Текст книги "Особенности охоты в Каменном Веке (СИ)"

Автор книги: Валерий Камнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 13

Дочери Грынка на вид лет десять. Её зовут Дэгна – Летящая. И вправду, стремительная и проворная, она ничуть не похожа на свою покойную мать. Сейчас Дэгна выглядит, как пришибленная топором. Она никак не может прийти в себя.

Короткомордый подкрался, когда женщины собирали валежник. Черит подошла к большому упавшему дереву и угодила прямиком в медвежьи лапы.

Её даже попытались отбить, но, конечно, ничего не вышло. Медведь утащил Черит, не обращая внимания на крики и шум.

Лат упрекает женщин, что они не взяли нас с собой, и те виновато морщатся. Но я хорошо понимаю, насколько это бессмысленно. Окажись там мы с Латом, то ничем не смогли бы помочь. Просто короткомордый мог сожрать его или меня вместо Черит. Вот и всё. Мериться с ним силами бесполезно. Я знаю, что не смогу убить этого зверя.

На шум приходят Тке-нор и Эль-ыт. Немного погодя является Тынг. Он теперь не расстаётся с сыном, и я подозреваю, что причиной является именно медведь.

Никто из женщин не принёс хвороста, и снова предстоит идти в лес. Но теперь мы идём с ними. Только Тке-нор остаётся на стоянке. Хромой Бык спокойно отпускает Лата в дорогу. Сегодня медведя больше нечего опасаться.

Женщины говорят между собой, что место для стоянки нехорошее и давно пора переходить дальше. Дичи в окрестностях всё меньше, охотники вынуждены уходить далеко. Дров мало, да и вообще этот кусок берега никуда не годится.

Медведь их здорово напугал. Женщина-Облако, которая больше всех удивлялась нашему с Латом предложению охранять, идёт молча, лишь изредка бросая на меня хмурый взгляд. Может, она винит себя в смерти Черит, а может просто думает, что зря отказалась от сопровождения. Женщина-Облако очень дружила с первой женой Слышащего.

Мы делаем несколько ходок, собирая валежник, и прекращаем только когда начинает темнеть. К удивлению, охотники не возвращаются и не присылают взятых с собой мальчишек. Наверное, они действительно ушли слишком далеко.

Вечер невесёлый. Мыр-ин и Дэгна плачут, намазав лица сажей. Мне кажется, они обе по-настоящему расстроены потерей Черит, а не просто отбывают ритуал. Я удивляюсь, что Мыр-ин горюет оттого, что стала единственной женой, и осторожно делюсь своими мыслями с Та-шиа. Сестра только фыркает. Она объясняет, что ничего хорошего в том, чтобы быть единственной женщиной. Теперь вся работа ляжет на плечи Мыр-ин. Конечно, она расстроена!

– А ты, Шумящая Вода, тоже хотела бы делить своего мужчину с кем-то ещё?

Сестра на миг задумывается, но мотает головой:

– Я сильная и могу сама справиться с работой. Мне не нужна помощь. А Лёгкая слаба. Ей придётся трудно. Хорошо, что Летящая ещё не скоро уйдёт в другую семью.

Сегодня оставшиеся охотники дежурят по очереди, слоняясь вдоль стойбища. Первым заступает Тке-нор, и в ожидании своей очереди, я решаю хоть немного выспаться. Та-шиа устраивается рядом и тихонько шепчет:

– Почему ты сердишься на меня?

– Я не сержусь.

– Сердишься. Женщина-Облако сказала, что я плохо тебя слушаюсь, и потому ты зол на меня. Что я сделала?

– Это из-за рыбы? Да?

– Да! – выдыхает сестра, и голос её дрожит. – Я ведь стараюсь! Я всегда помню, что должна слушаться!

– Всё хорошо, Шумящая Вода. Не слушай женщин. Я поймал рыбу, потому что хотел её съесть! Ты тут ни при чём! Как ещё мне надо сказать, чтобы ты поняла?

Но сестра не верит. Она подползает вплотную и говорит ещё тише:

– Ты жалеешь меня. Не надо. Если я виновата, то побей! Только не приноси больше рыбу! Мне очень стыдно!

Я хочу рассмеяться, но чувствую, что Та-шиа вот-вот заплачет. Она не может понять, что дело не в ней. Обнимаю её, и говорю так же тихо:

– Я не злюсь, Шумящая Вода! Я никогда не ударю тебя и больше не принесу рыбу. Обещаю.

Она утыкается в меня лицом и тихо плачет. Я же жмурюсь, понимая, что рыбалка в ближайшее время мне больше не светит. Никогда бы не подумал, будто несчастные караси могут причинить столько хлопот.

Ночь прошла спокойно, в том плане, что короткомордый не появился, и никакой другой хищник не бродил вокруг стойбища. Но вот причитания Мыр-ин и Дэгны довели меня до белого каления. Как я понял, здесь принято оплакивать так, чтобы было слышно на весь окружающий лес.

С раннего утра Тынг засобирался на охоту. На его лице было написано всё, что он думает о женских воплях. Тке-нор тоже желал убраться со стойбища как можно дальше. Помимо Лата, у Хромого Быка было двое детей поменьше. Девочка лет восьми, и мальчик немногим младше неё. Мать Лата, Ре-яна, Рождённая Весной, была крепкой сварливой женщиной, и судя по всему, Хромой Бык не очень любил лишний раз оставаться дома. Бесконечное нытьё причитающих стало для него последней каплей.

Эль-ыт не успел опомниться, как оказался оставленным присматривать за стоянкой. Он проснулся последним, и вынужден был остаться в женском обществе.

Раз нельзя на рыбалку, то пойду на охоту. Слушать причитания мне не по нутру. Даже Та-шиа морщится. Я думаю, ей кажется, что Черит уже достаточно оплакана.

Тке-нор и Тынг единогласно приходят к мнению, что медведь раньше, чем стемнеет, не подойдёт близко к стойбищу. Они решают пройти выше по течению реки и поискать лосей в зарослях.

Мне кажется, что короткомордый в своих блужданиях должен был разогнать всю окрестную дичь, но лучше идти, чем бесцельно оставаться на месте. Я ломаю голову, отчего Грынк с охотниками до сих пор не вернулись, и погружённый в раздумья, шагаю вслед за Латом.

Ветер сегодня всё время меняется, кружа среди древесных стволов. Погода не слишком благоприятствует охоте. Справа в зарослях раздаётся шум, и несколько оленей уносятся прочь.

Вдоль пологого берега нескончаемый камыш, пробитый вдоль и поперёк звериными тропами. Но те следы, что попадаются на глаза, большей частью старые.

На противоположной стороне реки, словно в насмешку, бродит стадо чёрных коров. Они пасутся, ничуть не опасаясь хищников. Их много, штук около тридцати.

Река широкая. Нечего и думать, чтобы переплыть и поохотиться. Тащить через реку мясо не выйдет. Лат печально смотрит на недосягаемое стадо и нехотя трогается с места.

Звериная тропа ведёт в густой островок из вязов, ясеней и берёз. Здесь плотный подрост и низкая видимость, но наконец-то ветер дует нам в лицо, и можно рассчитывать на удачу.

Неслышно, как тени, мы шагаем вперёд, не сводя глаз с зарослей. Вступив в островок, видим свежие следы бычьих копыт и медленно идём по ним.

Тропа не очень широкая. Лат первый, я за ним. Потом Тке-нор и Тынг. Лату не терпится проявить себя на охоте. Он и упросил отца пойти впереди остальных. Парню хочется убить крупную дичь.

Его атлатль наготове, хоть метать им в таком стеснённом пространстве не очень удобно. Впереди, среди подроста, вдруг возникает бурый с проседью бок, и Лат, не медля ни секунды, метает в него дротик.

Я не успеваю ему помешать. Это никакой не бык, а короткомордый! По радостной ухмылке парня я понимаю, что он знал, в кого именно бросает своё оружие. Ой, дурак…

Гневный рёв раскатывается эхом, и на тропу вылетает громадный медведь. Одним ловким движением он вырывает мешающий дротик, и оглушительно рявкнув, бросается к нам.

Прыжки зверя длятся какие-то мгновения, но отчётливо, будто в замедленной съёмке, я вижу его массивную голову с прижатыми ушами и оскаленной пастью. Медведь больше не ревёт, но от этого ещё страшнее. Убраться с его пути некуда.

Ноги, кажется, сами хотят сбежать, и только разум останавливает их. Держу копьё наготове так, чтобы ударить медведя, когда приблизится вплотную, иначе он попросту выбьет оружие из рук.

Лат в один миг ловко прыгает в сторону, и набравший скорость медведь летит на меня. Его могучее тело пластается в прыжке и падает, растопырив передние лапы.

Широкий наконечник из халцедона уходит в звериную грудь. Медведь с такой силой прыгает на меня, что древко переламывается пополам, и я чувствую страшный удар в левое плечо.

Голова касается земли. Я даже не понял, как упал. На меня навалилась громадная туша, но тут же она смещается, и оглушительный рык гремит прямо над головой.

Всё происходит так быстро, что не успеваю реагировать. Куда-то пытаюсь отползти, и едва не оказываюсь в медвежьих объятиях. Я слышу крик Тке-нора и тут же его заглушает звериный рёв.

Ползу в сторону, пытаюсь встать. Левую руку не чувствую совсем. Да и правая будто не своя. Она дрожит, но оттолкнувшись, я умудряюсь подняться.

Медведь свалил Тке-нора. Страшные челюсти рвут голову и плечо. Лат тычет копьём в звериный бок, но медведь не обращает внимания.

Тынг изо всех сил бьёт копьём под лопатку. Медведь мгновенно вскидывается, вырывая копьё из рук, и норовит ухватить Тынга лапами.

Охотник пятится, срывая с перевязи палицу. Он взмахивает рукой, и каменное навершие опускается на медвежий нос. Лапа отшвыривает Тынга с лёгкостью. Громадный охотник отлетает в сторону и падает наземь. Лат снова тычет в зверя копьём, и я понимаю, что он никак не может пробить шкуру.

Оружия рядом нет. Оно всё там, возле медведя. Короткомордый трясёт головой и фыркает кровью. Медведь порывается к Тынгу, но Тке-нор шевелится, и снова зверь вгрызается в него.

Тынг уже на ногах. Палица куда-то отлетела, но охотник подбегает к зверю и подбирает одно из упавших копий. Он замахивается и всаживает оружие между медвежьих рёбер.

Зверь пытается обернуться. Копьё, засевшее в теле, рвёт его внутренности, но короткомордый выглядит так, будто и не собирается умирать.

Я пытаюсь найти хоть что-то. Сейчас зверь разорвёт Тынга. Медведь изворачивается, взмахивая лапой, но охотник оказывается проворнее.

Несмотря на свои габариты, Тынг движется ловко, словно преобразившись, когда угодил в схватку. Он отбегает, медведь спешит за ним, но могучие когтистые лапы заплетаются. Короткомордый скоро умрёт от ран, но сначала постарается забрать нас с собой.

Копья нет. Только палица Тынга валяется в стороне. Я хватаю её, хоть нутром понимаю, что проломить голову медведю могу и не мечтать, но руки сами тянутся к оружию.

Завидев палицу, Тынг бросается ко мне. Медведь неуклюже спешит за ним. Короткомордый гаснет на глазах. Раны от копий слишком тяжёлые.

Тынг вырывает палицу так, что я едва не валюсь на землю. Он оборачивается, и с рёвом, под стать медведю, бьёт палицей по звериной морде.

Этот удар раздаётся хрустом. Что-то сломалось. Медведь кружится, заслоняя лапами морду, а Тынг молотит его палицей по голове. Снова раздаётся хруст, медведь шатается. Тынг бьёт ещё, и с палицы отлетает навершие.

Звериные лапы заплетаются. Короткомордый шатается и падает. Он скребёт когтями землю. Тынг рвёт из его тела одно из засевших копий, и снова бьёт медведя в бок.

Но это уже лишнее. Короткомордый не жилец. Он ещё шевелится, но больше не опасен. Я не могу поверить, что остался в живых.

Пока мне несказанно повезло, и ещё больше убеждаюсь в этом, едва замечаю изорванное тело Тке-нора. Если бы зверь не отвлёкся на него, то убил бы нас всех.

Левую руку я так и не чувствую. Только бросив взгляд, сжимаю зубы. От плеча почти до кисти сорвана широкая полоса кожи. И это сделали не когти, а шершавая подошва громадной лапы.

От самих когтей протянулись три борозды. Две из них рассекают грудь, а одна идёт от плеча до локтя. Раны не очень глубокие, но из них медленно вытекает кровь.

Лат словно не в себе. Он ошалело смотрит на мёртвого отца. Теперь я понимаю, почему он не мог как следует ударить медведя копьём. Каменный наконечник сломан в горячке схватки, но сам Лат этого не заметил. Он попросту тыкал медведя палкой.

Пытаюсь перетянуть руку у плеча куском ременной перевязи. Это очень неудобно, и я никак не могу затянуть достаточно туго. Но тут вмешивается Тынг и вяжет ремень так, что он едва не рвётся напополам.

У самого Тынга багровеет грудь и правый бок. Ему тоже очень повезло. Медвежья лапа угодила плашмя и почти не оставила следов от когтей. Как этот удар попросту не переломил Тынга, я не знаю. Но глядя на движения охотника, думаю, что у него могут быть сломаны рёбра.

На Лате, в отличие от нас, ни царапины. Тынг глядит на него, словно размышляя, не убить ли сейчас, но сдерживается. Он несколько раз кричит, обращаясь к парню, и только тогда Лат немного приходит в себя.

Я рву пучками листья, затыкая кровавые борозды на груди, и изо всех сил прижимаю руку. До стойбища не близко, да и помощи там ждать не приходится. Эти раны скоро воспалятся и, скорее всего, отправят меня на тот свет.

На когтях медведя всегда хватает земли и остатков предыдущих жертв. Даже в цивилизованном мире они легко могут привести к заражению крови. А здесь и подавно. Я прошу Лата забрать уцелевшее из моих копий, а сам хочу пойти к стоянке.

В последний раз оборачиваюсь посмотреть на медведя. Должно быть, он стар. Шкура его местами вылезла, когти стёрты. Зубы, наверное, не в лучшем состоянии, но тем не менее, зверь едва не замордовал четверых человек. Этот старик действительно оказался каменным.

Тынг окликает меня, и приноравливается идти рядом. Каждое движение причиняет ему боль, но охотник старается не показывать виду. Медленно идём, не дожидаясь Лата, и Тынг вдруг произносит:

– Он был силён, но мы убили его! Да, Красный Топор, мы убили его!

Думаю, что Тынг свихнулся от удара лапой. Осторожно, не зная, как правильно поступить, говорю:

– Я не Красный Топор. Я его сын.

– Сын? – гулко хмыкнул Камень. – Ты не Вук! Слышащий сказал, что Вук ушёл к теням, а от них к нам вернулся забытый охотник! Ты – Красный Топор! Ты вернулся, потому что знал – Волчий Человек нарушит твою клятву!

Вот оно в чём дело… Интересно, что думает по этому поводу сам вождь. Но выдавать себя за неизвестного Красного Топора не хочу. Хотя, может так и выгоднее… Правду всё равно не скажешь…

– Я не Красный Топор. Я почти ничего не помню, но я не он. Ты хороший человек, Камень. Я бы счёл за честь быть твоим другом, но я не Красный Топор!

– Ты не он? – охотник хмурится. – Тогда, кто ты?

– Не помню. Я слишком долго бродил в темноте. Теперь я – Забытый, и буду им пока не умру.

– Ты – Красный Топор! – уверенно говорит Камень. – Но ты забыл всё, кроме своей клятвы. Ты забыл и меня. Ты помнишь только клятву и Шумящую Воду. Ты всегда заботился о ней.

Спорить с ним дальше не хочется. Пусть думает, что я Красный Топор, если ему так проще.

– Может, ты и прав, Камень. Я всё забыл. Может, я и Красный Топор. Но никому не говори об этом. Даже Слышащему.

– Не скажу, – ухмыляется Тынг. – Если бы Волчий Человек знал, что ты – Красный Топор, он убил бы тебя сразу! Пока ты ещё слаб. Он не боится Забытого, но всегда боялся Красного Топора! Всегда! С тех самых пор, как мы принесли львиную шкуру! Помнишь?

Я молча помотал головой.

– Вспомнишь! Пройдёт время и вспомнишь.

Путь до стоянки выдался настоящей пыткой. Голова кружилась, раны обрели чувствительность и заныли. Вокруг моей ободранной руки вились мухи.

Лат нагнал нас нескоро. Он молча шёл позади вплоть до самого лагеря.

На стойбище мы застали процесс сборов. Двое мальчишек, ушедших с охотниками, вернулись, чтобы позвать женщин. Убит Ушастый Зверь!

Только завидев нас, Ре-яна заголосила. Она поняла сразу, что Тке-нор погиб. Должно быть, мы выглядели ужасно. Я ловил на себе испуганные и жалеющие взгляды. Женщина-Облако бросилась к Тынгу, который вдруг поднял руку и гулко произнёс:

– Мы убили Каменного Старика!

Мальчишки разинули рты, восхищённо таращась на могучего охотника, но женщины не разделяли их восторга. Один из лучших охотников мёртв, а его старший сын слишком молод, чтобы взвалить на себя семью. Второй из лучших охотников ранен. Да и я, молодой охотник, выбыл из строя надолго, если не навсегда.

Надо отдать должное Шумящей Воде. Она не плачет и не причитает. Тёмные карие глаза смотрят испуганно и сочувствующе. Но едва Та-шиа слышит, что ей предстоит, сразу меняется в лице. Как можно зашивать тело? Вот вернётся Слышащий и сразу меня вылечит! А пока лежи спокойно и жди!

Но ждать нечего. Во врачебных навыках нашего Слышащего я здорово сомневаюсь. Раны надо обработать и зашить хотя бы две из трёх.

Но вот чем обрабатывать, кто его знает. Советы приложить к ране землю или бизоний помёт, я отметаю напрочь. Зелья, которые есть у Грынка, нельзя трогать даже Мыр-ин. У женщин есть какие-то корни и травы, но они не для промывания ран. Их принимают внутрь.

Та-шиа шепчется с Женщиной-Облаком, потом с Жёлтым Деревом. Жёлтое Дерево возвращается с маленьким свёртком и смущённо протягивает сестре. Та-шиа тихо растолковывает, что это красный корень.(12)Очень хорошая штука, если во время месячных идёт много крови. Они решили, что он должен останавливать кровь из ран.

Как эти сухие корешки могут что-то остановить, я даже не спрашиваю. Только прошу вскипятить чистую воду на огне и ещё горшочек вместе с корешками. Хуже уж точно не будет.

Пока Та-шиа идёт делать отвар, является Амыра со здоровенным пучком каких-то сиреневых цветочков. Но вместо приятного аромата долетает едкий запах уксуса.(13)

Амыра говорит, что эту траву жевать нельзя, надо помять и выдавить сок в раны. Руки Амыры измазаны в земле, но это её ничуть не смущает. Она хочет помочь. Я едва отнимаю пучок и говорю, что это обязанность Шумящей Воды. Она должна сама справиться.

Пока прибегает сестра, я уже успеваю выпросить у женщин иголки поменьше. Теми, что обычно в ходу, проще заколоться сразу и не мучиться.

С маленькими иглами проблема. Хороших почти ни у кого нет, но мне приятно, что женщины притащили на выбор все имеющиеся в наличии. Я выбираю одну из иголок Мыр-ин, но поглядев на дрожащие руки сестры, понимаю, что она сейчас не сможет шить.

Тех горшочков, что у нас есть, слишком мало, чтобы вскипятить достаточно воды, поэтому приходится выпросить ещё пару у Женщины-Облака. Кое-как остудив, промываем раны чистой водой. Потом в ход идут уксусные цветы. Попадая в рану, сок сначала печёт, но через несколько мгновений действует обезболивающе. Конечно, это не сравнить с анестезией, но эффект присутствует. Вот только сока получаются жалкие капли. Так не пойдёт. Надо попробовать сделать крепкий отвар.

Я прошу Амыру собрать ещё цветов, и женщина охотно соглашается. Теперь наступает черёд отвара из красного корня. От него ощущений никаких.

Раны тщательно промыты, и надо приниматься за шитьё. Меня пытаются убедить, что это глупо, но я не слушаю. Мыр-ин постоянно шьёт, и довольно сносно, но просить об одолжении жену вождя не хочется. Тем более, что она прорыдала целую ночь.

Мне на глаза попадается Жёлтое Дерево. У неё ловкие аккуратные руки. Я не вижу, когда она шьёт, но одежда выглядит хорошо и опрятно.

Моя просьба застаёт её врасплох. Жёлтое Дерево и гордится, что я выбрал её для такого ответственного дела, и в то же время побаивается результата. Шить живое тело кажется ей неправильным.

Мне тоже кажется неправильным, если посмотреть на инструменты, но вариантов негусто. Больше всего меня беспокоит сама нить, ведь она сухожильная, и хорошо продезинфицировать её не получится. Жёлтое Дерево кое-как моет руки и иглу остатками отвара, удивляясь, зачем это нужно, и берётся за работу.

То, что я руковожу процессом шитья, ей откровенно не нравится. Никто не начинает шить с середины! И стежки слишком большие! Надо брать поменьше!

Услышав, что нельзя делать слишком тугой шов, потому как из раны должна вытекать жидкость, Жёлтое Дерево всё же прислушивается. Она продолжает свою работу, а мне остаётся только терпеть.

Шить человеческую кожу костяной иглой, ещё то занятие. Она никак не подходит для тонкой работы. Жёлтое Дерево, по моей просьбе, старается захватывать как можно меньше кожи, но всё равно получается плохо.

Я понимаю, что лучше не сшить. Жёлтое Дерево отлично бы справилась, имея нормальные инструменты, а с теми, что есть, по-другому не выйдет. На то, что останутся грубые шрамы, мне наплевать. Главное – выжить. Но чем больше думаю об этом, тем меньше верю в счастливый исход. Только надежда на крепость собственного тела. Если этот Вук не умер в малолетстве и смог вырасти, то обладал отменным здоровьем.

Примечания.

12 – ceanothus integerrimus

13 – trichostema lanceolatum

Глава 14

Уксусные цветы хороши тем, что отпугивают мух. Внутри шалаша не найти ни одной. На входе висит здоровенный едко пахнущий веник, и даже москиты не рискуют залетать в жилище.

Я сам пропитался запахом насквозь. Мне кажется, всё вокруг пахнет невыносимым камфорным уксусом. Даже кусочки мяса, принесённые сестрой, обладают подобным ароматом.

Нехотя жую тёмно-бордовую мякоть, мысленно усмехаясь, что мамонт на вкус неплох. Стараюсь отвлечься от тягостных мыслей и вспоминаю дурацкий разговор с Костей о борще из мамонта. Как давно это было…

Людям свойственно отдыхать от цивилизации. Их притягивают походы, сплавы, охота, рыбалка, подъём на горные вершины… Но даже тогда цивилизация остаётся неподалёку. До неё можно дотянуться, если что-то случается в процессе отдыха. Только оказавшись навсегда отрезанным от неё, понимаешь, насколько это плохо.

Убогая больница северного городка, да что там больница, любой фельдшерский пункт, мне сейчас кажется невероятным уровнем развития медицины. А копеечные антибиотики, продающиеся в каждой аптеке, просто манной небесной.

Теперь мне до них дальше, чем до Луны пешком, и от воспоминаний о прошлом делается неприятно. Попав сюда, я не очень-то ценил подаренную жизнь, и только сейчас понял, что действительно боюсь её потерять.

Вместо лекарств у меня отвары в корявых горшочках и сушёные корешки неизвестных трав. Вместо врача – я сам, со скудными познаниями в элементарной медицине, и только присутствие Та-шиа заставляет держаться уверенно.

Шумящая Вода старается быть рядом, но ей приходится ходить вместе со всеми за хворостом, искать для меня траву, или пластать мясо на тонкие ломтики.

Сегодня третий день после встречи с короткомордым, и раны, оставленные его когтями, выглядят неважно.

Та, что на плече, опухла меньше остальных, хотя и находится в месте, которое постоянно шевелится. А может, как раз именно поэтому. Или же на одном из когтей было меньше грязи. Не знаю. Но эта рана вполне может зажить, если её промывать.

Багровая полоса, лишённая кожи, от плеча до кисти, на первый взгляд страшна и пугающа. Но она заживёт. Я лью на неё отвар из едких цветов несколько раз в день, и воспаление не становится больше.

Две раны на груди беспокоят по-настоящему. Они воспалились и нарывают. Грудь пылает огнём, который нечем затушить. Я весь горю от него, будто угодил в костёр.

Наверное, их надо вскрывать и чистить. Но обрабатывать всё равно нечем. Зашить раны повторно очень сложно, там и так нет живого места от грубых проколов. Тем более, шить в этот раз придётся Шумящей Воде.

Сестра говорит, будто вернувшись с охоты, Хэг-яр побил жену за то, что прикасалась к чужому мужчине. Теперь я понимаю, почему не встречаю Жёлтое Дерево, когда выхожу из шалаша, и её малыши не бродят у нашего жилища.

Таких последствий своей безобидной просьбы я не мог и предположить. Тем более, что шили мои раны на глазах всех присутствующих. Ярость охватывает при одной мысли, что Жёлтое Дерево невольно пострадала из-за меня. Но её приходится гасить. Вмешиваться в чужую семью не принято. Никто не поймёт, почему это Плывущий Олень не может побить свою жену. Если бьёт – значит, заслужила. Даже Камню пришлось убить двоих, прежде чем понести смешное наказание.

Потому смиряем злобу, но не по методу Грынка, а по своему собственному. Ем самые горькие листья. В свёртке из шкуры лежит большая горсть корешков и листвы. Амыра приносит всё новые части растений, вспомниная о том, что кто-то вылечился с их помощью. Правда, от совсем других болезней, но да ладно. У меня есть целая куча листьев, которые она притащила с огромным восторгом, потому что наконец нашла нужный куст. Его едят олени, когда, по мнению Амыры, им нездоровится, а значит и мне будет в самый раз.(14)

Как ни прискорбно, но жую эту дрянь, надеясь, что она не очень ядовитая. Вкус неприятный и запах не лучше. Но когда это лекарства были приятные? Потому жую и не умничаю. И красные корешки, и эти листочки, и какую-то содранную тонкую кору, и ещё корешки, и ещё листья…

По способности пережёвывать растения, я скоро превзойду бизонов, но Амыра не унимается. Я удивлён, что она проявляет такое участие.

Амыра вдова, и по местным меркам достаточно старая. Лет около сорока, если не больше. Её муж и старшие сыновья погибли на охоте, дочери отданы замуж, и из всех детей рядом остался маленький Арп – Солнечный Луч. Ему около десяти, и больше всего мальчишку тяготит чрезмерная опека матери. Конечно, чрезмерная только в его глазах.

С не меньшим усердием, чем Хвост тянется к Камню, Солнечный Луч уклоняется от материнского внимания. Он хочет быть взрослым, самостоятельным, и ждёт не дождётся, когда станет охотником.

Вечереет. Лёгкий ветерок тянет прохладой, и я собираюсь пройтись к реке и обратно. Торчать в шалаше надоело. Голова на ощупь словно горячий уголь, и чувствую я себя не лучшим образом, но надо приободрить Та-шиа. Она слишком расклеилась в последние дни.

На ремнях сушится целая гора мяса. Наверное, мамонта забрали почти полностью. Между деревьями и жердями багровеют ряды узких полос, и вокруг них бродят двое подростков с копьями.

Один из них – Чаг, второй из сыновей Волчьего Человека. Его детское имя означает – Ловкий. В следующем году Чагу предстоит проходить испытание. Завидя нас, парень морщится, очевидно считая неблагодарными, но в отличие от Твёрдой Руки, не глядит так, словно в мыслях уже опустил на мою голову топор.

Та-шиа презрительно фыркает, всем своим видом показывая, насколько она презирает почти-брата, и Чаг отводит глаза. Характер у него куда попроще, чем у старшего.

Женщины закончили свою дневную работу и теперь на стоянке шумно. Они готовят еду, громко переговариваясь. Дети шумят не меньше, играя друг с другом, или что-то выпрашивая у матерей. Возле шатра Женщины-Облака суетится Хвост, укладывая ветки в костёр.

Сам Тынг сидит рядом, на расстеленной бизоньей шкуре, и Женщина-Облако втирает в его кровоподтёк какую-то мазь.

– Шумящая Вода, а что делает Женщина-Облако?

– Жир Ушастого Зверя хорошо лечит раны! А ещё лучше смешать его с кровью и мозгом, и только потом мазать. Женщина-Облако говорит, что это всегда помогает.

Та-шиа хмурится, недовольная моим упрямством. Не далее, как сегодня утром, я отказался от чудодейственного снадобья, и в глазах сестры выгляжу пустоголовым дураком.

Камень не очень-то доволен процедурой. Прикосновения Женщины-Облака причиняют охотнику боль, хоть Камень бесстрастно терпит её. Кровоподтёк растёкся на всю грудь и живот, и выглядит устрашающе. Руки Женщины-Облака обращаются с ним вовсе не нежно, а словно выделывая шкуру, и я не знаю, чего от её лечения больше – вреда или пользы.

Тынг молча кивнул, приветствуя меня, и я проделал точно такое же движение. Камень тоже недоволен моим упрямством. Мамонтовый жир – отличное средство для заживления ран. Это известно каждому.

У шатра Грынка растянута для просушки медвежья шкура. Не понимаю, зачем Слышащему понадобилась эта облезлая дрянь.

Мыр-ин кормит младенца грудью, устроившись на траве. Рядом с ней Дэгна и Улга, молодая жена Эль-ыта. Её имя означает – Нить, но я ни разу не видел, чтобы она шила.

Женские взоры приковываются ко мне, внимательно разглядывая раны. Не удивлюсь, если они обсуждают, сколько я ещё проживу.

Шатёр Грынка стараюсь миновать поскорее. Слышащему не понравилось, что я отказался от его лечения, и если бы не расстройство из-за потери Черит и рождения дочери, наш вождь, скорее всего, не простил бы такого сомнения в его врачебных талантах.

Лекарь из Грынка был откровенно неважный. Он полагал, что корень священного цветка, при должном усердии больного, излечивает абсолютно всё. А ещё, разумеется, надо разрезать нитки, стягивающие края ран. Чтобы избежать конфликта, я принял сухие корни, клятвенно пообещав делать отвар для промывания, и теперь старался не попадаться вождю на глаза.

Нет, отвар я даже сварганил и для разнообразия поливал им раны на груди. Но легче не становилось. Только уксусные цветы действительно боролись с воспалением.

Дальше шатёр покойного Тке-нора. Его жена отплакала положенное время и теперь уже не чернит лицо сажей. Её младшие крутятся рядом, но Лата не видно.

Идём к галечной косе, не рассчитывая никого повстречать, ведь обычно люди из племени купаются левее, где удобный залив, да и немногим ближе к стоянке.

Ещё издалека я замечаю на косе женщину, которая умывает ребёнка. Второй малыш смирно ждёт своей очереди.

Это Лирги – Добрая. Молодая вдова, у которой трое детей. Старшей девочке около семи. Двоим сыновьям примерно пять и три года. Её муж неудачно поохотился на равнине, угодив под несущееся стадо, и теперь Лирги одинока.

Будь у неё поменьше детей, возможно, кто-то из охотников взял бы её второй женщиной, но взваливать на себя чужих детей никто не решается. Лирги приходится несладко, но почему-то она не слишком вызывает у меня сочувствие.

Родители назвали её Доброй. В отличие от мужчин, чьи имена меняются в течение жизни, женщины, за редким исключением, носят данное в раннем детстве. Тогда, быть может, Лирги и была доброй.

Она худая и высокая, с узким лисьим лицом и пронзительным взглядом карих глаз. Женщина бойкая и сварливая, под стать Латовой матушке, хоть и значительно моложе. Своих детей, как мне кажется, она откровенно недолюбливает.

Зачем Лирги притащила их купаться так поздно, не понимаю. Солнце заходит и хорошо обсушиться не выйдет. Разве что у костра. Но в воде мелькает плывущая фигура, и я различаю Твёрдую Руку. Он подплывает ближе, и выходит на берег немного в стороне.

Лирги бросает на него быстрый взгляд, и тут же снова принимается умывать ребёнка. По-моему, несчастный мальчик отмыт уже трижды. Теперь я понимаю, отчего женщина пришла на косу так поздно.

Ньив-ирн отряхивается, как переплывший реку пёс, и только сейчас замечает меня с Та-шиа. Лирги давно заприметила нас, и крайне недовольна нашим появлением.

– Не будем им мешать, – говорю сестре и поворачиваю в сторону. – Пройдём к тому месту, где много ракушек. Там уж точно никого нет.

– Пойдём, – соглашается она. – Я не хочу, чтобы Твёрдая Рука видел меня голой.

Та-шиа на мгновение задумывается, а потом тихо спрашивает:

– Ты сказал, не мешать им. Думаешь, Добрая пришла сюда, чтобы повстречать Твёрдую Руку?

– Да. Или ты думаешь, ей нравится мыть детей по несколько раз подряд?

– У неё их трое! Неужели Добрая думает, что может стать женщиной Твёрдой Руки? Зачем молодому охотнику вдова с тремя детьми?