Текст книги "Волчий клан 3 (СИ)"

Автор книги: Валерий Муллагалеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 28
Подземная Атлантида

– Атрагосия, – прошептал Терехов, вглядываясь в уходящий вниз коридор, после чего повернулся к нам. – Господин Лютиков, на этом задача Корпуса выполнена. Мы доставили вас к месту.

– И вы не пойдете внутрь, Игнат Тихонович? – поднял бровь я.

Терехов шумно выдохнул в прокуренный пучок усов.

– Корпус занимается историей и археологией, мы не авантюристы, мы не ввязываемся в приключения, мы не… – он осекся и яростно махнул рукой. – Будь я проклят, если не пойду в руины Атрагосии!

– Я почему-то так и думал.

Верблюдов оставили наверху под присмотром последнего носильщика. На нем было поддержание лагеря до нашего возвращения. Носильщик радовался, что ему не придется лезть под землю в опасные руины, но вместе с тем бросал тоскливые взгляды на Владу, которая для спуска под землю снова надела свои эффектные кожаные леггинсы.

Все остальные, включая Челищева, чья голова лежала у меня в рюкзаке вместе с оружием, стали спускаться. Третьяк взвалил на спину поклажи не меньше, чем верблюд.

Стены коридора были гладкие, будто оплавленные, местами блестели как слюда. Пол ровный, без ступеней – просто наклонная плоскость. Я вел ладонью по стене и чувствовал под пальцами застывшие волны камня, холодные и чуть влажные.

Мы шли полчаса.

Снизу поднимался ровный сухой холод, словно мы вступили в обитель пустынной ночи, которая таится здесь во время дня. Воздух сгустился, но дышалось на удивление легко – не чувствовалось тесноты.

Причина этого выяснилась через сотню шагов.

Я шел впереди, коридор кончился, и открылась каменная площадка. Мне пришлось резко затормозить, отчего Игорь уперся мне в спину.

– Ты чего… – начал он и замолчал.

Мы стояли на краю.

Впереди внизу раскинулась пустота. Свет наших керосиновых светильников растворялся в необъятной темноте, не доставая ни до стен, ни до дна. Только чувствовалось – по эху, по движению воздуха, по тому, как отзывался каждый шорох, – что пространство перед нами больше любого зала, любого собора, любого места, где я бывал.

А потом глаза привыкли, и я начал различать далекие пятна света.

Их было немного. Слабые, редкие, разбросанные по всей толще тьмы на разных уровнях – голубоватые, сиреневые, зеленоватые. Огоньки тлели ровно, как подернутые пеплом угольки, оставшиеся от костра.

И в их скудном свете проступил город.

Он спускался вниз ярусами, как амфитеатр. Оказывается, Атрагосия и до своего погружения под землю была тесно связана с земной стихией. Дома были не построены – они были вырезаны прямо в породе, в стенах исполинской каверны: ряды окон, арки, лоджии, балконы, лестницы, вьющиеся по отвесной стене. Между ярусами тянулись мосты – каменные, тонкие, некоторые целые, некоторые обрушенные, свисающие обломками.

Внизу, на дне чаши, угадывались улицы, площади, треснутые как скорлупки купола каких-то зданий покрупнее. И сады. Черные окаменевшие деревья стояли ровными рядами, вскинув ветки, будто их застали врасплох.

Такую панораму обычно можно увидеть, когда смотришь на город с крыши высотки. Это были не какие-то занесенные песком руины, а настоящая подземная Атлантида, которая погрузилась под землю, но, очевидно, какое-то время продолжала жить и после катаклизма.

Часть города была разрушена. Целые куски ярусов обвалились, завалив нижние уровни глыбами; в стенах зияли провалы, откуда торчали переломанные балки перекрытий. Но другая часть стояла нетронутой, как будто жильцы поголовно ушли на какой-то праздник.

А вот и башни, чьи шпили мы видели на поверхности: они тянулись вверх тонкими цилиндрами. За столетия они покрылись известью и превратились в неровные колонны, как будто поддерживающие свод. Меня коснулись смутные сомнения – а не являются ли эти башни каким-то магическим инструментом, который и создал под землей такую колоссальную пещеру?

Вместо ветра я ощущал медленное колыхание огромных воздушных масс, плавающих вверх-вниз. Нос уловил запах стоячей воды, горячего камня, чего-то живого…

Никто не сказал ни слова, наверное, с минуту.

Зашуршал карандаш – Терехов быстрыми штрихами делал зарисовку панорамы города в полевом журнале. Глаза его стали такими огромными, что заполнили линзы очков от края до края.

– Красотища, – прошептал наконец Игорь.

Батыр прошептал что-то на своем языке и с тревогой посмотрел на Рюмина, который подошел к краю площадки.

– Тут ступени. Много. Корявые. Во все стороны, – сообщил Рюмин.

– Как твои мысли! – беззаботно рассмеялась Влада.

Она подошла к самому краю площадки, распустила эфирные крылья и повисла над бездной, покачиваясь. Золотистые косы свесились вниз, глаза блестели, и вся она была живая, легкая, довольная.

– Тут потрясающие потоки, – сказала она. – Воздух ходит кругами, снизу вверх. Чувствуете? Тут можно летать неделю как перышко на ветру и не устать.

– Влада, отойди от края, – напрягся Игорь.

– Я маг Воздуха. Это для вас край, не для меня.

Но она все-таки убрала крылья и подошла к нему. Взяла под руку и заглянула в глаза. Игорь заулыбался как зеленый курсант, получивший согласие на танец от королевы бала.

Я хмыкнул и отвернулся.

Что-то на Владу нашло в последнее время. То строит из себя мученицу: жара-с, дикари-с, мигрень-с, «спасибо вам, барон, за путешествие-с», то как бабочка крылышками «бяк-бяк-бяк-бяк». Тут вдруг ожила. Ни вздохов, ни подколов, ни закатывания глаз. Смеется, шутит, порхает. Неужто Игорь так повлиял? Или особые флюиды древнего города?

Спускались по стене – по вырезанной в породе лестнице без перил, узкой, местами обвалившейся.

Третьяк шел первым и, оказалось, был незаменим: там, где ступеней не хватало, он просто становился на четвереньки и подставлял глиняную спину. Терехов, ступавший по нему, извинялся каждый раз.

– Ерунда, – утешал его голем. – Я крепкий. Я надежный.

К нижнему ярусу спустились часа за полтора – потные, грязные, воодушевленные ровной поверхностью под ногами.

Влада грациозно опустилась на эфирных крыльях, отставила ногу в высоком сапоге. Раздались редкие хлопки аплодисментов – это был Рюмин.

– Браво, Громова, браво! Подумать только – маг Воздуха и умеет летать аки лебедь, – сказал он, тяжело прислонившись к каменистой стене, его бледное вытянутое лицо блестело от пота.

– Не порти воздух своим ртом, – отозвалась она и поправила треуголку.

– Корнилий, – сказал я. – Единственное, о чем настоятельно попрошу, – не шуми. Мы тут не одни. Я чувствую живое присутствие…

Мы вышли на улицу. Настоящую улицу мертвого города: мостовая из плотно пригнанных плит, вдоль нее – дома с темными проемами окон, где-то выцветшая вывеска, где-то ступени крыльца, стертые посередине тысячами ног.

Двинулись к центру города.

Терехов, растеряв всякий страх, заглядывал в дома, бормоча как пьяный:

– Стол. Господа, там стол и посуда на нем! Как музейная комната, воссоздающая быт прошлых веков! Я нашел детскую игрушку, деревянную, представляете, дерево сохранилось из-за сухости… О Небеса, дайте мне год, дайте мне полгода, чтобы все это собрать и классифицировать…

Рюмин шел вдоль домов и читал вырезанные над дверями значки.

– На минуточку, никаких карубских «каля-баля». Аркадийское письмо, – сказал он. – Вот тут – «Дом Кринона, третий очаг». Тут «мастерская». А вон там «монетный двор».

– Ты все-таки читаешь по-аркадийски, прогульщик? – ухмыльнулся я, прошаривая взглядом темные переулки.

– А ты больше Громову слушай, ага. Я лекции пропускал, потому что опережал программу на два года.

Игорь и Влада шли впереди, о чем-то тихо переговариваясь, и она пару раз хихикнула. Батыр шел последним, его шаг был настолько мягкий, что даже я не слышал его и то и дело поворачивал голову, чтобы удостовериться, что он рядом. Отличный воин. Надеюсь, он не шпионит для Шишигина и не сдаст нас в ответственный момент.

Мы миновали очередной перекресток.

– Стойте, – сказал я тихо, но все остановились.

Я учуял их заранее – тех, кто выдавал себя копошением в дальних закоулках.

Плоть, немытые тела, кожа, пахучий жирный дым от сальных светильников.

Медленно, стараясь не шуметь, я потянул воздух в себя, разбирая слои. Оно шло не из одной точки – со всех сторон понемногу. Впереди, справа, сзади.

Я перестал нюхать и начал слушать.

Тишина мертвого города была ватной от мягкой пыли, без эха. И в этой ватной тишине я различил легкий скрип песка. Осторожный шажок. Где-то в темном проеме второго этажа соседнего дома. Потом другой – слева, за грудой обвалившейся кладки. Потом чье-то хриплое дыхание, придушенное ладонью.

Их было много, и они молчали.

– Батыр, – позвал я негромко, не оборачиваясь. – Я внезапно заинтересовался местным фольклором. Кто у вас живет под землей?

Батыр прищурился в ответ на мой взгляд и медленно кивнул. В руке его появился тяжелый ятаган, похожий на топор.

– Видать, кырчи, Георгий-бек, – сказал он. – Нехорошо.

– Кто такие?

– Кырчи. Мелкие. По одному – ничто, пнешь и разбежится. Вместе – беда. Живут в старых шахтах, из сухих колодцев по ночам выползают…

– Позвольте! – встрепенулся Терехов и тут же приглушил голос до шепота. – Кырчи? Вы имеете в виду кырчаков? Так они у нас в номенклатуре Корпуса значатся, я читал сводки по южным подземельям! Считались вымыслом местных варваров, между прочим, как и ваш песчаный пес!

– Игнат Тихонович, – сказал я. – Ваша номенклатура на вас смотрит из вон того окна.

Терехов посмотрел в окно и попятился.

Отряд сомкнулся плотнее, спина к спине. Игорь стал перед Владой, но та отодвинула его плечом – спокойно, деловито, и я увидел, как между ее пальцами закручиваются тонкие воздушные струйки.

В темноте раздались голоса – скрипучие, гортанные, будто их владельцы сорвали голос в крике. Слов я не понимал – язык был чужой, ни на что не похожий.

Я кивнул Батыру. Он пожал плечами.

– Искаженный диалект аркадийского, – сказал вдруг Рюмин.

Влада округлила глаза.

– И чего бормочут? – спросил я.

Рюмин прислушался, нахмурился и выдал:

– Хм, забавно. Как будто городские бродяги выучили аркадийский и пытаются на нем общаться. Говорят что-то вроде: «еще одни приперлись», «зверь клыкастый» – о, это про тебя. Так-так… кажется, они оценили декольте нашей летуньи.

– И чего хотят? – уточнил я.

– Убивать, грабить, воровать, трахать, – ухмыльнулся Рюмин. – Всего по чуть-чуть, как получится.

Ну, это понятно. Важнее всего была фраза «еще одни приперлись». Значит, они застали экспедицию Аскольда.

Я тоже прислушивался к голосам, но только для того, чтобы определить количество. Минимум несколько десятков. Но, судя по тому, что я мельком увидел в темноте, эти существа, кырчи так называемые, были не больше метра ростом.

– Идем к той стене, – сказал я. – Там нас не окружат. Идем спокойно, будто выбирая место для привала.

Мы прошли шагов двести.

Шорох за спиной стал громче. Кырчи больше не прятались – просто шли следом, сохраняя дистанцию.

Мы вышли на городскую площадь с высохшим фонтаном в центре и остановились у широкой стены. Здесь можно было держать оборону и хорошо проглядывались окрестности. Я скомандовал привал.

Рюкзак с оружием и головой Челищева в здоровенном кристалле давил на плечи и сковывал движения, поэтому я его скинул и прислонил к стене. Зря, как оказалось.

Кырчи ударили разом со всех сторон.

Я думал, подобные мелкие твари должны визжать и кривляться. Эти напали молча, сосредоточенно пыхтя.

Из окон, из проемов, из-за фонтана, из старых забитых пылью водостоков – отовсюду брызнули мелкие фигуры. Ростом не выше метра, тощие, сутулые, с длинными мослатыми руками и широкими ладонями, похожими на ковши игрушечных экскаваторов.

Голая серо-бурая кожа, огромные остроконечные уши, покрытые пушком, вытянутые вперед морды с мелкими острыми зубами. Глаза – круглые плошки, отражающие огонь светильников.

Они были одеты во всякую рвань, в дырявые шкуры, в какую-то старую упряжь. У кого-то на шее болтались бусы из монет. В лапах – камни, обломки, костяные ножи, дубины с вбитыми в них звериными клыками. Короче, один в один современные школьники.

На площади мгновенно сделалось тесно.

Ко мне бросились сразу трое. Я рубанул ятаганом наотмашь – раздвоенный клинок рассек первого неожиданно гладко, второго я отправил в полет пинком в грудь. Третий увернулся и пробежал мимо.

Рядом рычал Игорь, работая мечом точно и экономно – так солдат нарезает колбасу в кругу товарищей.

Батыр крутился вместе со своим ятаганом в едином неразрывном движении, словно в танце, не было отдельных замахов и ударов, только смертоносная линия клинка, летящая сквозь тела.

Третьяк игнорировал удары по себе, единственной рукой прицельно бил по головам, точно забивал гвозди молотком.

Терехов шарахался туда-сюда и что-то голосил. Ему чудом удавалось избежать ударов – возможно, кырчи приняли его за своего?

Рюмин широкими шагами отошел куда-то в сторону и беззащитно развел руки в стороны. Я окликнул его, предупреждая, что на него бежит четверо. Рюмин… закурил. Кырчи были уже рядом, кинулись на него – и свалились в подземный колодец у его ног. Рюмин стряхнул им вслед пепел.

А потом ударил ветер.

Влада возвышалась над всей этой свалкой на крыльях и хохотала весело, звонко, откинув голову. Воздух вокруг нее свернулся жгутами, и эти жгуты хлестали по площади, сметая кырчаков десятками. Их подбрасывало, крутило, било о стены. Одного протащило через всю площадь и впечатало в фонтан с мокрым хрустом.

– Ну наконец-то! – крикнула Влада сверху. – Хоть какое-то веселье в этом походе.

Кырчи шарахнулись, отхлынули к краям площади. Теперь они все-таки заголосили, и крики их были не воинственные, а панические.

И тут я боковым зрением поймал движение у стены.

Трое. Они не лезли в драку. Они вообще не смотрели на нас – они деловито волокли по камням мой рюкзак, пятясь к темному провалу в стене.

До меня дошло.

Это было не нападение, а отвлекающий маневр, чтобы украсть что-нибудь ценное.

– Добивайте остальных! – гаркнул я и рванул за ними.

Я думал, догоню их в три прыжка.

Хрен там.

Они нырнули в пробоину вместе с рюкзаком, надеясь скрыться в потемках. Но я видел в темноте не хуже их и прыгнул в проем следом. Это оказалась тесная труба, где пришлось согнуться вдвое. После норы песчаного пса это мне показалось парадным входом! Впереди шуршало и топотало.

Труба вывела в переход, переход – в какую-то галерею, галерея – на лестницу, и понеслось.

Воришки знали здесь каждый камень. Ныряли в щели, где я застревал плечами. Скатывались по кучам щебня.

Зато у меня был нюх.

Временами они отрывались, но за ними словно тянулась красная нить – у них не было шансов скрыться.

Я бежал, спотыкался, разбивал колени, поднимался и снова бежал. Ну почему у меня постоянно пытаются украсть что-нибудь ценное? Поубиваю нахрен!

А потом впереди – там, где мельтешили кырчи, – прогремел голос.

– ПЭДЭРАСТАЙ!

Я замер, замерли и кырчи, волочащие мой рюкзак. Голос как раз исходил из рюкзака:

– Сколокон хой рэонтэс эн тойс остэойс тон бэльтионон хюмон. Фэрэйс кэфалэн хэтис эйдэ та басилэйа ту Хаус. Тхэс аутэн кэй хэрпэ апопсэос, э пиомай та ономата хюмон, кэй лэсэстхэ пос экалэйстхэ хюпо тон мэтэрон хюмон. Порной!

Перевод я узнал позже, в одной из бесед с Челищевым:

«Пидоры! Черви, которые роются в костях, лучше, чем вы. Вы несете голову, которая видела Дворец Хаоса. Положите ее и ползите прочь, или я выпью ваши имена и вы забудете, как вас звали матери. Блядуны!»

Рюкзак глухо упал на землю, кырчи брызнули в разные стороны, словно тараканы от прожектора. Бежали без оглядки.

Я выдохнул и не торопясь подошел. Поднял рюкзак и заглянул внутрь.

– Впечатляет, – сказал я. – Это было заклинание?

– Да, – усмехнулся Челищев в глубине рюкзака.

Тут я сообразил, куда меня занесло.

Погоня вынесла меня в другой квартал города.

Я стоял на каменной галерее, идущей вдоль стены огромной каверны, – и я снова оказался перед пропастью, уходящей вниз, еще глубже того уровня, на который спустилась наша экспедиция несколько часов назад.

Город оказался больше, чем мы видели вначале. Видать, у него всегда были подземные кварталы…

Фосфоресцирующие деревья и кристаллы задавали во мраке очертания. Ярусы уходили вниз, теряясь в темноте, – шесть, восемь, десять уровней, а может, и больше. Четверть города была погребена под рухнувшей породой, и там, где раньше шли улицы, теперь громоздились каменные завалы величиной с холм.

Далеко внизу, у самого дна каверны, свет был особый. Теплый, желтый. Несколько огоньков, и один из них двигался.

Я поспешно развязал рюкзак, рывком распахнул.

– Соскучился? – сказал Челищев, но я его проигнорировал.

Оружие было в разобранном виде, а среди него и винтовка Слейтера. Я нашел прицел от нее – годная заморская оптика, медная трубка с линзами и регулировочными кольцами.

Я приложил прицел к глазу, поймал резкость, нашел дрожащее пятно света.

Там была арка какого-то большого здания, освещенная магическими лампами – ровный, немигающий свет. Напротив арки на каменной стене трепыхались приглушенные огненные отсветы…

Я разглядел ступени, заваленные ящиками и мешками – обжитое место, склад, лагерь.

Наконец в поле зрения попали двое.

Мужчина и девушка.

Он шел впереди, неся фонарь, – высокий, темноволосый, в графитово-серой мантии поверх походной одежды. Молодой и широкоплечий. Он шел спокойно, не оглядываясь, походкой человека, который у себя дома и никого не боится.

Девушка шла следом – симпатичная, смуглая, полуголая, в накинутом на плечи покрывале. Несла в руках кувшин.

Я держал прицел, пока они не скрылись под аркой и свет не потускнел.

Аскольд Владигорович Каменский, единственный сын и наследник графа Каменского, пропавший без вести сколько-то месяцев назад. Выглядел он вполне живым.

Я опустил прицел и долго стоял, глядя вниз, запоминая место, где увидел людей.

Между мной и этим пятном лежало множество ярусов мертвого города, обвалы, провалы и хрен знает сколько кырчей и других тварей.

Но это уже мелочи.

Глава 29
Странное предательство

Подержав в руках прицел от винтовки Слейтера, я не удержался и полез вглубь рюкзака.

Руки сами вытащили запчасти, завернутые в промасленную бумагу. В медитативном трансе я принялся за сборку.

Очнулся только когда собрал несколько стволов. Впечатляющие монстры! В животе разлилось обнадеживающее тепло – чуйка была довольна. Как выяснилось в скором времени, она в очередной раз оказала мне неоценимую услугу…

Своих я нашел через полчаса.

Это было легко. Голос Терехова разносился по заброшенным улицам так, что слышно было за квартал. Ученый муж, только что переживший бой, пребывал в состоянии восторженной истерики.

– Щуры! – доносилось издалека. – Господа, да эти кырчаки – это же наши щуры!

Я вышел на площадь.

Побоище давно закончилось. Кырчи отхлынули в далекую темноту закоулков и оставили на площади пару десятков тел, что лежали словно мусор после морского отлива. Третьяк методично собирал тела в кучу: никто его об этом не просил, просто, видимо, глиняная душа не терпела беспорядка.

Наши все были целы, отделавшись ушибами и царапинами, лишь Игорь схлопотал ранение на запястье.

– Ну-ка, что там у тебя, показывай, – сказал я, сбросив рюкзак.

– Еще один, – вздохнул Игорь. – Только я убедил Владу, что это всего лишь царапина, как ты теперь…

– Дай гляну.

– Да отстань ты! Зубы у них мелкие, как у кошки. Ерунда!

– Игорь, блядь. Я волколаком стал после вот такого случайного укуса. А тебя ждет судьба похуже – ты превратишься в ушастого карлика!

Он с ворчанием сунул мне руку. Рана была действительно невелика, но рваная. Я забрал у Рюмина бутылку с водкой и хорошенько промыл укус. Сначала мне даже показалось, что в бутылке обычная вода – потому что Игорь при этой нехитрой процедуре сохранял суровое молчание.

Я тщательно перевязал ему руку походными бинтами, а потом грубо оттолкнул.

– Свободен, рубака!

Терехов сидел на краю пересохшего фонтана и трясущейся рукой зарисовывал одного из мертвых кырчей в полевой журнал.

– Ваше благородие, вы понимаете, что это? – поднял он взгляд. – Меня осенило. Их кырчи – это же наши щуры!

Я посмотрел на мертвую крысино-человеческую морду с ушами как у летучей мыши.

– Кто-кто?

– Щуры! Наши, державные. В старых копях и глубоких оврагах их издревле видали, в поверьях они, в сказках, горняки детей ими пугают. Я думал, кырчаки – отдельный народец, местный эндемик, а это одно и то же, та же морфология тела! – Он плюнул на пальцы и перелистнул страницу журнала. – Значит, они и там, и тут. Климат разный, а под землей всё едино. Огромный ареал, господа, растянулся на всю Державу.

– С ума сойти, – сказал я. – Что с добычей?

Сокровищ у этих оборванцев ожидаемо не нашлось, но была хорошая новость.

Батыр с Игорем разворошили гнездо, из которого выбежали кырчи, – один из домов, набитый всяким хламом. В хламе обнаружились припасы и бочки с водой.

Вода была чистая, холодная, набранная из какого-то подземного источника, который местная живность знала, а мы нет. Мой нюх подсказал, что вода пригодна для питья.

И еда: сушеные грибы, вяленое мясо непонятного происхождения (Батыр понюхал и сказал: «Хорошая ящерица»), какие-то пряные корни, даже мешок зерна – не иначе как спертый у предыдущей экспедиции.

– Вопрос с провиантом закрыт, – подытожил я. – Считайте, что это было не нападение, а курьерская доставка.

– Я погляжу, ты вернул свои пожитки, – кивнул Игорь на рюкзак.

– И не только. Я видел Аскольда.

– Живого? – ахнул Терехов.

– Очень живого. Но далеко. Нас ждет долгий путь на нижние ярусы. Сделаем это без спешки – надо разведать тут обстановку, чтобы не случилось сюрпризов.

Следующие два дня выдались муторными.

Мы искали приличный спуск, где пройдем все вместе и не уткнемся в тупик или обрыв.

Казалось бы – город идет ярусами вниз, спускайся себе. Ага, щас.

Лестницы обрывались в сквозящую холодом пустоту. Улицы упирались в завалы высотой с дом. Мосты между ярусами были обрушены – все, какие мы находили. Один раз мы полдня шли по галерее, которая, судя по всему, вела прямиком вниз, и уперлись в трещину шириной в пятнадцать шагов.

Влада перелетела, посмотрела, вернулась и сказала, что дальше завал. Все равно отпускать ее одну вперед я не собирался.

Терехов чертил схематические карты. Батыр ощупывал камень, определяя, где порода надежная, а где вот-вот сядет.

Провели две ночевки, выставляя усиленный караул вдобавок к неусыпному Третьяку. Голем, конечно, хорош, но когда имеешь дело с разумными врагами, то лучше перестраховаться.

Вот что странно. Всю дорогу от самых Красных Родников Влада изображала что-то среднее между мученицей и налоговым инспектором, а тут – с той минуты, как мы спустились под землю, – расцвела. Летала над провалами, смеялась, подкалывала Рюмина, интересовалась у Терехова древностями. И даже грибы кырчей ела без гримасы.

В один из вечеров, сидя вместе с Игорем у костерка, она положила голову ему на плечо, а он сидел не шевелясь, будто ему на плечо села дивная птица и он боится ее спугнуть.

Рюмин смотрел на них и молчал, попыхивая сигаретой.

– Что? – спросил я его.

– Ничего. Думаю: как хорошо, что я никогда никого не любил.

– Чего ж хорошего?

– Это ограничивает и привязывает к миру, – ответил он.

* * *

Путь нашел Батыр.

К исходу второго дня он вывел нас к месту, где обвалившийся ярус образовал каменную осыпь – крутую, ползущую вниз наискось, но проходимую. Здесь можно было спуститься сразу на три уровня.

– Утром, – решил я. – Сегодня все устали, а участок опасный.

Дом для ночевки мы выбрали у самого края осыпи – каменную коробку в два этажа, вырубленную прямо в породе. Внутри было пусто и сухо, вход узкий, одна дверь, три оконных проема без ставен. Место мне понравилось. С одной стороны стена, с другой – пропасть. Домишко крепкий как бункер.

После ужина Терехов уснул сразу, подложив под голову пузатую сумку с журналами и находками. Рюмин курил, усевшись в оконном проеме. Игорь что-то шептал на ухо Владе. Третьяк прислонился к стене дома и словно слился с ней. Раздавались мерные щелчки от четок Батыра.

Идиллия.

Именно на таком ровном фоне легче заметить неладное. Сначала смутное ощущение, которое не укладывается ни в какой из органов чувств, затем звук, потом случайный отсвет факела.

Я поднялся на ноги и увидел Батыра, который тоже что-то заметил. Он прижал ухо к каменному полу подземелья.

– Много ног, – сказал он. – Приближаются.

– Кырчаки? – подошел Игорь.

– Нет, – сказал я.

Кырчи бегают босиком. Легко шаркают по камню голыми лапами, почти беззвучно – я слышал, как они удирали от меня в галереях. А эти шли тяжело, стуча набойками сапогов.

Возникло движение воздуха, и до меня докатился запах. Конский пот, перебиваемый потом мужицким, овчина, бараний жир, сладкий базарно-восточный парфюм. И кислая вонь перегара с жареным луком.

– Подъем, – сказал я. – Встречаем гостей. Подготовьте оружие…

Сам я тоже подготовился. Сел на крыльце у затухшего костра, накинув на плечи бесформенный походный плащ.

Теперь уже все услышали шум. Вместе с ним замелькали факелы.

Факелы, факелы, факелы – десятки огней в темноте, и в их свете – рожи, бороды, кивера, тюрбаны, ощеренные зубы. Стучали сапоги, звенело железо, пришедшие подбадривали себя гиканьем и обрывистым хохотом.

Я насчитал десятка три, потом сбился, потому что они лезли и лезли. Вся ватага Шишигина – пресловутые «сорок сабель» пограничного атамана.

И сабли действительно были у каждого. И луки.

Вот луки мне не понравились больше всего. Я разглядел их сразу, еще до того как посчитал людей: короткие кривые луки за спинами, колчаны у бедра. Часть стрелков рассыпались полукругом и встали грамотно – так, чтобы бить с трех сторон. Скрипнули луки с наложенными стрелами.

Мы собрались у фасада домика. Шестеро.

Толпа расступилась. И вышел Шишигин.

За те недели, что мы не виделись, он не переменился: мясистая туша, лысина, лоснящаяся в свете факелов, косички с золотым бисером в бороде, серебряная серьга, оттягивающая ухо.

Новая деталь – тонкая серебристая кольчуга висела на нем до самых колен, словно платье. Я ухмыльнулся. Боится, что я шагну в пустоту и пырну его ножом. К слову, я оставил волчий след у входа в подземелье, но сейчас это не поможет.

В руке Шишигин держал здоровенную саблю с богато украшенной рукоятью.

Здесь его взгляд был другим.

На заставе он смотрел оценивающе, по-купечески. А сейчас в маленьких глазках стояло нечто другое. Так смотрят, когда цена уплачена и пришло время забирать товар.

– Господин баро-о-он, – проговорил он густо, с наслаждением выговаривая каждое слово. – А я-то думал, увидимся ли еще?

– Соскучился?

– Удивился! Что ты еще жив. Я уж побоялся, что тебя тварь какая-нибудь сожрала или в пустошах ты сгинул. Расстроился бы я. Шибко уж мне самому хочется тебя прихлопнуть!

Ватага загоготала.

Я осмотрелся.

Игорь стоял справа, обнажив меч, лицо каменное. Рюмин так и сидел в окне с сигаретой в зубах, засунув руки в карманы, и разглядывал разбойников с брезгливым любопытством.

Терехов вдруг шагнул вперед, в руке его появилась бумага с печатями.

– Господин Шишигин, но это незаконно!

Шишигин его проигнорировал, за него ответили несколько мужиков из ватаги – глумливым хохотом.

Влада стояла у стены. Прямая, бледная, с поджатыми губами.

Отдельный интерес представлял Батыр. Его лицо было непроницаемо.

Шишигин проследил мой взгляд и усмехнулся в бороду. Так усмехается хозяин, чья собака забежала в чужой двор: погуляет и вернется, куда денется. Он был уверен в своем человеке настолько, что даже глаз на нем не задержал.

– Слово ты мне давал, атаман, – напомнил я.

– Давал! – с готовностью согласился Шишигин. – И ты мне свое волчье слово дал, я помню, я такое не забываю. – Он поднял мясистый палец. – Только вот беда, барон: слово-то волчье, а ты – не волк.

Он выдержал паузу, наслаждаясь.

– Приехал ко мне человечек. На верблюде, ночью, загнанный весь. И такого понарассказывал! – Шишигин причмокнул. – Про сокровища из норы песчаного пса, например. Про золотишко, от которого горбы у скотины гнутся. И что вам этого мало, потому что здесь будет еще больше!

Он сделал шаг вперед.

– А главное-то, главное! Человечек мне и говорит: а барон-то ваш не волколак. Нету в нем никакого зверя. Не оборачивается он, даже в полную луну не может.

Я молчал.

– И вот стою я, слушаю, – продолжал Шишигин, – и вспоминаю, как этот самый барон у меня во дворе, при всех моих людях, фокус показал. Как я, старый дурак, чуть в штаны не наложил. Как я перед своими лицо потерял и добро задаром отдал. – Голос его стал низким и ровным. – А оно вон как, оказывается. Балаган это был. Ярмарочный балаган.

– Наш носильщик? – уточнил я.

Шишигин ощерился.

– Он самый. Хороший парень оказался, смышленый, я уж в долгу не остался. Добрые дела надобно поощрять.

Отпираться не имело смысла. Я решил выжать из словоохотливого атамана максимум.

– Ты видел, что я умею.

– Фокусы!

– Но скажи мне, о амбициозный атаман, куда ты со своей шоблой лезешь на двух магов?

Шишигин погрозил мне пальцем.

– Блефуешь, собака… Тарид не колдует, а барышня ваша… а-а-а, ты же не знаешь! – он расхохотался. – Это же ее сиятельство носильщика вашего и прислала!

Все повернулись к Владе. Игорь сделал к ней шаг и замер, словно парализованный.

Лицо Влады исказилось в возмущении.

– Что за бред, – фыркнула она. – Ты лжешь, грязная скотина.

Шишигин выглядел обиженным и тут же оставил официальное обращение.

– Э, зачем такое говоришь, женщина? Неприятные слова, плохие. Ты же сама записку написала, с печатью родовой. Орел и молния. Громовы. Э?

– Я. Ничего. Не. Писала, – сказала она с неприкрытой угрозой.

Ее волосы затрепетали от невидимого ветра. Воздух сгустился, как облака превращаются в тучи.

Голос у нее был твердый. И я, находясь в нескольких шагах, чуял: не врет. От вранья идет свой запашок – кисловатый, суетливый, я его даже в прошлой жизни различал. Но хотя Влада и говорила с уверенностью, в ее словах был страх. Не перед нами. Не перед Шишигиным.

Шишигин нервно заозирался. Судя по всему, он рассчитывал, что Влада если и не будет союзником в бою, то не выступит против.

– Госпожа Громова! – с привычной интонацией торгаша воскликнул он, выставив перед собой ладонь, – Секундочку…

Он полез в карман, вытащил оттуда клочок бумаги, не обращая внимания на вылетевшие на землю монеты.

– Вот, взгляните, будьте добры! – проблеял он, протягивая вперед записку.

Я, кажется, понял, что происходит.

– Влада, не смотри… – успел сказать я, но она уже взмахнула рукой, и записка порхнула к ней в ладонь.

Она вчиталась в текст, уставилась на печать, глаза ее расширились.

– Влада?.. – позвал Игорь.

– Я не посылала, – повторила она звенящим голосом, и повернулась к нам, к Игорю. – Я не… я даже не знаю, о чем он…