Текст книги "Сыскарь с того света (СИ)"

Автор книги: Валерий Пылаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Но сейчас, когда на пороге появился полицейский сыскарь – готова была ухватиться за соломинку.

– Я готова заплатить. – продолжила она. Уже куда спокойнее – видимо, оттого, что разговор стремительно сворачивал в привычное торговому человеку русло. – Вы получите больше своего жалованья за год. Не думайте, что я желаю вас купить, но если уж вас и правда так заботит судьба Виктора – помогите! Князь не забудет услуги, которую вы окажете…

– Его побочному сыну? – усмехнулся я. – Не удивляйтесь, Марья Васильевна. Мне известно куда больше, чем вы можете себе представить.

– Тогда вы достаточно умны, чтобы сообразить, как следует поступить. – Голованова наконец отпустила мою руку. – Найдите князя – сегодня же. Молю вас!

В лавке снова воцарилась тишина. Такая густая, что я услышал шаги на улице. Прямо за стеной лавки кто-то неторопливо громыхал по тротуару подошвами сапог. Несколько человек шагали вразнобой.

Или… не совсем человек?

Я сунул руку в карман сюртука и достал хронометр. И он тут же задергался на ладони, как припадочный – так, что сам раскрылся, и римские цифры заблестели в тусклом свете керосинки золотистыми искрами.

– Увы, Марья Васильевна. Искать никого не нужно. – Я захлопнул крышку – щелчок разнесся по лавке, как выстрел. – Князь нашел нас сам.

Глава 26

– Господи, что это у вас за штука?.. – Голованова проводила взглядом исчезнувший в моем кармане хронометр. – И что все это зна?..

– Уже неважно. Но молю вас – тише!

Я метнулся к двери и задвинул засов. На мое счастье, он даже не скрипнул – за лавкой следили не хуже, чем за домом на Черной речке. Голованова так и стояла за прилавком с приоткрытым ртом. Мгновение назад она сражалась за судьбу сына и наверняка думала, что страшнее беды быть не может.

А теперь беда повстречала в двери. В самом что ни на есть прямом смысле – крепким мужицким кулаком, от которого по лавке прокатился грохот, а жестяные банки с кофе, чаем и прочими товарами дружно подпрыгнули на полках.

– Марья Васильевна. – Я шагнул обратно к прилавку, на ходу проверяя «кольт» под шинелью. – Я непременно все объясню, но сейчас вы должны мне верить.

На раздумья уже не осталось ни единой секунды, и в голове, как обычно и бывает в таких случаях, вдруг сделалось пусто и ясно. Не думать – действовать: выбраться из лавки, вывести хозяйку, удрать подальше – и только тогда уже говорить.

Наверное, оттого мои слова прозвучали не предложением, а как приказ, сопротивляться которому Голованова не смогла. Она чуть запоздало кивнула и зачем-то приложила палец ко рту – хотя уж кто-кто, а я шуметь точно не собирался.

– Задняя дверь – куда выходит? – спросил я одними губами.

– Во двор. Там крыльцо…

– Идемте. Сейчас же!

Голованова дернулась к прилавку – за саквояжем. Я перехватил ее руку и потянул к себе.

– Бросьте! – Я достал из кобуры «кольт». – Уверен, этим господам не до ваших пожитков.

Последние мои слова утонули в грохоте. То ли мы все же говорили слишком громко, то ли господам волколакам просто надоело ждать. И они навалилась с таким рвением, что, судя по звукам, ломали не только дверь, но и половину стены в придачу.

Керосинка осталась на прилавке, и через подсобку мы шли почти вслепую. Полки нависали со всех сторон, нос забивало так, будто кто-то нарочно рассыпал муку и пыль от крупы, и я лишь чудом сумел обойти ящики на полу, не свернув что-нибудь.

До выхода на улицу оставалось всего ничего, когда позади зашумело. Кто-то мчался из лавки в подсобку. В проеме мелькнула широкая тень – и дверь вдруг захлопнулась ей навстречу. Сама, и с такой силой, что волколак не успел отскочить. Раздался грохот, хруст, а за ним – забористая ругань разом на несколько голосов. Кто-то схлопотал по носу и, похоже, еще и рухнул под ноги товарищам.

На мгновение показалось, что у самого пола в темноте блеснули два зеленых огонька – но рука уже нащупала засов, так что думать о причине неожиданного везения было некогда.

Я толкнул дверь плечом и вывалился наружу. Серый свет после темноты показался чуть ли не полуденным, хотя на дворе стоял все тот же туман – густой и мокрый. В него-то мы и скатились с деревянного крыльца в три ступени, и Голованову пришлось тащить за руку – она не упиралась, но и сама не шла, будто ноги сделались ватными.

Двор за лавкой оказался тесным, будто карцер – стены, темные окна, бельевые веревки над головой и поленница слева, сложенная так давно, что нижние чурбаки уже вросли в грязь.

Тупик… Нет не тупик! – вон калитка в дощатом заборе, за ней соседний двор, а там арка обратно на Лиговскую. Я никогда здесь не бывал, но отчего-то знал это так же твердо, как знал дорогу от Казначейской до Гороховой. Ноги вели сами, а мне оставалось только шагать.

Мы были уже у калитки, когда за спиной хлопнуло и затрещало. Кто-то вылетел из подсобки на крыльцо и тут же провалился – ступень хрустнула, переломилась посередине, и грузное тело с воплями устремилось вниз, хватаясь за ушибленную ногу.

Уж не знаю, чем волколаки успели насолить этому домовому – свой леденец он отработал с лихвой.

Калитка оказалась заперта с той стороны. Я без раздумий ударил плечом, и засов с лязгом вылетел вместе с петлей, а доски треснули так, будто были толщиной в спичку – и откуда только сила взялась?

– Поднажмите, Марья Васильевна!

Я перешел на бег, и подворотня встретила нас кирпичным эхом – тесная, узкая, шагов пять от стены до стены. Позади затопали уже совсем близко. Я прижал Голованову к стене за собой, развернулся и выхватил «кольт». В проеме показался силуэт, и грохот ударил по ушам. Может, калибром игрушка Игната Карловича была и поскромнее «смита», голос у нее оказался вполне взрослый. И пуля тоже – волколак сложился пополам и, выругавшись, рухнул. Но за ним в подворотню уже шагнул второй, третий…

Ждать было некогда. Я снова схватил Голованову за руку и потащил к выходу – серому прямоугольнику, в котором маячила улица.

Чутье не подвело – вышли мы как раз в нужное место. Коляска стояла у тротуара в десяти шагах справа, и Тойво уже бежал навстречу. Услышал выстрел в арке, сообразил – и помчался выручать.

– Давай назад! – скомандовал я, не сбавляя шага. – И поехали отсюда. Много их – не отобьемся!

Когда надо, Тойво соображал весьма проворно – а двигался и того быстрее. Голованову он подхватил одной рукой и забросил на сиденье, как мешок с мукой – она только ахнула. Потом взлетел на козлы в один прыжок, и я едва успел ступить на подножку, как каурая рванула сама, не дожидаясь ни кнута, ни команды – да так, что перед коляски подпрыгнул.

Но разгонялась она тяжело. Двое людей все-таки, и сам кучер – пожалуй, один как мы с Головановой весом, если не больше. И бедная лошадь тянула так натужно, будто за нами волокли якорь. Я вцепился свободной рукой в борт и оглянулся, снова поднимая «кольт».

Позади бежали. Три фигуры или четыре – а может и все десять, в тумане не разобрать. И двигались они так, как обычные люди двигаться не должны: размашисто, широко, не сбиваясь с шага, и расстояние между нами таяло с каждым мгновеньем. «Кольт» дважды ударил отдачей в локоть – первая пуля высекла крошку из стены, однако после второй один из волколаков споткнулся и отстал.

Я даже не сразу сообразил, что творится, когда в вершке от моего локтя вдруг брызнула щепа – так глухо в тумане хлопнул ответный выстрел. Когти когтями, однако и человеческими изобретениями господа волколаки, очевидно, не гнушались. Хорошо хоть стрелять как положено не научились.

Да и непросто – попробуй попади на бегу, пусть даже и по целой коляске.

– Пожалуйте сюда, сударыня. – Я кое-как перевалился через борт, без особых церемоний схватил Голованову за ворот платья и затолкал вниз, между сиденьями. – И ради бога не высовывайтесь – стреляют.

К счастью, противиться она не стала. Да и в целом вела себя на удивление прилично – не кричала, не вырывалась. И даже если и надумала упасть в обморок от пережитых в столь короткое время приключений – благоразумно решила с этим обождать.

– Давай на Свечной! – Я завалился на сиденье боком и вывернул шею, высматривая мелькавшие в тумане дома. – Направо, сейчас же!

Тойво рванул вожжи, и коляску занесло так, что колесо ударило в чугунную тумбу на углу, а Голованову швырнуло к борту. Переулок был куда уже Лиговской – дома обступали с двух сторон, и туман здесь стоял гуще. Так что дальше десяти саженей я не видел ничего. Зато каурая наконец набрала ход, и копыта застучали дробью.

Крики и грохот сапог позади сначала стали тише, а потом и вовсе будто исчезли. Я даже высунулся наружу. Осторожно, не спеша, сначала «кольт», потом голова, чтобы не поймать пулю. Но обошлось – за коляской уже никого не было, и только мокрые стены домов тянулись прочь, все быстрее и быстрее.

И я даже успел подумать, что погоня закончилась, а несколько распиленных крест-накрест пуль из серебра оказались достаточно убедительным аргументом, чтобы блохастая гвардия Долгорукова вспомнила о каких-нибудь неотложных делах у себя на Петербургской стороне.

Не вспомнила. Где-то на соседней улице раздался протяжный хриплый вой, и из тумана позади снова выплыли силуэты. Уже не человеческие – низкие и вытянутые, неправильные. Они не бежали, а стелились над мостовой, и в серой мути казалось, будто сама улица порождает их из ничего.

В тумане исчезли люди. А вышли из него… Вот они самые и вышли – зубастые, злобные и распоясавшиеся в край – раз уж посмели прямо по городу бежать в зверином виде, а не как положено порядочным гражданам, хоть и особым.

Полдюжины четырехлапых теней, и каждая размером как бы не с теленка. Не считая тех, что наверняка уже стягивались с соседних улиц на звон подков по мостовой – и бежали они, надо заметить, куда быстрее лошади.

– Влево! – Я махнул «кольтом». – Давай сюда, через дворы на Разъезжую!

Откуда я знал, что арка выведет на ту сторону квартала – бог весть. Но знал, как знал про калитку во дворе: нутром, чем-то таким, чему названия у меня пока не нашлось – да и искать, пожалуй, не хотелось.

Тойво послушно бросил коляску в подворотню, и стены сомкнулись так, что до ближайшей я мог бы дотянуться рукой. На наше счастье, волкам тут тоже было тесно. Стаей не развернешься, и они ломанулись кучей, толкаясь и мешая друг другу. Один метнулся откуда-то сбоку, наперерез – видимо, пробрался из соседнего двора. Оскаленная морда с рычанием высунулась над бортом, и я выстрелил почти в упор.

Попал наверняка – тут и слепой не промажет. Волк отлетел и покатился по мостовой, загребая лапами мокрую солому.

Еще один патрон ушел. До этого два, и первый – в арке, когда удирали еще на ногах. Итого четыре, пара остались в барабане не стреляных. Я считал не задумываясь, и математика выходила прискорбная. По карманам добра от Игната Карловича лежало еще порядочно, однако даже американское чудо с откидным барабаном заряжать – целое дело. Быстро не управишься, а сунется в коляску еще такая морда, только на кинжал с серебром и надеяться.

А если две сунутся – уже и он не поможет.

– Гони! – рявкнул я, выцеливая мелькавшие в тумане тени. – Что хочешь делай, только быстрее давай!

И Тойво дал. Уж не знаю как, но подворотня выпустила нас раньше, чем я успел выстрелить, коляска вылетела на широкую улицу, и каурая наконец дала настоящего галопа. По ровному булыжнику, по прямой – как бы не вдвое быстрее, чем мчала прежде.

Даже туман будто чуть разошелся, и впереди забрезжил просвет. Набережная, чугунная ограда, каменные громадины башенок по сторонам от дороги. И деревья на том берегу.

Фонтанка.

Мост загрохотал под копытами. Доски настила тянулись вдоль – старые, разъезженные, и каждая отдавалась гулом под колесами, будто коляска ехала по рельсам. Каурая уже хрипела, пена летела с удил клочьями, но Тойво даже сейчас не хлестал – просто держал вожжи, не давая лошади сбиться с прямой.

И тут ударило солнце.

Пробилось, разом выпрыгнуло над крышами, будто кто-то отдернул занавеску, и по воде рассыпалось такой слепящей рябью, что я не выдержал и зажмурился. Гранит набережной, чугун решеток, даже мостовая на площади вперед – все вспыхнуло, засветилось, и туман, державший нас все утро, вдруг сделался тонким и прозрачным, как папиросная бумага.

Я обернулся.

Волки остановились на той стороне. На мост не ступили – замерли у самого въезда, раздувая бока после долгого бега. Из пастей с хрипом вырывался пар, и все шесть пар желтых глаз провожали нас с холодной, нечеловеческой злобой.

Но провожали туда, куда сами волколаки сунуться не посмели.

В полусотне шагов справа на набережной – там, где туман еще держался над водой – прямо у ограды застыла темная фигура. Небольшая, даже приземистая, пожалуй, но то ли из-за поднятого воротника, то ли из-за того, как причудливо лежали тени домов у реки, на мгновение показалось – силуэт вытянулся так, что макушкой почти сравнялся с подоконниками на втором этаже, а за спиной его будто раскрылись огромные черные крылья.

Лица я увидеть не мог, дымка размывала даже очертания, но я узнал его еще прежде, чем разглядел. Сам воздух вокруг скончавшегося почти десять лет назад барона был другой и словно чуть сгущался, прихватывая остатки белесых клочьев. Я моргнул – и наваждение исчезло, а вместе с ним и сама фигура. Видимо, его благородию нисколько не хотелось оставаться там, куда доставали яркие лучи.

Старая немецкая книжка не соврала – солнце ночным созданиям было не по нраву.

Но даже мелькнувшего у ограды темного силуэта оказалось достаточно, чтобы остановить стаю, уже готовую кинуться и разорвать нас на части. Волки развернулись назад, к Разъезжей, и через несколько мгновений туман на том берегу поглотил их без следа.

Тойво натянул вожжи, и каурая перешла на шаг.

А Голованова все так же сидела внизу между сиденьями и, кажется, даже не дышала. Белая, как мел, с мокрыми щеками – но уже не от слез, а от тумана, сквозь который мы удирали от стаи волколаков.

Где-то далеко ударил колокол. Суббота, утро – город, который только что казался декорацией к жутковатому святочному представлению, возвращался к нормальному виду, и по набережной уже шагали невыспавшиеся прохожие, которым не было никакого дела до коляски с взмыленной лошадью.

– Господи, спаси и сохрани… – Голованова перекрестилась и поднесла пальцы к губам. – Кто это такие, ваше благородие? Кто это был?

– К чему этот вопрос, Марья Васильевна? – Я устало опустился на сиденье – сил уже не было даже на то, чтобы помочь ей сесть как следует. – Вы и так знаете.

– Они… Эти чудовища хотят забрать Виктора?

Кажется, она наконец поняла, что означает слово, которое чуть ли не полгода старательно пряталось за «болезнью». В конце концов, одно дело найти человека, пусть даже собственного сына, в грязных лохмотьях, перепачканных чужой кровью, и совсем другое – своими глазами видеть, как человек опускается на четвереньки и отращивает огромную зубастую морду.

– Да. И заберут, если мы им не помешаем. Я должен добраться до него первым.

– Но если так… Мой сын… – Голованова подняла на меня глаза, и во взгляде ее не было уже ни слез, ни мольбы – только страх человека, у которого больше ничего другого не осталось. – Что его ждет? Суд? Каторга?

Значит, знала все-таки… Или сообразила по дороге – когда воочию увидела, во что превратилось ее чадо.

– Знаю, едва ли мать захочет для единственного сына такой судьбы, но иного пути нет. – Я покачал головой. – Двадцать лет каторги… Может быть, десять. Это немало, но Виктор молод. И куда крепче обычного человека.

– Двадцать лет… – эхом повторила Голованова. – Больше, чем ему сейчас.

– Не так уж и много. Едва ли это вас утешит, – Я мрачно усмехнулся, – но у меня есть все основания полагать, что такие, как Виктор, живут подольше нас с вами.

На этот раз молчание затянулось. Голованова ухватила меня за руку, кое-как поднялась и уселась напротив. Зачем-то поправила одежду – и только потом заговорила снова.

– Но я могу больше его никогда не увидеть.

– Будь это обычное дело, я бы с вами согласился. – Я на мгновение задумался. – Но Виктор – сын князя, пусть и побочный. Если род Долгоруковых признает наследника – полагаю, вопрос будет решать сам государь – лично. Едва ли его величество подпишет полное помилование, однако…

– С чего вы все это взяли, Петр Алексеевич? Откуда вам знать?

В голосе Головановой вдруг прорезались нотки, от которых я, пожалуй, уже успел отвыкнуть. Всего несколько минут назад, когда в дверь лавки постучали, она готова была довериться мне полностью – а теперь разве что не требовала гарантий, что ее чадо не проведет ближайшие пару десятков лет в кандалах.

– Это я знать не могу. Но точно знаю, что если мы доберемся до Виктора раньше, его ждет справедливый суд. А если нет… Мальчика, которого вы растили двадцать лет, не станет. Его сделают зверем. – Я указал стволом «кольта» назад – туда, где за рекой таяли последние клочья тумана. – Таким же, как отец. Да, он останется на свободе. Может, на год или на два. Может, больше. Но однажды я все же отыщу его. – Я посмотрел Головановой прямо в глаза. – И для кого-то из нас этой встречей, пожалуй, все и закончится.

Последние слова я произнес чуть не вдвое тише. Но Голованова все равно съежилась на сиденье, будто разом сделавшись вдвое меньше. Испугалась. Меня – немногим меньше, чем зубастых тварей, которые только что следовали за нами по пятам.

А может, чего-то другого. Той участи, что для порядочного юноши купеческого сословия, пожалуй, пострашнее и каторги, и серебряной пули в сердце.

– Хорошо. Хорошо, Петр Алексеевич. – Она со вздохом опустила голову. – Я отведу вас к Виктору. Но знайте – теперь его судьба в ваших руках, и только в ваших.

Глава 27

– Вот сюда, ваше благородие.

Голованова указала рукой, и коляска свернула за ворота и покатилась вдоль длинного кирпичного забора. Неторопливо, даже чересчур медленно, пожалуй, но я не подгонял – лихой езды нам всем на сегодня определенно уже хватило. Сюда мы добирались уже без спешки, однако бока каурой до сих пор ходили ходуном. Загнали – еще чуть-чуть, и упала бы прямо в оглоблях.

За Обводным было тихо. И пусто, как обычно на окраине в субботнее утро – ни души, только склады, заборы, рыжая глина под колесами и бестолково-яркое солнце, бьющее прямо в лицо. Полчаса назад туман стоял стеной, а тут небо распахнулось, будто ничего и не было. Ни погони, ни выстрелов, ни волчьих теней в серой дымке за коляской.

– Приехали, полагаю?

Здание стояло чуть в стороне от остальных – кирпичный амбар с просевшей крышей. Ни соседей, ни забора. Только прошлогодний бурьян по стенам да лужа перед воротами. Место, о котором забыли, и забыли давно.

В самый раз для волчьего логова.

Я кивнул Тойво. Он слез с козел, хватаясь за борт обеими руками, и помог выбраться Головановой. Я кое-как спустился сам. Хоть, надо сказать, и не без труда – после суток с лишним без сна ноги еле держали.

– Ключ у вас, надеюсь, при себе, Марья Васильевна?

– Здесь уже давно нет ничего ценного. – Голованова обернулась на ходу, шагая к воротам. – И не стану же я запирать собственного сына.

Ну да, действительно. Запирать надо было раньше.

– Что ж, – за спиной раздался знакомый голос, – я гляжу – ты меня опередил. Шустро, Петр Алексеевич.

Я обернулся – и не сразу понял, на кого смотрю. Видимо, успел уже привыкнуть к обычному серьезному облику, который его высокородие каким-то чудом сохранял даже после драки. Сюртук, фуражка, трость, шинель – все как положено.

Теперь же передо мной стоял голый мужик в тряпке на бедрах – наверняка стащил по пути чью-то простыню. Босой, с ногами по колено в грязи и глине – и хоть бы поежился. Грела Полоцкого то ли волчья кровь, то ли шерсть. Самая натуральная: все его тело ниже шеи было покрыто густым волосом. Где-то поседевшим, как на голове, а где-то просто серым.

Плечи, здоровенные ручищи. Не как у грузчика, конечно, но теперь его высокородие и правда имел вид человека… ладно, не совсем человека, способного намять бока двум молодым волколакам, не запыхавшись. Будто из чиновника генеральского разряда вытащили совсем другого господина – того, что когда-то махал кирасирским палашом или шел в штыки с фузеей прошлого века.

– Сергей Иванович, – Я чуть склонил голову, – вы уж простите великодушно, но встреть я вас в таком виде на улице – непременно задержал бы за бродяжничество.

Полоцкий не ответил – только приподнял бровь, хмыкнул едва слышно и шагнул к воротам.

Голованова проводила его взглядом, потом снова обернулась ко мне, но спрашивать не стала. Да и с чего бы? За одно только сегодняшнее утро она определенно повидала куда более странные вещи, чем статский советник государевой Канцелярии, лишившийся штанов.

– Идемте, Марья Васильевна, – сказал я. – Пора.

Полоцкий приоткрыл ворота, и нас встретили полумрак и пустая гулкая тишина – товаров здесь, видимо, не держали уже какой год. Солнечные лучи лезли через грязные окна под потолком, рисовали на полу косые полосы, и в них лениво плавали пылинки. Света определенно не хватало, но я все же разглядел в дальнем углу лежанку из тряпья на сложенных досках, потухшую керосинку, кружку и недоеденную корку хлеба.

Даже нормального одеяла тут не имелось – из дома явно собирались в спешке.

– Витенька! – негромко позвала Голованова, оглядываясь. – Это я. Выходи, не бойся.

Он шагнул навстречу, когда мы дошли до середины склада.

Мальчишка?.. Да нет, тут не юнец даже – молодой мужчина, я и то ростом пониже буду. В грязной рубахе, с проступившей бурой коркой на ткани под грудью. Две пули, из них одна моя – рана, от которой обычный человек лежал бы пластом, если вообще дожил хотя бы до утра.

А этот шел. И только чуть морщился, когда наступал на правую ногу.

Лицо – как на фотографии, только постарше, ясное дело. Годы изменили мальчишеские черты, однако сходства с родителем, пожалуй, только добавили. На мгновение показалось даже, что в полумраке перед нами стоит сам князь Долгоруков – только помолодевший примерно вдвое.

Голованова подошла, и он шагнул ей навстречу. Обнял – осторожно, одной рукой, будто боялся сломать. Я двинулся было к ним, однако Полоцкий вдруг тронул меня за плечо. Легко, но так, что ноги сами остановились.

– Погоди, Петр Алексеевич, – сказал он – тихо, одними губами. – Не спеши.

И правда, спешить нам, пожалуй, было уже некуда. Тойво заглянул в дверной проем, приблизился, осторожно ступая – и стащил картуз. А потом вдруг захлюпал носом и отвернулся, утираясь рукавом.

– Какая трогательная сцена. Право же, я будто в театре.

Голос прилетел сзади – негромкий, но в пустом складе разнесся так, что эхо подхватило.

Долгоруков стоял в проеме ворот. И когда только успел раскрыть во всю ширь? Впрочем, не сам постарался, конечно – свита. Дюжина плечистых мужиков в одежде, а за ними на улице еще: кто в тряпках, как Полоцкий, кто и вовсе голый – видимо, прямо от Разъезжей за нами сюда, только окольными путями.

Стая. Может, и не весь волчий род целиком, но нами отобедать, пожалуй, хватит.

Позавтракать то есть – еще девяти утра нет.

Виктор осторожно шагнул вперед, но Голованова вцепилась в его руку и потянула за спину, закрывая собой. Разглядывать свое чадо это Долгорукову, впрочем, не мешало нисколько – рост парню достался отцовский.

– Доброе утро, князь. – Полоцкий изобразил поклон. Весьма учтивый, надо сказать – однако при отсутствии штанов это смотрелось скорее издевательством. – Даже не буду спрашивать, зачем вы здесь.

– В таком случае, возьму на себя смелость объяснить, что нам сейчас следует сделать, чтобы… Впрочем, к чему угрозы? Мы ведь все здесь разумные… люди. – Перед последним словом Долгоруков чуть помедлил, но все-таки произнес. – Я увезу Виктора. Вы, Сергей Иванович, подтвердите, что вышла ошибка, и настоящий убийца найден и наказан. И все закончится – здесь же.

– Думаете, в это кто-то поверит? – усмехнулся Полоцкий. – Вампиры…

– Уверяю, это в их же интересах. Будь нужна бойня, кровососы устроили бы ее и без всякого повода. – Долгоруков скривился – будто одно только упоминание о старых врагах вызвало у него приступ зубной боли. – Что же касается вас, Петр Алексеевич, – Он повернулся ко мне, – Позвольте поздравить – дело окончено. А человека с вашими талантами ждет блестящая карьера в Канцелярии. И, разумеется, огромная благодарность рода Долгоруковых и от меня лично. А это, поверьте, стоит куда больше, чем вы можете себе представить.

Полоцкий взглянул на меня, поморщился и едва заметно покачал головой. Будто хотел сказать – не вздумай даже. Не ляпни лишнего. А лучше вообще молчи, покуда цел.

Но я, разумеется, молчать не стал.

– Удивительное дело, ваше сиятельство. Меня уже второй раз за сегодня пытаются купить. Видимо, это у вас с Марьей Васильевной семейное.

Штука вышла весьма оскорбительная – уж это я постарался. Глаза князя блеснули желтым, а лицо вдруг дернулось, будто сквозь породистые черты титулованного господина проступила оскаленная звериная морда.

Впрочем, лишь на мгновение. Если сегодня у стаи и намечалась трапеза – время ее пока еще не настало.

– Как бы то ни было – довольно разговоров, судари. Пойдем, сын. – Долгоруков заложил перчатки за борт пальто и неторопливо двинулся вперед.– Полагаю, нам лучше не задерживаться.

Когда я откинул полу шинели и полез за кобурой, волколаки за спиной князя заворчали в один голос и дернулись, наклоняясь вперед, однако с места все же не сдвинулись. То ли из опаски, то ли оттого, что вожак приказал вести себя прилично.

Во всяком случае – до того, как запахнет порохом.

– Еще шаг, ваше сиятельство, – Я щелкнул курком, поднимая «кольт», – и я выстрелю.

– Бога ради, давайте обойдемся без шума. – Долгоруков поморщился и посмотрел на меня, как смотрят на муху, севшую на рукав. – Думаете, меня остановит эта игрушка?

– Откуда мне знать? Но это же не повод не попробовать, ведь так? – Я пожал плечами. – Я все же полагаю – дырка во лбу доставит вам некоторые неудобства.

Справа шевельнулся Тойво. Убрал картуз за пазуху, засучил рукава и шагнул вперед – как всегда молча. Полоцкий чуть помедлил, будто считая в уме что-то, но тоже встал рядом. Без оружия, без трости, без одежды даже – и все же ничуть не менее убедительный.

– Не стоит, ваше сиятельство. – Он покачал головой. – Мои люди уже все знают. И будут здесь с минуты на минуту.

– Может, и так. – Долгоруков без спешки оглядел нашу троицу. – Но я все же готов рискнуть. Причина, сами понимаете, стоящая.

С места он, впрочем, пока не сдвинулся. То ли надеялся еще решить дело словами, то ли не хотел, чтобы я попортил ему шинель. Да и остальные – те, что за воротами – определенно еще не успели забыть, чего стоит в умелых руках шестизарядный револьвер, заряженный серебром.

Тишина. Такая, что даже воздух звенел, как перетянутая струна на гитаре. И в этой тишине вдруг заговорил тот, кого я и вовсе не ожидал услышать.

Да и остальные, пожалуй, тоже – не ожидали.

– Довольно. Слышите – довольно! Полагаю, мне самому следует решить, как поступить.

Виктор шагнул вперед. Хмурый, бледный, тяжело припадая на раненый бок, будто вот-вот упадет – и все-таки удержался. Голованова дернулась за ним, попыталась схватить за рукав – и он осторожно, но твердо убрал ее руку, даже не оглянувшись.

– Если уж на то пошло – я выбираю суд. – Голос звучал устало, но ровно, и нисколько не дрожал. – И готов ответить за то, что сделал. – Виктор взглянул на нас с Полоцким и усмехнулся. – Только потрудитесь рассказать, милостивые судари. Я ничего не помню.

– Нет! – Голованова рванулась вперед. – Молчи! Не слушайте его – бедный мальчик не в себе!

– Хватит, маменька. – Виктор обернулся, и его голос стал мягче – на одно только слово. – Вы уже достаточно меня прятали. Тюрьма, каторга… Даже виселица, пожалуй, будет лучше, чем жить… вот этим.

Виктор поднял руки. Те самые пальцы, что несколько дней назад превратились в когти и едва не выпустили мне кишки на Сенатской площади у памятника императору. Я взглянул на него, потом на Долгорукова – и снова увидел одно лицо.

Копия. Точная, до скул, до линии челюсти. Только князь был зверем, а его сын, даже попробовав крови и отправив на тот свет четверых, все же сумел каким-то чудом остаться человеком. Тем самым, что вырос из мальчишки, который годами до дыр зачитывал романы Жюля Верна.

И чему-то книжки про отважных капитанов его все-таки научили.

– Мать права – ты и верно не в себе, – поморщился Долгоруков. – Впрочем, неважно. Собирайся и пойдем. Нечего тут стоять.

И Виктор пошел. Только не к отцу, а ко мне. Прохромал несколько шагов, пошатнулся, задев плечом, и встал рядом.

– Вы уж извините, ваше благородие, – сказал он тихо. – Но если начнется драка, толку от меня будет немного.

Я кивнул. И оглянулся на Полоцкого. Тот в нашу сторону даже не посмотрел – только и где-то в глубине глаз под усталостью мелькнуло что-то похожее на веселье. Старый вояка за свои годы наверняка повидал кое-что пострашнее пары десятков зубастых душегубов.

И, кажется, уже успел соскучиться по хорошей драке.

– Вы проиграли, князь, – сказал я. – Признайте это наконец. Сами же поставили себя вне закона. Убили людей. Потеряли сына. Неужели вам обязательно нужно терять вообще все? – Я чуть опустил «кольт». – Сдавайтесь – и у вас, пожалуй, еще будет надежда на снисхождение государя.

И в первый раз Долгоруков ответил не сразу. Стая за его спиной притихла, но я видел взгляды. И теперь они были устремлены не на князя, а на Виктора. Наследника, ради которого они нарушили все мыслимые правила, бежали через полгорода в зверином облике, лезли под пули.

И этот наследник только что встал рядом с чужим сыскарем.

– Что ж… как пожелаете, судари, – медленно проговорил Долгоруков. И уже во весь голос рявкнул, повторяя: – Как пожелаете!

Весь господский лоск слетел с него в одно мгновение. Глаза вспыхнули желтым, пальто затрещало по швам – зверь рвался наружу, и на этот раз никто его уже не держал. За спиной князя несколько волколаков тоже подался вперед – но те, что стояли на улице, остались стоять.

– Я заберу мальчишку. А вас никто не найдет! – Голос был не человеческий – глотка уже менялась, превращаясь в пасть. – Даже костей не останется. И никто не узнает.

– Ошибаетесь, ваше сиятельство.

Не знаю как меня вообще услышали сквозь рычание стаи – говорил я не так уж громко. Но, видимо, убедительно. Долгоруков замер. Волколаки, уже готовые отрастить зубы с когтями, застыли сгорбленными фигурами. Даже Полоцкий, кажется, удивился – хотя до этого на его лице читалось разве что желание оторвать кому-нибудь хвост.

– Может, вам и хватит сил нас убить – это не так уж сложно. – Я опустил «кольт». Медленно, чтобы каждый в стае успел увидеть. И поверил, что силой здесь ничего не решишь. – Но уже вечером об этом станет известно всему городу. Конторе, двум другим волчьим родам, чертям на Апрашке, домовым – всем. И вампирам. Им, разумеется, в первую очередь.