Текст книги "Волчий клан 3 (СИ)"

Автор книги: Валерий Муллагалеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 19
Гостеприимство

Внутри бывшей таможни было сумрачно и прохладно, как в погребе. После слепящего двора я на секунду ослеп, так что нос сработал раньше глаз.

Пахло пылью, потным войлоком, бараньим жиром и приторно-сладким дымом. Атаман жёг в этой дыре благовония – то ли шику ради, то ли от мух.

Еще одно наблюдение шло не от глаз и не от обоняния, а воспринималось интуитивно: веяло ленивой сытостью, какая присуща человеку, у которого всё давно схвачено, и ему остается только жиреть и наглеть. Так пахнет кот, обосновавшийся на складе вискаса, так пахнут некоторые чиновники…

Но не стоит забывать, что даже самый сытый кот – хищник, а зажиревшие чинуши, которых я знавал, шли к власти не только по головам, но и по трупам.

Ядро на все эти ароматы не отозвалось. Спало, свернувшись в глубине груди. Я даже привычно ткнул его мыслью – подъем, работа! В ответ тишина. Ну и ладно.

Глаза привыкли к полумраку.

В груде разноцветных подушек на полу, устланном мягким ковром, развалился человек, ради которого мы сюда и притащились.

Атаман Шишигин оказался грузным и лысым, гладкий смуглый череп поблескивал в свете масляной лампы. Борода заплетена в косички, в которых виднеются капельки золотого бисера. В левом ухе – серебряная серьга размером с дверное кольцо (на ладно, чуть поменьше).

Массивный, однако не рыхлый. Под жиром угадывались очертания мускулов – словно валуны, занесенные песком. Так выглядит борец, который лет двадцать не тренировался, но и не разучился ломать людей пополам.

Под тяжелыми веками скрывались подвижные и цепкие глаза. Прежде чем напустить на себя ленивый и хозяйский вид, Шишигин молниеносно пробежался взглядом по каждому из нас. Оценщик. Прикидывает, кто сколько стоит и что с кого можно взять.

– Барон Лютиков, – проговорил он густым, обволакивающим голосом. – Проходи, дорогой, садись поближе, потолкуем.

Он повёл широкой ладонью над россыпью подушек. Перед ним был низкий столик с пузатым медным чайником, что исходил паром.

Я уселся напротив, по-турецки подогнул ноги.

Игорь садиться не стал, остановился неподалеку от меня, готовый в любую секунду обнажить палаш. Терехов переминался с ноги на ногу, а Влада осталась у стены рядом с дверью – скрестила руки на груди, всем видом показывая, что она тут случайно и брезгует прикасаться даже к воздуху. Охранники атамана косились на нее блестящими глазами, мысли их были явно не о безопасности.

– Чаю? – Шишигин уже наливал в две пиалы, не дожидаясь ответа. – Настоящий, карубский, с щепоткой соли, с жирным молоком. Такое молоко в ваших столицах маслом называют.

– Не откажусь, – сказал я.

Отказываться было нельзя. Говорят, в пустыне, как и в горах, отказ от еды и питья – это оскорбление, а то и прямое объявление войны. А воевать я пока не собирался. Пока – разведать.

Чай оказался жирным, соленым и неожиданно вкусным (если не думать о том, что это вообще-то чай, а не бульон).

– Хорош, – честно сказал я, отпив половину.

Атаман расплылся в желтозубой улыбке.

– Вот! Понимающий человек. – Он швыркнул из пиалы, крякнул. – А эти, – он кивнул в сторону невидимого севера, откуда мы приехали, – эти нос воротят. Дикари, говорят. А сами дикари и есть, чаю испить по-человечески не умеют.

Он поставил пиалу и, будто между делом, придвинул к себе нашу экспедиционную грамоту. Я укоризненно глянул на Терехова, тот с извиняющимся видом пожал плечами.

Шишигин развернул листок, разгладил липкими от цукатов пальцами. Поизучал печать графа Каменского и Императорского Исследовательского Корпуса. И отложил в сторону – отодвинул к своему краю стола, будто грамота стала его собственность.

Мелочь, а показательная.

Я безмятежно отхлебнул чая и снял очки. Уставился на Шишигина спокойным ровным взглядом волчьих глаз.

Пауза затягивалась. Игорь за плечом переступил с ноги на ногу. Шишигин тоже молчал, прихлёбывая чай, всем своим видом показывая, что никуда не спешит и ничего никому не должен.

От него все так же не пахло ни страхом, ни ложью, ни даже напряжением. Обычно человек, задумавший подлость, как бы подкисает изнутри – горчит потом, дышит чаще. Этот был спокоен. Как удав, уже стянувший кольца своего тела вокруг добычи.

И вот это мне не нравилось больше всего. Он не волновался и не блефовал, не пытался запугать.

Черт его знает, сколько бы мы так молчали. Гнетущая пауза грозила затянуться до вечера, а вечера тут наступают резко. Не выдержал Терехов.

Он шумно выдохнул в прокуренные усы и проговорил хриплым голосом:

– Барон Лютиков прибыл за нашим снаряжением. Вы, как бы это сказать, взяли наши вещи под охрану…

– Взял, – кивнул Шишигин, ничуть не смутившись. – Как не взять? Места лихие. Оставь такое добро без пригляда – вмиг растащат. А я приберег. По-соседски.

– По-соседски, – повторил я. – А выкупать это добро мне тоже по-соседски?

Шишигин кисло поморщился, бросил в рот цукатинку.

– Барон. Дорогой. Ты пойми, где ты. – Он ткнул толстым пальцем куда-то за стену, в сторону, где, по моим прикидкам, стоял тот самый столб с надписью «Канецъ». – Здесь кончается твоя Держава. Прямо вон там, у коновязи. За тем столбом эта твоя бумажка, – он кивнул на грамоту, – это растопка для костра. Хорошо горит, я проверял.

Он улыбнулся, снова показав крепкие жёлтые зубы.

– Тут закон один, барон. У кого сила – тот и прав. У кого сорок сабель – тот и граф. А у кого две сабли и одна баба… – он покосился на Владу, – тот гость. И полномочия его ограничиваются моим гостеприимством. Пока я гостеприимен.

Влада у стены не шелохнулась. Теоретически она могла бы разметать всё селение смерчем, но, во-первых, атаман был официальным чиновником, во-вторых, вмешиваться в наши дела она и не собиралась.

– Красиво излагаешь, – сказал я. – Прямо философ.

– Жизнь научила, – скромно потупился атаман. – Так вот. Охрана моя тебе нужна не потому, что я жадный. А потому, что без нее ты сгинешь. Дорога дальняя, места пустые. Всякое бывает. Вон, до тебя тоже шли… умники. С бумагами, с печатями…

Он не договорил, словно отвлекшись на чай.

Я насторожился. Он явно намекал на экспедицию Аскольда.

Я не подал виду. Спрашивать в лоб было нельзя. Спросишь – покажешь, что тебе это важно, а всё, что тебе важно, здесь немедленно дорожает. Я убрал вопрос в дальний карман. Сейчас другая задача.

– И почём нынче гостеприимство? – спросил я.

Шишигин назвал сумму и сказал:

– Это за охрану. За снаряжение отдельно, я написал на бумаге.

То есть за наших же верблюдов и наши же палатки нам предлагали заплатить еще раз, а потом еще и за сам поход под «охраной», словно это была платная экскурсия. Такой суммы у меня не было, но в любом случае такой вариант я не рассматривал.

Не заплатить – значило выйти из этой конторы мимо пресловутых сабель.

Я поставил пустую пиалу на стол.

– Дорого, – сказал я. – Такая услуга не интересует.

– Так ведь я не милостыню прошу, – развел руками Шишигин. – Я службу несу. Границу держу, людей охраняю. – Он подался вперед, сминая подушки. – А еще говорят: с волками жить, по-волчьи выть. А? Для тебя, барон, может, и скидка выйдет. Большая скидка. Такая большая, что тебе еще доплатят! Если сговоримся.

Вот оно. Вот сейчас пойдет настоящее. Чай кончился, кончились и пустые разговоры.

– Слушаю, – сказал я.

Шишигин поерзал, устраиваясь поудобнее. Косички с бисером качнулись.

– Читал я ваши бумаги, да и слухи до меня доходят… – начал он вкрадчиво. – Разные. Будто ты не простой служилый. Будто в тебе зверь сидит. Волк.

Он сделал паузу, следя за моим лицом, но ничего нового в нем не увидел.

– Волколак, – произнес Шишигин, будто пробуя слово на вкус. – И не клейменый, не дрессированный, а сам по себе. Гуляешь, где хочешь. Вот это я понимаю – сила.

– Чего тянешь? – сказал я. – Или выпьем еще по чашке чая?

– Слушай, что скажу, барон. И слушай хорошо, потому что дважды такого не предлагаю.

Шишигин развел руки в стороны. Халат на груди распахнулся, демонстрируя широкую грудную клетку.

– На кой тебе эта экспедиция? Пыль глотать, за чужим графским сынком под землю ползать? Что тебе с того? Медаль? – Он фыркнул. – А тут, – толстый палец постучал по столу, – тут целый край. Считай, ничей. Спорные земли, десяток атаманов грызется друг с другом, да никто верх не возьмет. А знаешь почему? Перевеса в силе нет.

Он посмотрел на меня в упор, и в острых глазах под тяжелыми веками зажегся мечтательный огонек.

– А ты – сила. Оставайся здесь, барон. Плюнь на своих столичных, на бумажки эти. Ты да я – мы это пограничье к рукам приберем за пару месяцев. Земель тут семьдесят горизонтов! тут не бароном, а князем станешь! Тут своя держава будет, волчья. Ты да я – хозяева.

Он откинулся, довольный собой, уверенный, что выложил козырь, от которого не отказываются.

И ведь не врал. Не заманивал в ловушку. Он искренне, всей своей разбойничьей душой считал, что выкатил царское предложение, от которого я не смогу отказаться.

Понятное дело, что думал он только о себе. И предложение его было хуже, чем клеймение. Маги хотят посадить волколаков на цепь и лишить сил, а этот вздумал приручить, подкормить и натравить на своих врагов! Ну не охуел ли⁈

А своя держава у меня будет и без его участия.

– Вижу, тебя заинтересовало мое предложение, хоть и виду не подаешь, – сказал Шишигин, прищурившись. Никакого подвоха не жди, даю слово, что это будет настоящий союз. Репутация на юге дорого стоит. Но и у меня есть условие: покажи.

– Что тебе показать?

– Зверя, – осклабился он. – Обернись чудовищем, барон. Дай глянуть, на что годен мой будущий компаньон. А как гляну – по рукам, и начинаем. Понятное дело, верну снаряжение задаром, еще и припасов подкину, коли захочешь это свое дело закончить.

Он выдержал паузу и добавил – уже без прежнего благодушия:

– А не покажешь… уж не обессудь. Врут про тебя. Тогда ты не зверь, а прощелыга с бумагой. А прощелыг у нас на границе не любят, и живут они не долго. Минут пять.

В комнате стало тихо. Слышно было, как шипит фитиль в масляной лампе и как за стеной кто-то из караульных сплюнул.

Шишигин даже не представлял, в насколько уязвимую точку сейчас попал.

«Показать зверя» я не мог.

Скажи я атаману правду – и я труп. А вместе со мной – все остальные, кроме разве что Влады.

Игорь, стоявший за моими плечами, напрягся. Он единственный из присутствующих знал, что Ядро Ярости уснуло и я не могу превращаться.

Я подкрутил ус, хмыкнул.

– Что молчишь, барон? – спросил Шишигин, нахмурившись. – Аль зверь стесняется?

– Думаю, – честно ответил я. – Не люблю спешить с серьезными делами. А ты предлагаешь дело серьезное, нет?

– Верно, верно, – закивал он. – Подумай. Только недолго. Я человек терпеливый, но к ужину не люблю дела оставлять.

Я поднялся.

– Пойду прогуляюсь.

– Твои друзья останутся у меня… в гостях.

– Они с удовольствием отдохнут и перекусят с дороги, – кивнул я ему в тон.

Шишигин махнул рукой – иди, мол. Но я заметил, как один из караульных у двери, повинуясь небрежному жесту, шевельнулся, готовый идти следом. Далеко не отпустят. Логично.

– Не бойся, не сбегу, – усмехнулся я.

Атаман проводил меня сытым, уверенным взглядом человека, который уже определил варианты развития ситуации и решил, что делать в каждом их них.

Я вышел, прихватив с собой рюкзак, в котором было оружие и голова Челищева.

Глава 20
Фокус-покус

Двор встретил меня сухим жаром несмотря на то, что дело шло к вечеру. Солнце валилось за мазанки, длинные тени легли на утоптанный песок.

У коновязи вперемежку с конями скучали верблюды, лениво пережевывая жвачку. Одногорбые, как на пачке «Кэмел».

Караульные торчали у стен, белки глаз выделялись на смуглых лицах. Тот, что вышел вместе со мной, сохранял дистанцию, но не спускал с меня глаз.

Я отошел к глухой стене амбара, где меня не было видно из здания таможни, встал лицом к глиняной кладке. Караульный деликатно приотстал, отвернулся.

Я скинул с плеча рюкзак, присел рядом.

Первой мыслью было расчехлить оружие. Я набрал у Репея кучу разных игрушек, с которыми могу навести шороху на весь этот аул, да так, что эхо разнесется до столицы. Но переть против всего селения напролом – дурость. Будь я один и в привычной шкуре, то ради Бога. Но сейчас со мной друзья – случайна стрела может оборвать чью-то жизнь.

Я запустил руки внутрь рюкзака.

Пальцы нащупали холодную гладкую поверхность. Кристалл кварцума был прохладным даже в жару, словно не подчинялся физическим законам. Я развернул тряпицу ровно настолько, чтобы наружу глянуло лицо.

Голова графа Челищева воззрилась на меня из недр рюкзака своими застывшими глазами. В глубине зрачков, тлело потустороннее мерцание – признак того, что чернокнижник, точнее то, что от него осталось, бодрствует и слушает.

– Вечер добрый, Калиныч, – буркнул я вполголоса. – Совет нужен.

Раздался глубокий голос с хрипотцой и неизменной желчной ноткой:

– Совет, ну надо же! Я уж думал, ты таскаешь меня с собой как талисман на удачу. Кому кроличья лапка, кому – голова мудрого старца. Но сперва скажи, что мне за это будет, а после излагай свою беду.

– Ты слишком корыстен для философа.

– А ты как думал? Знание бесплатно только у дураков, но дураки и знают соответственно. Ты знаешь, что мне нужно. Книги. Натурфилософия, метафизика.

– Книгами здесь и не пахнет. Могу купить тебе арбуз – возможно, вы подружитесь.

– Очень смешно. Мне скучно, Лютиков. Я голова в мешке. Всё время спать я не хочу, это напоминает мне о смерти.

– Я буду иметь в виду, честно. Как только – так сразу. Но если ты мне сейчас ничего не подскажешь, наше приключение кончится, а тебя занесет песком.

– Ладно, выкладывай. Поразмышляю над твоими бренными проблемами.

Вполголоса, поглядывая на караульного, я обрисовал ситуацию: атаман, шантаж, предложение, зверь напоказ, угроза. О молчащем Ядре я умолчал. Все-таки я не вполне доверял Челищеву и не хотел делиться с ним своим секретом.

– Превращаться я не буду, – сказал я. – Шишигин удостоверится в моей силе и лишь укрепится в своих планах заключить союз.

Челищев выслушал молча. Потом издал звук, который у живого человека сошел бы за хмыканье.

– Ну так согласись на союз, забери имущество, потом обмани и перебей главарей.

– Не в моих правилах, – ответил я. – Ближе к делу.

– К делу так к делу. – Мерцание в зрачках пропало и вспыхнуло снова, словно Челищев на секунду прикрыл глаза и терпеливо перевел дух. – Ты рассуждаешь как дурак. Атаман просит показать зверя, и ты думаешь – показывать или нет.

– А надо как?

– Что хочет этот хрен? Не зверя. Зверь – это форма. Ему нужна сила. Причем такая сила, какую он сможет прибрать к рукам. Приручить. Дай ему зверя – он увидит клыки, испугается на миг, а потом прикинет: клыки – это понятно, клыки – это как большая собака, а собаку можно посадить на цепь.

– Со мной такое не пройдет, – покачал я головой.

– А он думает, что пройдет. Это же дикарь, думай, как он, – с легким презрением проговорил Челищев. – Что есть пограничье? Помойка на краю мира, где каждый второй – убийца, а каждый первый видал чудовищ больше, чем ты за всю жизнь. Зверем ты их не удивишь. Волколак? Подумаешь. У них тут за барханами твари и пострашнее водятся. Змии вымерли еще при жизни их прадедов.

– И что же их проймёт? – спросил я.

– То, чего они объяснить не смогут. Пусть я и не понимаю людей, но знаю, что такое сила и что такое страх. Дикарь боится не силы, Лютиков. Он боится непонятного. Того, что нельзя пощупать, нельзя ударить мечом, нельзя купить. Покажешь слабость – он тебя съест. Покажешь силу – он тебя посадит на цепь или убьет. Покажешь чудо – и дикарь обосрется.

Я медленно выдохнул.

Чудо. То, чего не объяснишь.

А ведь у меня оставалась одна волчья способность. Одна-единственная, не требующая прямого участия Ядра. Навьяр ходил волчьей тропой вообще без Ядра. Да и я сам, уже потеряв Ярость, однажды ею прошел.

Волчья тропа.

Я опустил взгляд на правую руку. На среднем пальце тускло блеснуло кольцо-печатка с волчьим следом.

Шишигин хотел силу, которую можно приручить. Я покажу ему силу, которую нельзя ни понять, ни сдержать, ни предугадать. Такую, от которой не защитят стены. Такую, что достанет тебя где угодно, хоть под одеялом, хоть за защитой сраных сорока сабель.

Пусть подавится своим гостеприимством.

– Спасибо, Калиныч, – сказал я, заворачивая голову обратно в ткань. – Дельно.

– Мне не спасибо, мне книгу. И, Лютиков… – голос напоследок сделался еще желчнее, – постарайся не сдохнуть. Если тебя вздёрнут, меня подберет этот жирный дикарь и будет мной подпирать дверь от сквозняка. Незавидная посмертная карьера.

– Не дождешься, – сказал я и закинул рюкзак на плечо.

Думаю, здесь Челищев покривил своей и без того кривой душой. Если бы он попал в руки атамана, то проник бы в его разум, подчинил себе, основал бы культ и захватил бы юг. Ей-же-ей!

По пути обратно в таможню я споткнулся.

Споткнулся красиво, натурально – зацепился носком за порог, качнулся, взмахнул рукой и оперся ладонью о дверной косяк. Правой ладонью. С кольцом, повернутым внутрь.

Никто не заметил ничего странного, кроме неуклюжего барона, чуть не растянувшегося на ровном месте. А на глиняном косяке, невидимая обычному глазу, осталась метка – волчий след, вплавленный в самую ткань пространства.

Вот и славно.

Я толкнул дверь и вошел обратно в сумрак таможни.

Шишигин сидел на прежнем месте, разве что чайник наполнил. Увидел меня, приподнял бровь.

– Ну как, барон? Подумал?

– Подумал, – сказал я, но садиться не стал, остановился посреди комнаты. – Только вот какое дело, атаман. Зверя я тебе показывать не стану.

Показное радушие сползло с лица Шишигина, как краска под кислотным дождем.

– Вот, значит, как, – протянул он. – Стало быть, врут. Стало быть, никакой ты не…

– Погоди, не части, – перебил я. – Зверя не покажу, потому что зверей ты насмотрелся. Что тебе мое обличье, э? У тебя тут за околицей, поди, твари страшнее гуляют. Оскалю пасть, порычу – эка невидаль. Ты со скуки зевнешь. Да и не цирк я тебе разъездной.

Я сделал шаг вперед.

– Я тебе почище кое-что покажу. То, чего ты сроду не видал и никогда больше не увидишь. Выйдем во двор. Там просторнее.

Атаман прищурился. Он был битый жизнью и подвоха ждал всегда – но любопытство пересилило. Да и отступать перед своими было не с руки: его люди вокруг уже навострило уши.

– Ишь ты, – хмыкнул он, тяжело поднимаясь с подушек. – Загадочный какой. Ну пойдем, пойдем. Погляжу, что ты припас. Только смотри, барон, – голос его потяжелел, – если это фокус балаганный, если ты меня за дурака держишь, то… гостем быть перестанешь.

Я промолчал.

Мы вышли во двор. Подтянулись и мои компаньоны из соседней комнаты.

Солнце почти утонуло, на западе небо напоминало россыпь горячих углей, а на востоке уже наливалось чернильной синью.

Двор тонул в длинных тенях. Караульные, почуяв, что затевается представление, подтянулись ближе – кто от ворот, кто от коновязи. Игорь вышел следом, встал сбоку, напряженный. Влада наблюдала холодно, отстраненно, но глаз не сводила.

Всего во дворе набралось человек пятнадцать-двадцать. Остальные, чуял я, толклись за оградой и в мазанках. Достаточно. Слухи разнесутся.

Я вышел на середину двора, на утоптанный пятачок между таможней и коновязью. Атаман остановился в дверях, привалился к косяку, сложив руки на объемистом животе. Ждал.

– Ну? – поторопил он. – Показывай свое диво.

Я обвел взглядом двор. Прикинул расстояние до косяка, где стояла метка. Там же стоял и Шишигин. Я демонстративно отошел на противоположную сторону двора, остановился в том месте, где проходит линия волчьей тропы.

– Видишь меня, атаман? – крикнул я.

– Вижу, – фыркнул он.

– Вели своим людям подойти ко мне и держать за плечи.

Шишигин, подгоняемый интересом, не стал спорить и отдал приказ. Ко мне подошли двое воинов, стиснули с боков. На меня напахнуло жареным луком и бараньим жиром. Держали крепко.

– Смотри внимательно, атаман, – сказал я негромко, буднично, без всякого пафоса. – А то моргнешь – пропустишь. Дважды показывать не стану.

И шагнул на тропу.

Мир померк, исказился, наполнился потусторонними шорохами.

Для тех, кто столпился во дворе, это выглядело так: барон Лютиков стоял на середине двора под охраной двух солдат – и вдруг его не стало. Он не растаял, не провалился, не окутался дымом. Просто был – и нет. Воздух на том месте, где я стоял, схлопнулся с тихим хлопком, взметнув крохотный вихрик под ногами моих конвоиров.

А для меня всё было иначе. Тонкая изломанная линия протянулась внизу. Я вступил на нее, борясь с головокружением и сделал несколько шагов. Пространство вокруг прошелестело, словно я продирался сквозь висящие в шкафу колючие шубы.

В следующий миг я оказался у дверного косяка. За спиной Шишигина.

Я стоял в двух шагах позади него и наблюдал жирную складку под бритым затылком.

Секунду во дворе висела мертвая тишина. Все пялились на то место, где я только что был и где не было теперь ничего, кроме оседающей пыли.

А потом я положил руку Шишигину на плечо.

И сжал.