забирался в горло, резал глаза, и я не без усилия заставил себя остаться у стола.

Камешек повис над картой – Лушка подняла нитку. Потом ее губы шевельнулись, и я услышал шепот. Такой тихий, что слов было не разобрать. Чем-то похожий на молитву, только обращенную не к небу, а к чему-то здесь, на грешной земле.

Лушка звала – и на ее зов, похоже, откликнулись. Свеча едва заметно дрогнула, и камешек качнулся – совсем чуть-чуть, будто нехотя – потом потянулся в сторону.

И снова повис на нитке.

– Не выходит. – Лушка открыла глаза. – Далеко очень, не достать.

Она побледнела – под веснушками стало заметно, что кожа сделалась почти прозрачная. На лбу выступила испарина, хоть в комнате было и не жарко, а к виску прилипла потемневшая рыжая прядь. Странное колдовство оказалось не из простых – когда Лушка опустила руку и положила камешек на карту, пальцы ее подрагивали.

От усталости – а может, и от злости. Она не смотрела ни на меня, ни на Полоцкого, но зубы стиснула так, что еще немного – и заскрипят. Не привыкла, видимо, что сил не хватает.

– Попробуй еще раз, Лукерья Павловна, – тихо сказал я. – Сможешь?

Лушка подняла глаза. Зыркнула – не зло, но как бы не пострашнее, чем матерый волколак.

Отвечать она не стала. Сразу взяла со стола свою штуковину, закрыла глаза, нахмурилась – и снова зашептала. Только на этот раз совсем по-другому. Тверже, звонче. Вколачивала слова, как гвозди, и теперь не просила ответа, а требовала.

Камешек снова пошел по кругу. Медленно, тяжело – как через воду. Нитка натянулась, и пальцы Лушки едва заметно дрогнули под невидимой тяжестью. Я заметил, как бьется жилка у нее на шее, и понял вдруг, что вижу перед собой не обычную девчонку с хорошеньким личиком, а ту, кто способен совладать с силой.

Которая раз за разом упрямо билась в стену – и в конце концов пробила.

Камешек дернулся. Рванул нитку, будто живой, устремился вниз – и вдруг замер, уткнувшись в карту.

И за ним едва не повалилась и сама Лушка. Я едва успел подхватить ее за плечи и усадил на стул. И до чего же горячая она стала – как печка, жар шел сквозь платье. Дышала тяжело, часто, волосы прилипли ко лбу. Глянула на меня снизу вверх – и будто не сразу узнала. И только потом моргнула, раскрыла глаза.

И улыбнулась – через силу, но довольно.

– Умница, госпожа колдунья! – Я обернулся, не отпуская горячие плечи Лушки – мало ли завалится. – Видели, куда показало, Сергей Иванович?

– Видел. – Полоцкий уже вовсю водил пальцем по карте. – Вот сюда, за Обводным. Там склады… Полсотни домов будет – попробуй пойми, в каком.

– Все равно ехать надо! – Я тряхнул головой. – Волки тоже по городу рыщут, а времени у нас – до ночи.

– Верно говоришь, Петр Алексеевич. – Полоцкий подбросил трость, перехватил за середину и развернулся к выходу. – А там уж на месте разберемся как-нибудь.

Спускались мы молча – разговаривать, пожалуй, было уже и не о чем. Полоцкий шел первым, Тойво громыхал сапогами и зевал где-то за спиной, а Лушка держалась за меня. Точнее, это я держал под руку на всякий случай, хоть шагала она уже вполне уверенно.

Полоцкий открыл дверь – и замер на крыльце.

А я не успел даже выругаться, как что-то мелкое и мохнатое метнулось из-под арки, пулей промчалось через двор и полезло на него. По полам шинели, цепляясь лапами за генеральское сукно – вверх, к плечу. Полоцкий не дернулся, не отмахнулся – только чуть повернул голову.

Шиш схватился за воротник и затараторил прямо в ухо. Быстро и едва слышно – я разобрал только «лавка» и что-то похожее на «видал-видал-видал». Не знаю, что это был за доклад такой, но Тришкин родственник будто сам боялся собственного рассказа – весь трясся и прижимался к шинели, словно искал, куда спрятаться.

А Полоцкий слушал. И лицо у него менялось прямо на глазах – усталость, что накопилась за почти целые сутки на ногах, будто рукой сняло.

– Понял. Молодец, ступай, – сказал он негромко.

И, достав из кармана монетку, сунул шишу в лапу. Второй раз на моей памяти, только теперь без всякой просьбы. Тот схватил, пискнул что-то, соскользнул по шинели вниз и через мгновение исчез под аркой, прошлепав по земле босыми пятками.

– Что там? – спросил я.

– Купчиха наша в лавке объявилась. – Полоцкий одернул шинель, где шиш наследил лапами. – Четверть часа назад, получается – как раз добежал.

– Вот же ж… – выругался я. – Получается, и к ней надо, и к щенку опоздать никак нельзя.

– В замок доложат. Шиши – они не хуже иного лихача носятся. – Полоцкий зашагал к подворотне. – Только там пока соберутся… Все равно долго выходит. Как бы волки раньше не успели.

– Разделиться надо, Сергей Иванович. – Я поспешил следом, выпустив Лушкину руку. – Вы на коляске с Тойво, а я извозчика поймаю. Где там у Головановой лавка – на Лиговской?

Полоцкий замедлил шаг. Считал, прикидывал – я уже даже по спине видел, когда его высокородие думает – и вдруг развернулся на каблуках.

– Коляску ты бери, – сказал он. И ухмыльнулся – криво, одной половиной лица. – А я, пожалуй, побыстрее лошади доберусь. Да и щенка среди складов искать – тут не человеческий нюх нужен.

Я даже спросить не успел. Полоцкий бросил трость, развернулся и пошел в арку – быстро, размашисто, на ходу сбрасывая шинель. За ней на землю лег сюртук, а сорочку его высокородие снимал уже под аркой – за углом.

А потом оттуда раздался хруст. Неприятный, мокрый, будто рвалось то, чему рваться не положено – и снова срасталось без всякого шва. Света было всего ничего, но я увидел, как на стене подворотни дернулась тень. Человеческий силуэт шел – и вдруг прямо на ходу переломился, потек вниз, раздаваясь в плечах и опускаясь на четвереньки.

Горбатая звериная тень на мгновение застыла, а потом рванула вперед, на улицу – и без единого звука исчезла.

Я стоял и смотрел на опустевшую арку. На шинель, лежавшую на камнях. На трость. Знал. Давно знал – чуть ли с первого дня, считай. Но одно дело знать, а другое – видеть своими глазами.

– Интересный у тебя начальник, благородие, – раздался голос за спиной.

– У меня последнюю неделю вообще все интересное.

Я обернулся. Лушка стояла на крыльце, кутаясь в платок. Бледная после ворожбы, под глазами тени – но держалась.

– Тебя домой бы надо доставить. – Я проводил глазами Тойво, который уже шел к коляске. – Нам по пути если…

– Обойдусь. Давай-ка ты лучше к Марье Васильевне, да поскорее. Чует мое сердце – ей нужнее. – Лушка покачала головой, потом шагнула с крыльца и взяла меня за руку – Только и себя береги, ладно? – Она улыбнулась, и на донышке светло-карих глаз вдруг заплясали веселые искорки. – А то за тобой должок, благородие.

Непонятно – то ли шутит, то ли и правда… Я, конечно, не особый гражданин, но сам чувствовал, что крепко задолжал колдунье. Так крепко, что и думать не хотелось, когда и чем придется отдавать.

Но не сегодня уж точно. Сегодня есть дело и поважнее.

Я прошагал через арку на улицу и взялся за дверцу коляски. Тойво на козлах обернулся – ждал.

– Гони. – Я легонько хлопнул его по плечу и упал на сиденье. – Чую, времени у нас совсем не осталось.

Глава 25

На Лиговской пахло водой, хоть и до Фонтанки, и до Обводного тут было не так уж близко – видимо, наползло с ночи, а ветер не разогнал. Туман до сих пор стоял, и такой густой, что нижние этажи домов в нем прятались, словно улицу затопило. Копыта стучали по мостовой глухо, как через тряпку. Ни лотошника, ни извозчика, ни даже бродячей собаки – только мы.

Тойво на козлах горбился каменной глыбой. Застыл, как обычно, а вот лошадь наоборот – прядала ушами на каждый звук собственных же подков. Чуяла что-то или просто устала и оттого тревожилась – поди разбери.

Ночка выдалась такая, что я и сам бы прядал ушами, будь они у меня как у Тришки.

Московскую часть я знал. Не свой околоток, конечно – но и здесь походил достаточно. Лиговская, Разъезжая, переулки от Звенигородской до Обводного. Лавки на первых этажах, подворотни, которые вели абы куда. Вон там, за углом – проходной двор к Свечному, а еще через два дома – арка, за ней тупик, и в тупике кабак, в котором по вечерам резали, пожалуй, чаще, чем наливали.

И сейчас все это лежало пустое, серое и чужое, будто город подменили за ночь. Те же стены, те же вывески – но воздух не тот. Слишком тихо для шести утра с четвертью. Даже дворников не видать, хотя они в этом время обычно уже вовсю бродили с метлами вдоль тротуаров.

А сейчас вдруг все подевались куда-то. И не только домовые, но и обычные, человеческого роду, которым и вовсе не полагалось знать, какая дрянь может начаться к полуночи, если мы с Полоцким не успеем отыскать княжеского щенка.

Я сунул руку в карман сюртука и нащупал хронометр. Холодный, гладкий и пока, к счастью, неподвижный.

– Нам восемьдесят третий дом нужен, – проговорил я, вглядываясь в серую пелену. – А это какой?

Три этажа, наверху темно – жильцы по случаю субботнего дня, видимо, еще спали. Ставни внизу закрыты, около двери – вывеска. Тоже лавка, но не бакалейная, как у Головановой – тут, похоже, торговали тканью и пуговицами.

– Вот чего… Встань-ка здесь.

Я приподнялся и легонько тронул Тойво за плечо. Он натянул вожжи, и коляска остановилась. За два дома от нужного, а то и за три – осторожность, пожалуй, лишней не будет. Обжигался уже: в училище вчера вечером мы с Полоцким заявились на виду, и волки тут же срисовали.

Но сейчас, кажется, никого. Пусто, только дальше по улице, почти у самого перекрестка, маячил силуэт городового. Едва видно в тумане, не то что лица – одежды толком не разобрать, узнал по поясу с шашкой. Стоял, не двигался. Может, даже дремал на ногах – эти господа такое умеют.

Я выбрался из коляски, на всякий случай еще раз огляделся по сторонам, но ничего необычного не увидел. И не услышал – туман глушил и шаги, и скрип окна где-то наверху, и далекий стук копыт по мостовой. Звуки доходили будто через одеяло: вроде есть, но попробуй разбери – рядом или далеко, как бы не в соседнем квартале.

– Вот туда нам. – Я засунул руки в карманы и обернулся к Тойво. – Только потише иди – мало ли чего.

Сперва из тумана показались бочки у стены. Наверняка пустые, из-под крупы или муки – целые на ночь вот так не оставят. Потом разглядел вывеску над дверью бакалейной лавки, и уже после – полосатого котяру.

Он сидел на ближайшей бочке и смотрел. Не как уличный кот смотрит – те обычно косятся, готовые дать деру, или тянутся мордой, если почуяли угощение. А этот глядел прямо, не мигая. И на мгновение показалось, что морда у него была человеческая. Ну, то есть, лицо – старое, сморщенное, с глазами-щелочками.

Я шагнул вперед, и наваждение рассеялось. Обычный кот – большущий, серый в полоску, худой и уши торчком. Только взгляд остался тот же. Не звериный, а оценивающий, как у дворника на чужака: ты кто, зачем пришел и не пора ли тебе отсюда.

Понятно. В прошлый раз я еще бы мог, пожалуй, перепутать, но теперь узнал сразу.

Когда мы приблизились, домовой соскочил вниз. Но не драпанул прочь, как я ожидал, а просто обошел бочку и не торопясь забрался за решетку подвального окошка. Только хвост наружу торчал – а потом и его спрятал.

– Угостить надо, – тихо сказал Тойво. – Боится.

Я обернулся. Он уже залез огромной ручищей под армяк, вытащил конфету – леденец в бумажке – зачем-то протянул мне. Я не стал спорить – усмехнулся, взял и, присев на корточки, положил угощение на доски перед решеткой.

В полумраке сверкнули два зеленых огонька, а потом между прутьями показалась лапа. Крупная, с пальцами не очень-то похожими на кошачью растопырку. Когти цапнули за обертку, и конфета исчезла.

Вместе с домовым – будто никого там и не было.

– На здоровье, – вздохнул я.

И, поднявшись, направился к двери.

На ней висела табличка – слегка промокший от тумана кусок картонки, на котором то ли углем, то ли толстым карандашом было нацарапано «Закрыто по случаю болезни». Я даже усмехнулся – так оно оказалось кстати, хоть хозяйка наверняка и не подразумевала никаких намеков на состояние своего чада.

Открывать лавку она сегодня явно не собиралась, и я даже успел подумать, что приставленный Полоцким шиш перепутал дома, но потом разглядел между ставнями на окнах тусклый свет. Кто-то внутри все же был.

– Давай-ка к коляске. Обожди пока. – Я повернулся к Тойво. – Незачем госпожу купчиху пугать раньше времени – а ты у нас мужчина видный.

Я толкнул дверь – не заперто, даже не на щеколде. Над притолокой звякнул колокольчик, и в нос тут же ударил запах чая. Крепкий, но не слишком, будто его лишь хранили здесь в мешках или коробках, а не торговали на вес.

Впрочем, так оно наверняка и было – последние день-два, если не больше. Полки вдоль стен стояли полупустые, весы зачем-то спустили с прилавка на пол, а счеты уже успели покрыться пылью и сиротливо поблескивали костяшками в свете керосиновой лампы. Которая горела едва ли вполсилы – явно не для покупателей, а для самой хозяйки.

Когда она обернулась на колокольчик, я не сразу узнал лицо. На карточке в доме за Черной речкой Голованова выглядела на тридцать с небольшим, а сейчас, пожалуй, на вид годилась мне в матери. Будто с дня, когда в ателье сделали снимок, прошло не положенные пять-шесть лет, а как бы не втрое больше.

Когда-то полное лицо похудело и осунулось, под глазами залегли тени, а от красоты, которая однажды пленила, хоть и не ненадолго, сиятельного князя Долгорукова, остались лишь воспоминания.

– Нынче не торгуем, сударь. – Голованова даже не подняла глаз. – Приходите завтра.

– А я не за сахаром к вам, Марья Васильевна.

По имени ее здесь наверняка называли многие. И приказчики, и покупатели – из тех, кто заглядывал не раз в месяц. И какая-нибудь местная голытьба, охочая до милостыни или остатков товара, который не годится на продажу. Но, видимо, я не походил ни на кого из них, и стоило мне подойти поближе к свету, Голованова занервничала. Дернулась, отступила на шаг – и тут же, опомнившись, вернулась и смахнула с прилавка какую-то бумагу. И даже покосилась в дальний угол, где наверняка в полумраке пряталась еще одна дверь.

– Лучше не надо. – Я усмехнулся и покачал головой. – Полагаю, бегаю я куда лучше вас.

После таких слов хозяйка насторожилась еще больше. И принялась меня разглядывать. Впрочем, недолго – шинель и сюртук Полоцкого, хоть и сидели не лучшим образом, оставляли воображению совсем немного простора.

Служивого человека видно сразу.

– По какому вопросу, ваше благородие? – осторожно поинтересовалась Голованова.

– Да мне бы поговорить, Марья Васильевна. – Я шагнул вперед и облокотился на прилавок. – Найдете минутку?

На мгновение показалось, что хозяйка сейчас выставит меня вон – точнее, попытается выставить. Или хотя бы потребует документ. Но нет, не потребовала – видимо, портить настроение государеву человеку ей хотелось еще меньше, чем от него избавиться.

– Да куда ж я денусь, – вздохнула она. – А зовут-то вас как?

– Булатов, Петр Алексеевич. Сыскная полиция.

На слове «полиция» Голованова побледнела. Пальцы, которыми она зачем-то цеплялась за счеты, дрогнули, и костяшка щелкнула на всю лавку.

– У меня, ваше благородие, с бумагами полный порядок. И товар весь хороший, никто не жаловался!

– Торговыми делами акцизные чины занимаются, Марья Васильевна, – улыбнулся я. – Вам ли не знать.

В лавке воцарилась тишина. Я не торопил – в таких случаях молчание работает куда лучше любых вопросов. Голованова чуть ли не минуту сверлила меня взглядом, но потом все же сдалась. Опустила плечи, выдохнула – и едва слышно спросила:

– Вы… Виктора ищете, ваше благородие?

– Именно так, – кивнул я. – В училище, как выяснилось, его нет уже несколько дней. Как и в доме на Черной речке. Могу я полюбопытствовать – куда подевался ваш сын?

– Как это – нет в училище? Почему?

Актриса из Головановой была так себе – удивление вышло совсем неубедительно.

– Полагаю, потому, что вы лично забрали его из пансиона еще в среду. – Я пожал плечами. – Во всяком случае, мне именно так и сообщили.

– Я не знаю, где сейчас Виктор. Ему уже почти двадцать лет. Полагаю, вы в этом возрасте тоже не всегда сообщали матери, куда отправляетесь.

А вот это было, пожалуй, неплохо. Недостаток одних талантов госпожа купчиха с лихвой восполняла другими. Соображала быстро, и в руках себя держать умела – сразу видно, за прилавком с младых ногтей. И выдавала ее разве что дрожь в пальцах, которую не всякий бы заметил.

Вот только я и есть – не всякий.

– С этим сложно поспорить. Юношам порой свойственно развлекаться так, что матерям лучше не знать. Вино, женщины, карты… Может, даже дуэли – случается всякое. – Я облокотился на прилавок и подался вперед. – Но вы же понимаете, что сыскную полицию едва ли заинтересовала бы такая ерунда.

– Он ничего не делал!

На этот раз нервы сдали. Может, и не окончательно, но даже в тусклом свете керосиновой лампы я заметил в глазах Головановой влажный блеск.

– А с чего вы взяли, что я намерен обвинить Виктора хоть в чем-то?.. Впрочем, не уверен, что вам следует знать подробности. – Я махнул рукой. – В конце концов, как вы верно заметили – он уже взрослый. И сам ответит на все вопросы. Но для этого мне нужно с ним встретиться. И чем скорее, тем лучше.

– Оставьте записку. – Голованова попыталась изобразить безразличие, но голос предал – задрожал вслед за пальцами. Я… я непременно передам, что вы заходили.

– Увы, у меня нет времени дожидаться, пока ваш сын соизволит со мной связаться. И, что куда хуже, времени нет и у Виктора. Его ищут.

В сущности, я даже не соврал – просто не сказал правду целиком. Ведь тогда пришлось бы, пожалуй, объяснять куда больше, чем несчастная мать уже слышала от Лушки.

– Кто ищет? Мой сын – хороший мальчик. Он за всю жизнь не сделал ничего дурного!

Последние рубежи обороны рухнули, и Голованова заплакала. Всхлипнула, вытерла нос кончиками пальцев, будто бы невзначай – но остановиться уже не смогла. Понимала, что сдает себя с потрохами – и от этого переживала еще сильнее. Через несколько мгновений слезы уже катились градом.

– Предложил бы вам платок, Марья Васильевна. Но его, как назло, не имеется.

Грубовато вышло. И некрасиво. Плач на допросах я наблюдал не раз и не два, и особого сочувствия к родне душегубов никогда не испытывал – но тут другое. Мать искренне верила, что ее сын болен. А о том, что его болезнь отправила на тот свет четырех человек, если не больше – могла и не знать.

Догадывалась, пожалуй. Но знать – не знала.

– Отчасти я склонен вам верить, Марья Васильевна, – вздохнул я. – Так уж вышло, что мне пришлось осмотреть комнату вашего сына – и она совсем не похожа на место, где живет преступник.

– Вы… что⁈

– Вломился в ваш дом на Черной речке по долгу службы. За что, конечно же, приношу свои извинения.

Я на всякий случай чуть выждал. Но нет – нападать Голованова не стала, хоть и имела на то полное право. Видимо, уже не осталось сил.

– Полагаю, вы уже понимаете, насколько все серьезно, – продолжил я. – И все же считаю своим долгом предупредить: те люди, что ищут Виктора, едва ли будут так же обходительны, как я.

– Кто? Кто его ищет⁈

– Те, кого интересует не сам Виктор, а его болезнь.

И снова – точно в цель. Голованова уже даже не пыталась изображать неведение.

– Он… он просто нездоров, ваше благородие! Ничего такого, – пролепетала она. – В этом возрасте мальчишки часто болеют.

– Увы, Марья Васильевна. Беда не в том, что ваш сын болен. А как раз в том, что он здоров как бык. – Я поднял голову и прищурился. – Или мне следовало сказать – как волк?

На этот раз молчание затянулось так, что я даже успел подумать, что Голованова и вовсе лишилась дара речи. Она будто постарела разом еще лет на десять – сгорбилась, закрыла лицо руками и зарыдала уже в голос. Всего одного слова оказалось достаточно.

– Ну же, Марья Васильевна, возьмите себя в руки. – Я осторожно коснулся подрагивающего плеча. – Не все можно исправить, однако еще не поздно…

– Нет! – Голованова отпрянула, будто я тронул ее не пальцами, а каленым железом. – Нет, ваше благородие.

Она подобралась, вытерла с лица слезы – рукавом, безо всякого изящества – и подняла взгляд. Расправила плечи и на мгновение будто даже стала чуточку выше, а в покрасневших от рыданий глазах вдруг вспыхнула такая решимость, что впору было испугаться.

За четыре с лишним года в сыске я повидал всякое – и, пожалуй, нисколько не удивился бы, вздумай сейчас Голованова схватиться за дамский пистолетик, спрятанный где-нибудь под прилавком. Или проломить мне голову счетами.

Мать, готовая сражаться за ребенка, едва ли сильнее волколака – но уж точно куда страшнее.

– Вижу, вы человек порядочный. И надеюсь, что Господь наделил вас не только умом, но и сердцем. – Голованова накрыла мою руку мокрыми от слез ладонями. – Одно ваше слово – и все решится иначе!

– Только не говорите, что собираетесь предложить мне деньги, – поморщился я. – Это не сработает.

– Вас мне сам бог послал, Петр Алексеевич. – Голованова будто вовсе не услышала, что я сказал. – Вы ведь сыщик? Молю вас, найдите… одного человека. У моей семьи есть покровитель, очень высокий!

– Знаете, сколько раз я уже это слышал?

Я осторожно попытался высвободить руку, но не вышло – Голованова вцепилась в нее, будто клещами.

– Князь Долгоруков, Александр Владимирович! – выдохнула она мне в лицо. – Уверена, вам не составит труда свести нас с ним.

Я едва сдержал усмешку. Лушка еще две недели назад советовала Головановой найти отца. И та, похоже, знала, кого искать – за двадцать лет не забыла блестящего молодого офицера. В отличие от его сиятельства, у которого таких скоротечных романов наверняка случались десятки, если не больше.

Тогда Голованова промолчала. Решила, видимо, что наследник древнего княжеского рода не признает ребенка и уж тем более не станет связывать себя браком с женщиной из купеческого сословия. А может, просто гордость взяла свое – и брала все эти годы, даже когда сын заболел странной болезнью. Мать надеялась на врачей, на молитвы, на травы.