Текст книги "Волчий клан 3 (СИ)"

Автор книги: Валерий Муллагалеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Без Ярости он не страшнее любого служилого дворянина. Он был бы уже мертв, знай об этом хоть кто-нибудь. А она – знала. Этим знанием можно о-очень выгодно распорядиться.

Воспоминание напомнило о себе жжением ягодиц. Лютиков тогда отразил ее серп ветра. Об этом стоило подумать… Возможно, все сложнее, чем кажется.

Горячая древняя тьма поднялась из глубин сознания, и Влада едва сдержала крик – так сильно ударила мигрень. «Что же за напасть такая? Давно этого не было», – успела подумать она.

Она не помнила, как вернулась в лагерь, словно из памяти ножом вырезали кусок.

Следующим воспоминанием был провисший потолок ее палатки.

Она лежала на спине и улыбалась – широко, счастливо, во весь рот, как не улыбалась с самого выпуска из университета.

А где-то очень глубоко внутри нее, в том месте, куда она давно запретила себе заглядывать, что-то тоже улыбнулось и зашевелилось. И стало ждать.

* * *

Утром в лагере не досчитались одного носильщика.

Терехов с ужасом воззрился на меня, лицо его побледнело. Должно быть, он решил, что это я в ночь полнолуния обратился в зверя и пожрал бедолагу.

Вскоре обнаружилось, что не хватает и одного верблюда. Терехов задумался: пытливый ученый ум наконец-то превозмог суеверия – не мог же я сожрать и верблюда!

Батыр молча показал на линию следов, уходящих в обратном направлении нашего маршрута. Я и сам чуял дорожку запаха.

Окончательно разобрались, когда я спросил у голема, не видел ли он, что произошло.

– Человек уехал, – ответил тот безразлично. – Уехал налегке и очень торопился.

– Трус! – воскликнул Терехов. – Подлый дезертир!

– Игнат Тихонович, кажется, вы говорили, что экспедиция – это не военный поход, – припомнил ему Игорь, ухмыляясь.

Влада выглядела удивленной. Взгляд ее остановился на нашем последнем носильщике, который обескураженно топтался в сторонке.

– Придется тебе стараться за двоих, – промурлыкала она. – Приготовь мне горячую воду для умывания и поживей!

Носильщик сорвался с места, подняв тучу песка.

Глава 27
Долина башен

До руин Атрагосии остался последний рывок.

Случилось маленькое чудо: Терехов прислушался к Батыру, а Батыр – к Терехову. Вместе они некоторое время сидели за картой, в руках Терехова мелькал циркуль, измеряя маршруты. Батыр то и дело тыкал пальцем в ту или иную точку и комментировал особенности местности.

Я почуял, что они подошли, по запаху табачного дыма – Терехов, следуя ежедневному утреннему ритуалу, коптил свои усы короткой глиняной трубкой.

– Хорошие новости, господин барон, – с довольным видом сказал он. – Мы доберемся на день раньше.

– Отличная работа, ребята, – ответил я. – Погнали!

Раздался звук откупоренной бутылки вина. Мы повернули головы и увидели Рюмина, который приподнял бутылку словно в тосте и пригубил.

– Прям с утра? – сказал я.

– Надо же отпраздновать сие событие, – ухмыльнулся он. – Учись радоваться мелочам, Лютиков.

Батыр, увидев это, поднял указательный палец вверх и изрек:

– Тарид всегда свободен, как перекати-поле. Только так он чувствует шепот мироздания.

Рядом фыркнула Влада.

Мы поспешно сняли лагерь и отправились в путь.

Игорь ехал рядом с Владой, и хотя они не разговаривали и держали некоторую дистанцию, всё было ясно любому, у кого есть глаза.

Никто ничего не сказал насчет них, и это молчание было куда красноречивее любых сплетен.

Магичка-баронесса из столичного рода и капитан, у которого за душой потный мундир, клинок да сгоревшая усадьба. В таких случаях не говорят о сватовстве – в светском обществе говорят «связь» и понижают голос.

Но сейчас все помалкивали, даже Рюмин, который мог брякнуть что угодно (тарид же, что с него взять…). Дело житейское: пустошь, опасности, ночь – романтика, кладущая на светские правила!

Мне бы порадоваться за брата.

Вот только чуйка у меня скребла и скребла как надоедливая мышь под половицей.

* * *

К полудню пейзаж изменился окончательно.

Барханы измельчали и разошлись, из-под песка полезли сланцевые гряды – черные, серые, а порой и зеленоватые, слоистые, растрескавшиеся, торчащие косыми пластами. Идти стало легче: верблюды больше не проваливались, копыта твердо стучали по камню.

Немногочисленная до этой поры зелень теперь и вовсе пропала. Ни травинки, ни колючки – только ноздреватая твердая земля, изъеденная ветром. Я нахмурился, заметив, что местами солнце поблескивает на странных вкраплениях.

– Что за хрень? – остановил я верблюда у одного из таких блестящих сгустков.

– Стекло, ваше благородие, – с готовностью блеснул знанием Терехов. – Если песок нагреть до высокой температуры, то он превращается в стекло. Забавно, да?

– Змии?

Он кивнул.

– Верно мыслите. В былые времена тут была жаркая битва.

Третьяк ехал на своем верблюде и после починки заметно повеселел. Ну, насколько может повеселеть глиняная кукла со сросшимися трещинами и обрубком вместо левой руки. Речь у него стала глаже, паузы короче, и заклинивало его теперь редко.

Я подъехал ближе.

– Третьяк, расскажи мне про Аскольда.

– Что рассказать про господина Аскольда?

– Всё расскажи. Какой он.

Третьяк повернул ко мне гладкую голову. В глазницах замерцали сиреневые огоньки – видимо, у него это означало раздумье.

– Господин умный и сильный, – сказал он наконец. – Господин много учится. Господин говорит с землей, и земля слушает.

– Маг Земли, ясен пень.

– Нет-нет, – сказал Третьяк. – Не так. Господин говорит не с землей. Господин говорит с теми, кто в земле.

Терехов, выбившийся вперед, обернулся так резко, что чуть не выронил подзорную трубу, которой крутил во все стороны, словно впередсмотрящий на корабле.

– С кем – с теми? – спросил я.

– С теми, кто дремлет внизу, – ответил Третьяк ровно и буднично, как о починке телеги. – Господин говорил – они старые. Но помнят. Однажды что-то шевелилось, три ночи шевелилось, люди не спали. Господин спустился в яму и говорил вниз, прямо в камень. Долго. Потом оно замолчало и больше не шевелилось.

Стало тихо, только копыта цокали по сланцу.

Терехов взволнованно засопел в прокуренный пучок усов. Рюмин выпрямился в седле и очень медленно вынул изо рта мундштук.

– Это то, о чем я думаю? – спросил Игорь.

– Если ты думаешь о спящих змиях, то да, – отозвался Рюмин. – Видать остался кто-то живой.

– Это, – хрипло сказал Терехов, – это, господа… позвольте. Но это же нонсенс!

– Змиевластие, – надменно проговорила Влада и замолчала, словно это всё объясняло.

– Родовой дар Каменских! – Терехов замахал руками, чуть не свалившись с верблюда. – Древнее умение, утраченное, как считалось, еще в Героический век! Каменские в старину повелевали змиями, оттого и герб… Но это же легенда! Это в хрониках, в былинах, в детских сказках! Последнее достоверное упоминание – восьмой век, и то с оговорками…

– Что тут удивительного? – пожал узкими плечами Рюмин. – Род живет, а с ним и дар.

Он затянулся сигаретой, выпустил дым и добавил задумчиво:

– Змии вымерли, но кто-то остался. Так и с даром. Если прошлое живет в легендах, значит, оно не умерло. Вот дар и пробудился в графском сынке. Ничто не пропадает навсегда.

Взгляд Влады вдруг остекленел, она побледнела и подала верблюда вперед, словно мы затронули неприятную для нее тему. Игорь проводил ее задумчивым взглядом.

Я ехал молча и складывал в голове.

Граф Владигор Змеевич Каменский, губернатор, маг пятого ранга, человек с каменным лицом и таким же характером. Отправил меня искать пропавшего в экспедиции сына. И заодно – яйца змиев из руин.

Он ведь и не скрывал, что ему нужны яйца. Мы это обсуждали прямо, без экивоков: ему – кладку, мне – сведения о том, где искать Гардарот. Каждый ищет свою силу, обмен честный, никто никого не обманывает. Я тогда даже уважение к нему почувствовал: не юлит, говорит прямо.

Теперь стало очевидным, что искал он не диковинку для родового музея и не научный трофей. Говорил-то он прямо, но не всё.

Долину мы увидели за час до заката, а услышал я ее еще раньше.

Гряда, по которой мы шли, вдруг оборвалась, и земля ушла вниз – широко, плавно. Распростерлась огромной песчаной чашей, в которую можно было бы ссыпать целый уездный город.

Я натянул поводья.

Дно чаши устилал песок – рыжий, гладкий, лежащий ровными застывшими волнами. Закатное солнце светило низко, вдоль, отчего волны эти отбрасывали длинные тени, и вся долина казалась застывшим морем. Море волнуется «три» – морская фигура замри…

А из песка торчали башни.

Это были острые каменные шпили, вылизанные ветром до гладкости кости, стоящие поодиночке и группами, накренившиеся и прямые. Одни едва проглядывали, словно шляпки молодых грибов, другие поднимались на высоту доброго собора. Они усеивали долину от кромки до кромки.

Они торчали из песка, как мачты затонувшего на мелководье флота.

Солнце садилось за ними, и каждый шпиль тянул через всю долину длинную и тонкую иссиня-черную тень. А ветер, гулявший в этой каменной чаше, находил в шпилях какие-то отверстия и гудел в них – ровно, низко, на много голосов, словно хор, поющий вразнобой.

Было красиво и мрачно. Так выглядят обложки альбомов у метал-групп.

Терехов привстал в седле, вглядываясь вперед. Обернулся к нам, и я увидел, как из-под стекол очков у него текут слезы.

– … дцать лет – проговорил он невнятно. – Я столько читал про долину башен в отчетах! Господа, я… простите…

Он отвернулся, снял очки, начал их протирать.

Рюмин смотрел на башни и молчал. Его сигарета превратилась в палочку из пепла и рассеялась под дуновением ветра.Он сказал ни к кому не обращаясь:

– А ведь тут жили. Южный рубеж молодой Державы. Не легенда, а настоящий город, процветавший не менее, чем Вельград сейчас. Тут жили, ели, изучали магию, торговали, трахались… Могущественные роды магов боролись за влияние. И всё это – вон там, под песком, на черт-те знает какой глубине.

– Чего тебя так пробрало? – спросил я.

– А мне отчего-то приятно, – ответил он. – Как будто я так же смотрю и на современный мир, а сам где-то далеко. В прошлом, будущем или другом мире. – Он осекся и сказал привычным циничным тоном: – Надеюсь, там найдется сохранившийся винный погреб.

Влада не сказала ничего.

Она смотрела на долину, и я, обернувшись, увидел, что лицо у нее стало странное. Пустое. Будто она вслушивалась во что-то, чего мы не слышим.

– Баронесса? – окликнул я.

Она вздрогнула.

– Что? А, да. Впечатляет. – Передернув плечами, она отвернулась. – Голова разболелась от этого гула. Вы так и будете стоять и глазеть, как крестьянин в музее?

Стоянку Аскольда мы нашли уже в сумерках.

Нашел ее Батыр – он ехал впереди и вдруг остановился, поднял руку и сказал одно слово:

– Люди.

Лагерь стоял в распадке у края песчаного поля, под прикрытием скального выступа. Место было выбрано с умом – с хорошим обзором и с защитой от ветра и солнца.

Мы зажгли фонари и пошли смотреть. И чем дольше смотрели, тем меньше мне это нравилось.

Никаких людей не было, только палатки стояли. Полузасыпанные песком, тент выгорел на солнце до белизны. Я заглянул в одну: шесть спальных мест с брошенными одеялами.

У кострища – котел. В котле – черная присохшая к днищу корка, бывшая когда-то кашей. Рядом валялись миски. Ложка в песке.

В другой палатке стояли ящики с инструментами, раскрытые, словно в разгар рабочего дня. Кирки, лопаты, мерные цепи, нивелир, непонятные мне штуковины стимпанковского вида. Терехов присел над ящиком и шумно выдохнул.

– Это приборы Корпуса, полный набор. Такое нельзя бросать, такое под расписку сдавать положено!

Хрен с ними, с инструментами. Нашелся сундучок с личными вещами: бритвенный прибор в серебре, книги, чей-то портрет в медальоне. Наконец, кошель с монетами. Не медь, золото.

Никто не бросает золото. Разве что состоятельный графский сын, который ценит что-то другое больше.

– Уходили в спешке, – сказал Игорь, оглядываясь. – Быстро уходили. Как по тревоге.

Я присел на корточки у входа в одну из палаток и потянул носом воздух. Эх, сейчас бы оборотиться в третью форму – мигом бы получил полную картину…

Всё выдуло, выветрило, выжгло солнцем. Остались только самые въевшиеся, самые густые запахи, да и те как эхо. Но кое-что осталось.

Было много людей. Месяц, может, полтора – столько времени нужно, чтобы обжить место так, чтоб земля пропиталась. Пот, еда, кожа, дым.

Крови нет.

Я обошел весь лагерь по кругу. Ни следов драки, ни оброненного оружия.

– Просто встали и ушли, – сказал я.

– Бросив все вещи, – уточнил Рюмин.

– Налегке.

– И куда же?

Я показал.

Следы, конечно, давно замело, но остался след, который видел я.

Он вел вглубь долины, в самое нутро чаши.

– Все ушли туда, – сказал я. – Разом. И не вернулись.

За спиной у меня негромко звякнуло. Я обернулся.

Влада стояла, опершись рукой о стену палатки, повиснув как тряпичная марионетка.

– Ваше сиятельство?

К ней поспешно подошел Игорь, протянул руку.

– Я в порядке, – резко сказала Влада и выпрямилась. – Немного устала. Мы третий день на марше, топаем как одержимые.

Она слабо улыбнулась Игорю и отстранилась.

Я еще раз втянул воздух.

От Влады пахло страхом. Но она не озиралась, не вглядывалась в сумерки. Не место пугало ее.

Так выглядит человек, который обнаружил у себя симптомы болезни, от которой, как он думал, он излечился. Влада словно прислушивалась к глубинным ощущениям внутри себя.

– Ночь, – буднично сказал Батыр.

– Заночуем здесь, – согласился я. – Можно не ставить свои палатки. С утра отправимся по следу.

* * *

Наутро дневной свет не сделал долину башен менее мрачной. Лишь подчеркнул покинутость и опустошение. Ветер все так же завывал в шпилях древних башен.

Вход мы нашли быстро.

След привел нас под скальный козырек, где песок кончался и начинался камень. И там, у основания каменного нагромождения, в тени, я почуял волну прохладного воздуха.

Тонкая холодная струя, тянущаяся из-под камня, в которой мой нос учуял воду, плесень, сырой камень и что-то нежилое, старое. Так пахнет из погреба, который давно не открывали.

– Здесь, – сказал я, приложив ладонь к стене. – Дует отсюда.

Батыр и Игорь расчистили песок.

И тут проступило.

В скальной стене был вырезан проем – прямоугольный, ровный, в два метра высотой. Края его были оплавлены и сглажены, будто камень поддался под чьими-то руками как мокрая глина. Известно, под чьими.

– Магия Земли, – констатировал Терехов. – Причем высшей пробы. Он прорубил вход там, где порода тоньше. Смотрите, тут пласт всего в пару саженей, дальше, должно быть, пустота – и спуск в город!

Игорь усмехнулся, проверил меч на поясе, размял плечи.

– Ну, стало быть, входим. Дверь-то господин Каменский нам открыл.

– Хрен, – сказал Рюмин. – Он ее закрыл.

Мы посмотрели туда, куда смотрел он.

Проем был запечатан.

Через несколько шагов проем перекрывал камень. Более темный, с иным рисунком, и лежал он не пластами, а сложным узором – десятки, сотни каменных осколков, сведенных вместе, вжатых друг в друга под странными углами, как мозаика.

И запах: сны и грезы, растворенные в бокале шампанского. Запах магии.

Рюмин шагнул вперед. Чуть помешкав, положил на эту стену ладонь. Постоял, словно прислушиваясь.

– М-да, – сказал он наконец. – Сложное. Влада, снимаю шляпу, иди смотри сама.

Она подошла, коснулась камня кончиками пальцев. Отдернула руку.

– Ого.

– Вот и я говорю – ого.

– Ну что там, уважаемые знатоки? – спросил я.

Рюмин повернулся ко мне, и на лице его не было ни капли обычной насмешки.

– Плохо, Лютиков. Это не просто камни, а магическая печать.

– Влада?

Она вздохнула.

– Аскольд наложил ее сознательно и с большим искусством. Блоки сцеплены между собой напряжением, и каждый держит соседа, кратно усиливая мощь. Чтобы снять ее, понадобится маг Земли не ниже четвертого ранга. Даже не заикайтесь о вихре – я не хочу помереть, пытаясь открыть эту дверь.

– А разобрать?

Рюмин хохотнул.

– Ага, удачи тебе, Лютиков. Попробуй когтями и зубами. Я хочу на это посмотреть!

Вдруг раздался странный звук. Исходил он от Терехова. Он обхватил голову руками и с душераздирающим стоном проговорил:

– Вот была же мысль выписать динамит. Надо было взять! Но столько бумаг, столько отчетов на него, с ума сойти, а это ведь даже не порох. Эх-х, надо было взять, вот как чувствовал, ей-богу…

– Угомонитесь все, – сказала Влада. – Эту дверь может открыть только тот, кто ее запер. Или кто-то сильнее его.

Повисла пауза.

Терехов беспомощно переводил взгляд с одного на другого. Носильщик сел на песок, пользуясь внезапным отдыхом. Батыр прислонился к стене и безразлично перебирал четки мозолистыми пальцами.

Приехали. Полтора месяца пути, атаман, крот, погибшие люди, нервы – и вот пожалуйста. Нас тут явно не ждали.

Игорь потыкал запечатанную дверь мечом.

– Может, сделать другой проход? – предложил он.

– Мысль хорошая, – сказал Терехов, – но осмелюсь заметить, что господин Каменский провел в долине много времени, прежде чем выбрал место входа. Поймите правильно, ваше благородие, не хочу вас обнадеживать. Полагаю, это самая доступная точка входа даже для мага Земли.

– Пу-пу-пу-у-у, – протянул я. – Господа маги, может, у этой двери есть пароль? Ну, типа, молви «друг» и войди.

Рюмин отодвинул в сторону Владу, воздел руки и провозгласил:

– Филос! Отворись!

Влада закатила глаза.

– Клоун.

– Это «друг» на аркадийском, – весело пояснил нам Рюмин. – Лютиков, это почему-то не работает.

– Третьяк! – позвал я, осененный мыслью. – Подь сюды.

Голем стоял в стороне, у верблюдов, где его оставили. Услышав свое имя, он подошел, тяжело бухая глиняными ногами.

– Слушаю, Георгий Владимирович.

– Ты знаешь, как открыть эту дверь?

Он посмотрел на печать. Огоньки в глазницах мигнули, словно он прищурился. Податливая глина на лице изобразила радостное выражение.

– Знаю! – сказал он.

Все замерли.

– Открывай же, – сказал Игорь.

– Не могу.

– Почему?

– Печать ставил господин. Господин закрыл. Значит, должно быть закрыто. – Голос голема стал ровнее, суше, будто он зачитывал устав. – Я не могу открывать то, что закрыл господин. Приказа не было.

Я подошел к Третьяку и положил ему руку на массивное плечо, нагретое солнцем. Странное ощущение – то ли собаку дрессируешь, то ли в компе копаешься.

– Третьяк, – сказал я. – Я задам тебе вопрос, и ты подумай, прежде чем отвечать. Не торопись, времени у нас навалом.

– Хорошо.

– Ты помнишь нору, где мы тебя нашли?

Третьяк еле заметно передернул плечами, словно от омерзения.

– Помню.

– Ты лежал там сломанный не один месяц. Два дня ты слышал, как кричат и умирают люди.

– Помню, – медленно проговорил он. Голос не изменился, но огоньки в глазницах удрученно потускнели.

– Аскольд знал, что вы живы. Он мог вас откопать. Он маг Земли, для него это как куличики в песочнице. Он мог разметать нору на раз-два.

– Господин решил, что потери приемлемы. Это записано…

– Я знаю, что записано. Я не про записи спрашиваю. – Я помолчал. – Ты бы хотел, чтобы он вас откопал?

Тишина.

Ветер тянул песок по камню. Где-то далеко, в шпилях, тянул свою бесконечную песню.

Я чувствовал, как в глиняной голове Третьяка ворочаются тяжелые непривычные мысли. Малый дух Земли, посаженный в горшок, обученный носить, копать, бить и запоминать. Существо с разумом умной собаки, которое два дня слушало, как умирают люди, и звало хозяина.

– Бесполезно, – вклинился Рюмин. – Ты не понимаешь, Лютиков, это голем, он выполняет приказы своего создателя…

– Цыц, – сказал я.

Прошла еще минута тишины.

– Да, – глухо сказал Третьяк. – Да, да, да. Я хотел бы.

Но он никогда прежде не говорил «я хотел бы». Он говорил «приказ», «записано», «господин велел». А тут – хотел бы.

– Вот и хорошо, – сказал я мягко. – Я тоже хотел бы. А теперь слушай меня внимательно, Третьяк. Твой господин там, внизу. Он заперся и не выходит уже который месяц. Может, ему нужна помощь. Может, он там сидит и ждет, чтобы его откопали. Его отец послал нас ему на подмогу. Это задокументировано в цели нашей экспедиции.

Третьяк повернул голову к печати.

– Мы пришли его вытащить, – сказал я. – Давай сделаем для него то, чего он не сделал для вас. Откопаем его. Для этого нужно открыть дверь.

Это была правда, хоть и преподнесенная под особым углом. Вельяминов советовал мне быть хитрее – вот и тренируюсь на кошках, точнее, на големах.

Третьяк молчал долго. Так долго, что Игорь у меня за спиной начал переминаться с ноги на ногу, а Терехов дважды порывался что-то сказать и оба раза не решился.

Наконец Третьяк произнес:

– Господин не откопал.

– Не откопал, – кивнул я.

– Вы откопали, Георгий Владимирович. Вы пошли в нору. За человеком, который кричал. Я слышал сверху.

– Да, – согласился я.

– Зачем? Тот человек погиб.

– Я не знал, что его уже не спасти. Пока человек кричит, он живой. – Я пожал плечами. – А раз живой – значит, есть шанс. Своих не бросают, Третьяк. Даже если глупо. Даже если идешь на риск.

Сиреневые огоньки в глазницах разгорелись ярче, чем я когда-либо видел, и вдруг я понял, что Третьяк смотрит не на дверь, а на меня. Смотрит, разглядывает, изучает.

Так на меня в жизни смотрели дважды. Оба раза – волки, которых я брал щенками и растил.

– Сделаешь это для господина Аскольда?

– Нет, – сказал Третьяк.

А потом развернулся и пошел к печати.

Он положил единственную уцелевшую ладонь на камень.

Несколько секунд ничего не происходило. Затем послышалось каменное шевеление, словно двигали пятнашки.

А потом гора вздохнула.

Иначе не скажешь. Глубоко внутри, за камнем, что-то сдвинулось – низко, мощно, с утробным гулом, от которого затряслась земля под ногами. Вскрикнули верблюды. У Рюмина выпала изо рта сигарета, он не обратил на это внимания. Батыр плавным движением отскочил от стены, вместо четок в руке мгновенно возник меч.

Мозаика камней пришла в движение.

Камни двигались медленно и слаженно, будто их тянули невидимые нити: сотни каменных кусков поворачивались, расходились, втягивались в стену, складываясь друг с другом в обратном порядке.

Разом все стихло, тряска прекратилась.

В скале зиял черный коридор, плавно уходящий вниз.

Из него тянуло холодом – настоящим, могильным, от которого заломило зубы. И воздухом. Затхлым, стоячим, тяжелым воздухом, который теперь лениво пополз наружу, ощупывая наши лица.

Никто не двинулся с места.

Третьяк опустил руку и отступил на шаг.

– Открыто, – простодушно сказал он.

Я смотрел в черноту проема и думал совсем не о том, о чем следовало бы.

Я думал о том, что глиняный болван только что сказал мне «нет».

Он открыл эту дверь не ради Аскольда.