Текст книги "Волчий клан 3 (СИ)"

Автор книги: Валерий Муллагалеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 21
Тарид

Шишигин вздрогнул всем своим грузным телом, будто через него пропустили ток.

Он резко обернулся и, встретив мой тяжелый взгляд сверху вниз, шарахнулся в сторону. Отскочил с прытью, какую не ожидаешь от такой туши. Лицо у него побелело, несмотря на загар, глаза округлились, рот открылся и закрылся, не издав ни звука.

А двор взорвался воплями.

Кто-то побежал к тому месту, где я стоял секунду назад.

Кто-то, наоборот, застыл столбом, указывая пальцем то ли на меня, то ли на своего атамана.

Караульный в кивере выронил саблю, и клинок звякнул о камни.

Один бородатый вояка схватился за чётки, забубнил заговор или молитву.

Даже верблюды у коновязи заорали дурными голосами, почуяв всеобщее волнение.

– Как… – выдавил Шишигин и поперхнулся. Он ткнул трясущимся пальцем туда, где я стоял секунду назад, потом на меня. – Ты как… там был… тут…

– Я же сказал – смотри внимательно, – развел я руками. – А ты моргнул.

Я стоял спокойно, руки в стороны, ладони пустые. Ни когтей, ни оскала. Обычный человек в пыльном мундире.

И это пугало всех присутствующих куда сильнее, чем любые клыки.

Потому что клыки – это понятно. Клыки – это большой злой пёс, а пса можно застрелить, можно на цепь, можно серебром, ежели волколак. А вот как быть с человеком, который стоит в отдалении – и вдруг оказывается у тебя за спиной, минуя полсотни шагов и не потревожив ни пылинки?

И в другой раз в моей руке может оказаться клинок.

Я видел, как эта мысль доходит до Шишигина. Видел, как в его остекленевших глазах гаснет всё разбойничье лукавство и проступает что-то простое, детское, первобытное. Страх перед тем, чего не понимаешь.

Челищев оказался прав.

От дверей таможни раздался голос одного из караульных, хриплый и недоверчивый:

– Атаман! Быть может, это колдовство какое? Магия?

– Не магия.

Голос был женский, ровный и холодный. Все обернулись.

Влада сложила руки на груди, на красивом лице с алыми губками было написано ленивое превосходство человека, который знает предмет и снисходит объяснить его черни.

– Я маг, – проговорила она, обводя двор взглядом. – Четвертый ранг. И я вам говорю: это не магия. Ни одной стихии. Ни Огня, ни Воздуха, ни Земли, ни Воды. Ничего, что я знаю. – Она сделала паузу и добавила чуть тише: – Ничего, что вообще кто-нибудь знает.

Пусть она пришла вместе со мной, но все видели, что она говорит искренне и сама чувствует себя неуютно.

Это добило их окончательно.

Магию боятся, но привыкли с ней уживаться. А когда сам маг признает, что в замешательстве, – тут остается только плевать через плечо, невзирая, что за плечом стоит товарищ…

Я поймал взгляд Влады. Она смотрела на меня, и в ее глазах читалось что-то новое – острое и внимательное. Она ведь не просто так вступилась – сказала чистую правду, и эта правда занимала ее куда больше, чем спасение моей шкуры.

Теперь она знала, что я умею то, чего не умеет ни один маг Державы. Опасное знание. Я отметил это на краю сознания, – разберемся потом, что с этим делать. В любом случае это лучше, чем если бы она знала о потере моих остальных способностей.

Шишигин по инерции продолжал пятиться, пока не упёрся задом в коновязь. Верблюд рявкнул ему в затылок, и Шишигин подскочил на месте.

– Тьфу ты, скотина! – крикнул он на верблюда.

Он шумно отдышался, вытер лоснящийся лоб рукавом халата.

Ему нужно было спасать лицо. Прямо сейчас, перед своими, которые видели, как их грозный атаман шарахнулся сначала от меня, а затем от верблюда.

Я это понимал и дал ему время. Он оценил это, в глазах мелькнуло что-то отдаленно похожее если не на благодарность, то на признательность.

Тонкий момент.

Уверен, Челищев бы решил додавить – унизил бы, растоптал авторитет атамана. Но у меня такой задачи не было. Меня не интересовало установление своей власти среди местных, не нужен мне был и затаивший злобу враг в лице Шишигина.

Если он станет и дальше быковать – убью. Это читалось в моих глазах, которые мерцали желто-зелеными плашками в сгустившейся темноте.

Он не стал.

– Ну, барон! – просипел Шишигин, отдышавшись. – Право, удивил!

Он затянул пояс на халате, возвратив себе хозяйскую осанку, подошел ко мне. Похлопал меня по плечу и рассмеялся, играя на публику.

Я заметил, что Шишигин требовательно глянул на тех ребят, что во время моего перемещения держали меня за плечи. Они приложили руку к сердцу и помотали головой – мол, понятия не имеют, как так вышло.

– Ладно, – сказал Шишигин уже тверже. – Вижу, что не прощелыга ты, а человек достойный. – Он помолчал, подбирая слова так, чтобы и мне уступить, и перед своими не опозориться. – Такому человеку препоны чинить – дело неблагородное. Забирай свое добро, барон. Верблюдов, припасы, снаряжение – что твое, то твое. Законно.

По двору прошелестел удивленный ропот. Караульные переглядывались – их атаман, который не отдавал задаром и ломаного гроша, вдруг возвращает целую экспедицию.

– Широкий жест, – сказал я. – На такое гостеприимство грех не ответить тем же.

– Вот-вот! – он ухватился за эту мысль. – Сам понимаешь, гость неприкосновенен, но и от него подвоха не ждут. Слово мне свое дай, что не тронешь ме… моих людей. Злого умысла не держишь.

Он решил примерить роль защитника своего селения. Отважный атаман, который берет слово с нечистой силы, что она, то есть я, будет «чистым». Понятное дело, он предлагал своего рода пакт о ненападении между нами двумя.

Я посмотрел ему в глаза.

Дать слово – это не пустой звук. Не для меня. Я много чем поступался в жизни, и в той, и в этой, но слово держал всегда. Если пообещаю не трогать заставу – значит, так оно и будет. Это Шишигин, похоже, чуял на уровне инстинктов – оттого и просил именно слово, а не расписку или заложников.

Вопрос лишь в том, будет ли он сам держать свое слово. На этот счет я иллюзий не питал, но если нарушит, то развяжет мне руки и тогда уж пусть пеняет на себя. У меня полный рюкзак альтернативной «дипломатии».

– Даю слово, – сказал я отчетливо, чтобы слышали все. – Волчье слово, атаман. Пока ты и твои люди не поднимете руку на меня и моих – мы будем друзьями.

Шишигин выдохнул с неприкрытым облегчением. Плечи его опустились.

– Вот и добро, – пробормотал он. – Вот и славно.

Он хлопнул в ладоши.

– Чего встали⁈ – рявкнул он на своих людей, и в голосе прорезалась прежняя хозяйская удаль. – Тащите барону его добро! Верблюдов вьючьте! Живо, шакалы – гости в дорогу собираются!

Двор пришел в движение. Караульные засуетились, кто-то побежал к амбару, кто-то – к дальнему загону, где, видать, и держали наших верблюдов.

Игорь подошел ко мне, встал рядом, и я заметил, как у него дрогнул уголок рта в сдержанной ухмылке.

– Ну ты и жучара, – шепнул он. – Я уж думал, всё, навалится на нас орава аборигенов с саблями, и пиши пропало. А ты… как ты это провернул?

Тут же возник Терехов, в его рту дымилась короткая глиняная трубочка (вот и секрет прокуренных усов).

– Здорово вы его, господин Лютиков! Экспедиции быть!

Я не сразу заметил его протянутую руку и с улыбкой пожал ее. Терехов польщенно пыхнул трубкой и поспешил вслед за караульными, на ходу доставая из нагрудного кармана бумаги.

– У меня всё записано! – строго прикрикнул он на них. – Не вздумайте что-то недодать!

Игорь рассмеялся его преображению.

Я стоял посреди двора, смотрел, как караульные выводят наших верблюдов, как тащат тюки с палатками, и думал, что всё вышло на удивление гладко. Мы не потеряли ни денег, ни крови.

Слишком гладко.

Чуйка тихонько царапалась под ложечкой. Она не орала об опасности, скорее просто шепнула: погоди радоваться, Жоряныч, еще не всё.

И оказалась как всегда права.

Погрузка шла к концу. В наступившем сумраке тут и там зажглись факелы.

Терехов суетился вокруг верблюдов, проверял подпруги, пересчитывал тюки, что-то бормотал себе в прокуренные усы. Ожил, повеселел, окрылился – видать, до последнего не верил, что не то что добро вернем, но и живыми выберемся.

Шишигин наблюдал за сборами с крыльца, вернув себе почти прежний вид – сытый, важный, хозяйский. Изредка косился на меня, и в этих косых взглядах пряталось опасливое почтение, какое дикарь испытывают к грозе: вроде прошла стороной, не зацепила, а всё равно поглядываешь на небо.

И вот, когда последний тюк был приторочен и я уже прикидывал, засветло мы выступим или заночуем под стенами заставы, Шишигин подошел и прочистил горло.

– Барон, – начал он – Постой-ка. Еще одно.

– Слушаю.

– Дам тебе провожатого…

Я нахмурился.

– Погоди брови хмурить, барон. Дорога впереди – сам знаешь какая. Пустошь, лихие люди, твари. Одной силы мало, нужен тот, кто места знает. Дам я тебе провожатого, – повторил он. – Хороший воин и следопыт. Негоже вас одних отпускать. Это без оплаты, от чистого сердца. Уважишь?

Я прищурился. Вот оно, то, о чем шептала чуйка. От чистого сердца, как же. Знаю я это чистое сердце.

Шишигину позарез нужно было сохранить лицо. Отпустить пришлого барона просто так, после того как опозорился перед своими, – значило признать поражение. А вот снарядить экспедицию своим воином, благословить в путь – это уже другое дело. Все увидят, что он порядок такой установил.

В то же время воин этот остается человеком атамана – глазами и ушами. Не столько соглядатай в чистом виде, сколько разведчик, который проверит, что за экспедиция, – Шишигин был из тех, кто на чужой беде и чужом деле всегда норовит выгадать свое.

Но проводник, знающий пустыню, и впрямь нам нужен – ни я, ни Игорь, ни тем более Влада в этих песках прежде не бывали, а Терехов был скорее ученым-историком, чем проводником. Отказываться было бы глупо.

– Уважу, – кивнул я, помедлив. – Кто таков?

Шишигин сделал жест рукой.

– Батыр! Поди сюда.

От стены ближайшей мазанки отделилась фигура и широкими шагами двинулась к нам.

Батыр оказался высок и жилист, двигался мягко и плавно – так ходят те, кто привык к дальним переходам и внезапным дракам. Смуглее здешних, но и не чистый каруб: что-то намешано, полукровка. На лице пролегло несколько резких морщин, скорее от песка и солнца, чем от возраста. Раскосые глаза смотрят спокойно и не мигая, без подобострастия, с каким глядели на атамана прочие караульные. Черная борода длинная, но ухоженная, блестит от масла. На поясе – тяжелый кривой ятаган, чуть ли не топор, а за плечом – лук.

Он остановился в двух шагах, скользнул по мне изучающим взглядом – точно так же, как я изучал его. Шишигин обменялся с ним парой фраз на гортанном языке.

– Батыр, – кивнул я. – Меня зовут Георгий. Рад в отряде толковому человеку. Места покажешь – цены тебе не будет.

– Покажу, – сказал он неожиданно чисто, почти без акцента. Голос был низкий, ровный.

Ну что ж. Стало нас, значит, пятеро. Я, Игорь, Влада, Терехов и вот теперь еще этот следопыт. Не самая дружная компания для похода на край света, но бывало и хуже. Мне ли привыкать к попутчикам с двойным дном – одна Влада чего стоит.

– Батыр вызвался сам, – гордо сказал Шишигин.

– Так сам вызвался или ты провожатого даешь? – сказал я. Что-то они темнили.

Шишигин огладил бороду с бисером, покосился на своих караульных, что толклись вокруг верблюдов, и заговорил вдруг громче, с нажимом, явно не для меня одного, а на весь двор:

– Этого воина я даю не тебе.

– Не мне? – приподнял я бровь.

– Тариду, – с почтением произнес атаман. И повторил с ноткой благоговения: – Тарид! Благой человек, аскет, прорицатель. Таких людей надлежит охранять от горестей бренного мира. Богоугодное дело.

Караульные вокруг закивали, зашептались одобрительно. Я уловил в их иностранной речи то же слово – «тарид, тарид». Произносили они его с благоговейным придыханием.

Я нахмурился.

– Какой еще тарид? В моей экспедиции таких не значится.

Встрял Терехов.

– Атаман имеет в виду нашего волонтера от Исследовательского Корпуса… А вот и он!

Со стороны ворот донесся шум: стук копыт, скрип колёс, звон упряжи, резкие голоса.

В распахнутые ворота вкатился пыльный экипаж. Над повозкой на высоком древке трепыхался флаг с изображением раскрытой книги и подзорной трубы – Императорский Исследовательский Корпус.

Терехов вышел вперед, призывно замахал руками.

Караульные атамана глазели на прибывший экипаж с любопытством, а некоторые – с явным суеверным почтением. Расступались, перешептывались. И в перешептывании этом раз за разом проскальзывало одно и то же слово:

– Тарид… тарид пожаловал…

Должно быть, местные приняли какого-то книжника при Корпусе за святого мудреца. Я вглядывался в экипаж, гадая, что за благостный старец затесался в мою экспедицию.

Полог экипажа откинулся.

Наружу, щурясь на свет факелов и отряхивая рукав светлого дорожного кителя от насевшей пыли, выбрался человек. Высокий, худой, с рыжими волосами, стянутыми в аккуратный хвост на затылке.

Человек выпрямился, обвел двор скучающим взглядом – и взгляд этот остановился на мне. Тонкие губы медленно растянулись в знакомой усмешке.

Из всех праведников и мудрецов, каких я готовился увидеть, этот был последним в списке. Точнее, в таком списке его не было вовсе.

Корнилий Рюмин, явно наслаждаясь произведенным эффектом, направился ко мне.

Его усмешка была не совсем прежней. У губ залегли горькие складки, которых я не помнил, а в глазах, за глумливым блеском, стыла какая-то темная, беспокойная муть. Так смотрит человек, которого что-то грызет изнутри давно и неумолимо.

Мы обменялись рукопожатием, и я заметил браслет из красной осины на его руке. До сих пор держит свою магическую аскезу.

– Я знал, что в самой глухой жопе мира я снова встречу тебя, Лютиков, – сказал он.

– Видно, не зря тебя считают прорицателем, – отозвался я.

Глава 22
Сухая река

– Еще один Рюмин, – закатила глаза Влада. – Рыжий.

– О-о-о, а это же лучшая задница факультета! – прицокнул языком Рюмин. – Не видел тебя с Университета, Громова.

– Ты там нечасто появлялся, так что и там не видел, – отозвалась она. – Я куратор этого волколака.

Рюмин разразился фирменным глумливо-циничным смехом.

– Я тоже был его куратором, еще до ликантропии. Отвратительный подопечный, не рекомендую!

Влада с любопытством глянула на меня и отвернулась, демонстрируя нам достопримечательность факультета. В этом климате она рассталась с кожаными лосинами, так что пушечные ядра пропали. Теперь на ней были невесомые шелковые панталоны голубого оттенка. Не различить толком, прозрачные они или нет. Хотя, если хорошенько присмотреться, так кажется, что… Траекторию наших с Рюминым взглядов словно невзначай пересек Игорь.

По моему решению, заночевали здесь же, в селении полустанка. Пусть я и видел в темноте, но выдвигаться ночью только для того, чтобы поставить лагерь рядом с городом, – идея бредовая.

Нам ничего не мешало остаться до утра здесь, в том числе и соседство с шайкой атамана. Если Шишигин проявит вероломство и решит напасть, то сделать это одинаково легко в обоих случаях.

Особенно обрадовался решению Терехов. Для него на сегодня было достаточно переживаний, фразу «Утро вечера мудренее» он пробубнил в свои прокуренные усы раз десять.

Терехов отвел нас в резиденцию Имперского Исследовательского Корпуса. Это оказался списанный железнодорожный вагон, увязший в песке в конце одной из улиц. Все его окна светились от масляных светильников, изнутри доносились звуки гитары.

– Ха! – воскликнул Игорь, кидая рюкзак в купе. – Как будто и не сходили с поезда. Вот бы и сквозь пустоши на нем поехать… или полететь. Влада!.. – выглянул он в коридор, – вы же маг Воздуха, как насчет соорудить летучий корабль?

– Вы же офицер, без году неделя как целый майор – вызовите полк солдат, пусть несут фургон, как паланкин, а? – ответила она.

Учуяв в ее настроении капельку игривости, Игорь заговорщицки подмигнул мне и устремился к ней в купе развивать беседу. За ним я почуял сладковато-амбровый шлейф масляного парфюма – кто-то из местных успел ему втюхать благовония. Вот ведь турист!

Я радовался его еще юношеской непосредственности. Такой легкий характер – так сразу и не скажешь, что Игорь с такой же легкостью выбивает зубы неприятелям и сразил в рукопашной не один десяток монстров.

– Георгий-бек, разреши ночевать под небом, – раздался голос Батыра.

– А чего так? – поднял бровь я.

– В жестяной коробке плохо.

– Это называется цивилизация, друг мой, – вклинился Рюмин.

У него тут было собственное купе, где он успел обжиться. Оттуда пахло сигаретами и алкоголем – видимо, он приехал сюда со стратегическим запасом философского топлива.

– Хорошо, Батыр. Пригляди заодно за верблюдами, – сказал я.

Он молча кивнул и вышел наружу.

В вагоне проживало еще полдюжины сотрудников Корпуса. Терехов представил мне трех жилистых ребят, которые резались в карты и травили анекдоты. Это были наши носильщики для похода.

Оказывается, на каждого мага-аристократа в экспедиции Корпус выделял помощника (не полагается магу самому верблюда седлать, да костры жечь!). У нас были Влада и Рюмин, но и мне достался обслуживающий персонал – все-таки я барон и руководитель экспедиции.

Я рассказал ребятам новый для них анекдот, затем строго наказал не шуметь и чтобы все выспались к завтрашнему походу.

По пути к себе заглянул в купе Рюмина.

Тот не спал и молча сидел перед окном. В темноте горел кончик сигареты на длинном мундштуке.

– Не спится, тарид? – сказал я.

– Хуид, – флегматично отозвался он.

Я счел это за приглашение, зашел в купе и уселся напротив.

Он молча продолжал курить.

– Какими судьбами ты здесь? – спросил я.

– Всё теми же, Лютиков. Ищу.

Я понимал, что речь явно не об Аскольде или яйцах змиев.

– Себя, что ли?

– Себя, – произнес он так, словно разжевал лист полыни. – Добрался вот до самого края. Думал – в пути что-нибудь найду. А оно, представь, вон как вышло: земли кончились, а я еще не начался.

Я демонстративно принюхался.

– Вроде трезвый.

На его лицо вернулась привычная язвительная маска.

– Мудрец всегда пьян от знаний, – ухмыльнулся он. – Эти дикари прозвали меня таридом. Значит что-то вроде «изгой» или «вечный странник». – Он засучил манжеты, показывая антимагические наручи из красной осины. – На них произвела впечатление моя магическая аскеза и то, что я лишен титула. Им, видишь ли, романтика мерещится и духовность. Считают меня кем-то средним между блаженным идиотом и святым аскетом, – он усмехнулся. – Хоть бороду отпускай.

– Обычно прозвища прилипают не случайно, – напомнил я. – А тебя не разорвет от магического воздержания?

– Как знать, Лютиков, как знать. Никто не носил красную осину так долго.

– Вообще-то нам не помешали бы твои магические навыки.

– Вообще-то я вольный волонтер и сам по себе. У тебя, вон, Влада есть.

Я цыкнул зубом.

– Она не горит желанием помогать. Кстати, что можешь сказать о ней?

– Сука, – пожал плечами Рюмин.

Я кивнул, но он вдруг продолжил:

– У нее с головой не очень. Она медиум.

– Чего⁈

– В детстве всякие видения были, родовые предки через нее говорили.

– Это магия?

– Не совсем. Академическая магия это не развивает, так что ее лечили. Но она всё равно странная, неизвестно, что от нее ожидать.

Я задумался. Это что-то новенькое. Не знаю, имеет ли это какое-то значение, но на заметку взять стоит. Увидев, что Рюмин прикурил очередную сигарету, я спросил:

– Спать собираешься?

– Выспался на всю жизнь вперед.

– В таком случае у меня для тебя сюрприз. Интеллектуальный собеседник, который с радостью пообщается на тему экзистенциальных проблем.

– Если ты имеешь в виду себя, Лютиков, то шутка не удалась.

– Да не дай Бог! Ты только пообещай, что не будешь баловаться чернокнижием.

– Мой род непричастен к такому, – гордо ответил Рюмин и вполголоса повторил, словно с удивлением: – Мой род…

– Одной ногой ты в Волчьем клане, – сказал я, чтобы подкинуть ему информацию к размышлению, после чего вышел из купе.

Вернулся с головой Челищева в мешке. Поставил на стол перед Рюминым.

– Что за… – пробормотал он и принялся отряхиваться, уронив на колени сигарету.

– Развлекайтесь, господа.

Я ушел, предупредив Рюмина, что приобщил его к тайне, о которой знаем только я и Игорь. Закрывая дверь купе, я услышал оживленное бормотание.

* * *

Солнце уже взошло, наполняя воздух горячими потоками, но от коричневого песка снизу еще поднимался холод. Мы собирались выступать в путь.

Верблюд посмотрел на меня, фыркнул и заорал дребезжащим утробным голосом.

Орал не от страха, как лошадь, а эдак обличительно, возмущенно. Потом отвернул морду, выпятил нижнюю губу и всем своим видом показал, что скорее сдохнет, чем подпустит меня ближе.

– Что, и ты туда же? – вздохнул я.

Лошади шарахались от меня с первого дня в этом мире. С этим я уже смирился, но втайне надеялся, что верблюд окажется посговорчивее. Ага. Щас.

– Не доверяет он тебе, Георгий-бек, – сказал Батыр.

Следопыт стоял рядом, держа своего верблюда за повод. Его-то зверюга вела себя смирно.

– Спасибо, я догадался. Есть предложения?

Батыр молча отвязал от пояса лоскут ткани. В его руке показалась маленькая фляжка. С характерным звуком он выдернул пробку – напахнуло резким запахом. Батыр капнул на ткань и уже собрался приложить ее к ноздрям верблюда, но я перехватил его руку. Он уставился на меня с непониманием.

– Что это? – спросил я.

– Снадобье. Отобьет верблюду нюх на пару дней.

– А потом что?

– Потом привыкнет. Или повторим.

Я не хотел издеваться над животным, даже если эта настойка не причинит вреда. Уж я-то знал, что такое остаться без обоняния.

– Убери, – сказал я.

Если дело не в инстинктивном страхе, а в том, что верблюд, видите ли, «не доверяет» мне, то решим по-другому. Я вспомнил, как мог повелевать животными и слабохарактерными людьми. То, как орал верблюд, напомнило мне крылана в Бездне.

Без активного Ядра и поддержки луны я едва ли мог повелевать, но что-то же должно остаться! Я решил не подчинить верблюда, а лишь достучаться до его сознания и заверить в своей благонадежности.

Верблюд дернул ухом и покосился на меня глазом с пушистыми ресницами – словно услышал сказанное шепотом слово. Знакомое слово. Я сделал маленький шаг вперед. Верблюд не шелохнулся.

Не разрывая зрительного контакта я приближался к нему, пока не положил руку ему на морду. Верблюд шумно выдохнул, я ощутил, как по его телу прошла легкая дрожь, а потом он расслабился и как ни в чем не бывало опустился на землю, предлагая мне садиться в седло.

Я поймал на себе удивленный взгляд Батыра. Замерев, он до сих пор сжимал в руке свою тряпицу. Пробормотав что-то на своем языке, он ушел.

Я забрался в седло – высоко, качает, как на верхушке мачты. Верблюд поднялся сначала на задние ноги, потом на передние, отчего меня качнуло вперед. Я удержался, и уже с высоты седла наблюдал, как то же самое пытаются проделать остальные участники экспедиции.

У Игоря возникли сложности с новым для него верховым животным, и на помощь пришли наши носильщики.

Влада же не стала разбираться, что к чему, и просто взлетела в седло, буквально на пару секунд выпустив из спины эфирные крылья. Рюмин прокомментировал это редкими аплодисментами, а Батыр сплюнул себе под ноги.

* * *

Мы покинули «Канецъ», когда песок еще держал ночную стылость и дышать было легко.

Караван получился разношерстный, как ярмарочный балаган.

Впереди – Батыр на своем верблюде: сухощавый, прямой, укутанный в темно-синюю ткань так, что видны только глаза, подведенные сурьмой.

За ним Терехов. Он раскачивался в седле, обложившись планшетами с картами, прочесывал горизонт подзорной трубой. То и дело записывал что-то в журнал и копошился в бумагах, словно почтовый голубь, на которого навьючили всю корреспонденцию империи разом.

Однажды от него улетел лист бумаги, исписанный мелким почерком, и я поймал его на лету.

Я ехал следом, рядом с Игорем, и с высоты своего опыта делился советами насчет женщин. Короче, болтали о бабах. С кем еще, как не с родным братом?

Влада замыкала шествие, явно видя себя в роли конвоира. Она уселась в широком седле боком, чуть ли не лежа, и всем видом сообщала, что находится здесь исключительно по долгу службы и что песок, солнце и наше общество ей одинаково безразличны.

Вокруг нее вились трое наших носильщиков. Не сговариваясь они решили сосредоточить всю свою исполнительность вокруг столичной красотки-баронессы. Разве что пальмовыми опахалами не обмахивали.

Рюмин ехал вообще где-то сбоку, то отставая, то вырываясь вперед. Смотрел на облака, иногда спешивался, чтобы понюхать какой-нибудь цветок или подобрать любопытный камень. То и дело я ловил блеск бутылки у его губ. Он выглядел самым беззаботным среди нас, но я-то знал, что внутри он напряжен как струна.

Голову Челищева я у него наутро забрал: хорошего помаленьку. Мало ли до чего эти двое договорятся.

Итого шестеро нас, если не считать носильщиков, Челищева и верблюдов. Шесть человек и столько же не особо согласованных между собой интересов.

Вот это меня немного напрягало.

Это тебе не ротой командовать, где есть устав, погоны и приказы. Терехов подчинялся Корпусу. Рюмин – формально тоже Корпусу, а фактически никому (в том числе себе). Влада числилась при мне куратором, то есть надзирателем, что вообще-то противоположность подчинению. Да еще и что-то своё мутила, то ли для Канцелярии, то ли для кого-то еще. Батыр служил атаману и как будто Рюмину. По-настоящему со мной был только Игорь.

Ну и ладно. Нюх при мне, чуйка при мне, голова при мне. Разберемся.

* * *

Днем навалилась жара.

Солнце висело прямо над макушкой и жарило, как открытая печная дверца. Вроде и не пустыня, а так, что-то вроде нашей Средней Азии или Монголии, но воздух над коричневыми барханами дрожал и плыл. Черные очки – спасибо тебе, Репей, где бы ты сейчас ни был, – превратились из маскировки в предмет первой необходимости.

Разговоры сами собой стихли. Только скрип седел, шорох песка да мерное чавканье верблюжьих жвачек.

Я ехал и раскладывал по полочкам то, что мне давал нос.

От Терехова тянуло табаком, чернилами и легким страхом – было очевидно, что он комфортнее чувствует себя в кабинете, однако очарован древними тайнами и потому лезет вперед, даже через страх. Это внушило уважение.

Батыр пах бараньим жиром, специями, медью и железом, а еще от него исходило ровное спокойствие человека, который тут дома.

Влада, кстати, в походных условиях перестала скрывать свой запах. От нее веяло свежим бризом изысканного парфюма, а что касается эманации… Я нахмурился, впервые учуяв такой спутанный клубок. Было в нем нечто угрожающе-тревожное, как если бы из реального клубка ниток вдруг высунулся костлявый палец и погрозил тебе…

Спор начался в полдень, когда мы вышли к высохшему руслу реки

Это была широкая, метров в двести, полоса потрескавшейся глины и наносного песка, извивающаяся между барханов.

Терехов оживился, зашуршал картой.

– Вот! Вот оно, господа! – Он тыкал пальцем то в карту, то в сторону русла, привставая в седле. – Сухое русло реки Ад-Дариа. Съемка Корпуса, тридцать шестой год. По нему выйдем к долине на трое суток раньше, чем в обход. Дно ровное, твердое, песок не сыпучий, верблюды пройдут как по мостовой!

Батыр развернул своего верблюда поперек нашего маршрута.

– Нет, – сказал он.

Одно слово – и замолчал.

Терехов снял очки и проморгался.

– То есть как – нет?

– По руслу не пойдем. Пойдем в обход, по гряде.

– Позвольте! – Терехов замахал картой, как флагом. – Обход – это лишних трое суток! Это лишняя вода, лишний корм, лишний риск! У нас расчет по припасам, у нас смета, у нас, в конце концов, съемка Императорского Корпуса, а не бабкины сказки!

– Карта твоя старая, – спокойно сказал Батыр.

– Недавно же съемку делали! Да и видно же, что сухо.

– Сейчас там земля пьет.

– Что, простите?

Батыр не ответил. Он смотрел на русло, приложив ладонь козырьком, и молчал. По его лицу было видно: объяснять он не считает нужным.

И тут вмешалась Влада.

– Георгий, – проговорила она, – позвольте заметить очевидное. Перед нами карта Императорского Исследовательского Корпуса, составленная учеными людьми, и слово… – она сделала паузу ровно такой длины, чтобы стало неприлично, – слово проводника, нанятого разбойником, который еще вчера собирался вас убить.

Вот теперь стало тихо по-настоящему.

Батыр медленно повернул голову. Лицо у него не дрогнуло, но что-то в воздухе изменилось – как будто в жаркий полдень потянуло холодком. Влада не удостоила его взглядом.

Игорь смотрел на меня.

Полдня в пути – и вот вам, пожалуйста, первый раскол.

И решать его мне.

Скажу «по карте» – потеряю Батыра. Вряд ли он сбежит, он останется и будет вести, но перестанет говорить. Человек, который знает пустыню и молчит, – это мертвый груз, который однажды промолчит в самый неподходящий момент.

Скажу «в обход, потому что я так сказал» – Терехов смолчит, но затаит. Ученые обиды долгие, а он еще и запишет, а нам с ним еще идти и идти.

Я спрыгнул с верблюда, легко приземлившись на согнутые ноги.

– Отдохните пока, – сказал я, махнув рукой на небольшую рощу. – Я скоро вернусь.

Взяв у Терехова карту, я пошел вниз, к руслу.

Глина под ногами была твердой, как обожженный кирпич, и вся в трещинах – узор, будто кто-то разбил гигантскую тарелку и сложил куски с большими зазорами. Иссушенные солнцем струпья грязи хрустели под подошвами сапог.

Я прошел несколько десятков шагов, присел на корточки. Снял очки. Ничего подозрительного.

Медленно втянул воздух через нос.

Первое, что дало русло, было ожидаемым: пыль, раскаленная глина, легкая нота соли. Река была пресная, но при высыхании всё равно получился осадок.

Я склонился ниже.

Из трещин тянуло сыростью. Не свежей, а затхлой, тяжелой, какая бывает в затопленном подполе. Значит, вода под глиной все-таки была. Не питьевая, мертвая, но была. И держала под коркой слой раскисшей грязи.

Я сделал еще несколько шагов вперед, но вовремя остановился, почувствовав, как кольнула чуйка. Всплыло воспоминание, как я в детстве проверял на реке лед – шаг за шагом, пока тот не треснул.

Я обнажил палаш и погрузил клинок в трещину между сухими плитами. Вытащив его, я увидел влажный грязевой след. Пахло так себе.

Земля пьет. Вот оно что. Корка сверху твердая, а под ней – жижа. Верблюд с грузом продавит и уйдет по брюхо. Батыр был прав.

И тут, когда сменилось направление ветра, я учуял еще кое-что.

Оно шло не из трещин, а как бы вдоль русла, низко, стелясь по глине, и было настолько чужим, что у меня на загривке зашевелились волосы.

Пахло мокрой землей, мертвечиной и еще чем-то кислым, едким, вроде муравьиной кучи, но во сто крат гуще. Отчетливое живое присутствие, пропитавшее пространство. Так пахнет нора, где живет кто-то большой, и давно.

Наверху меня ждали с нетерпением. Терехов ходил взад-вперед, избегая встречаться взглядом с Батыром.

– Игнат Тихонович, – позвал я, и он подошел ко мне. – Ваша карта – отличная карта. Съемка добротная, глазомер у ваших предшественников был отменный.