Текст книги "Особенности охоты в Каменном Веке (СИ)"

Автор книги: Валерий Камнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 9

* * *

С самого утра прибежал Лат, напоминая, что нынче наша очередь идти на охоту. Я был не против, ведь сам просил Тке-нора. Взяв с сестры обещание, что она не станет обжигать посуду без меня, поручил ей выкопать небольшую яму, и не уходить далеко от стойбища.

Отец Лата выбрал восточное направление. Кроме него, с нами ещё были два молодых охотника. Один – среднего роста и крепкий, носил имя Эль-ыт – Живущий в Воде. Второй – чуть более рослый, легко косил правым глазом. Его звали Ят-ча. Видящий Тень.

Оба этих охотника уже имели женщин и детей, будучи старше нас с Латом на несколько лет. Держались они с большим достоинством, считая себя гораздо выше новичков.

Сам Тке-нор относился к нам скорее по-отечески. Он был крепок, серьёзен и нетороплив. Тке-нор никуда не спешил. Возможно, из-за ноги, а может, просто из-за своего характера.

Звериные тропы пересекают лес во всех направлениях, но большинство из них ведёт к речному берегу. Тке-нор почти не обращает внимание на следы, либо успевает их разглядеть, не прерывая движения.

Только раз охотник остановился. Перед нами, на мягкой лесной почве, виднелись большие отпечатки медвежьих лап. Они походили на бурого, но когти были прямее, походка животного почти не косолапая, да и ширина следа значительно превосходила обыкновенный медвежий отпечаток. Каменный Старик прошёл здесь незадолго до нас.

Идти вслед за короткомордым Тке-нор не собирался. Он тряхнул головой, что-то буркнул, и не говоря ни слова, развернулся. Молодые охотники переглянулись, очевидно недовольные отступлением, но Тке-нор никого не ждал. На сегодняшней охоте Хромой Бык был главным.

Я обрадовался разумному поступку. Брести по свежему следу хищника – занятие для полных идиотов. Он может воспринять преследование, как охоту за ним самим, и подождать в засаде. Да и кроме того, попросту разгонит всю дичь на своём пути.

Лату тоже не хотелось встречаться с медведем. Парень повеселел, когда отец изменил маршрут. Теперь Тке-нор вёл нас к реке.

Здесь берег был пологим и густо порос камышом. В него уходила тропа, немногим правее, другая. Тке-нор показал жестами, что я, Лат и Эль-ыт, должны обойти участок, и выгнать зверей прямиком на него и Видящего Тень.

Должно быть, косящий глаз не слишком мешал охотнику метать копья. Я удивился, когда Тке-нор выбрал его в качестве засадчика. Мы разделились. Ветер тянул с реки, отбрасывая наш запах в сторону.

Обойдя изрядный полукруг, Эль-ыт решил, что уже достаточно. Мы углубились в заросли камыша, и нарочно шумя, двинулись в сторону Тке-нора.

Лат шёл ближе к берегу, я в центре, а Эль-ыт, как самый опытный, по правому краю, выходящему к лесу. Вспугнутые нами звери могли выйти к Тке-нору, а могли устремиться в лес. Нас было слишком мало, чтобы надёжно перекрыть пути отхода животных.

Скорость нашего продвижения, и без того невысокая, упала до минимума, когда мы вступили на заболоченную местность. Проламывая телом проход в камышах, я за собственным шумом не слышал совершенно ничего, пока впереди не раздался треск и тяжёлое сопение крупного зверя.

Чёрный косматый бык с обломанным рогом показался в нескольких метрах передо мной, на мгновение замерев при виде человека. Не знаю, какие мысли роились в его голове, но мне сразу перехотелось воспользоваться копьём. Место ничуть не подходило для манёвра, и я попросту уступил дорогу животному, убираясь вправо со всей возможной скоростью. К моей несказанной радости, зверь и не подумал атаковать. Нрав у него, по-видимому, был кротким, ничуть не напоминая современных мне кафрских буйволов. Бык исчез из виду, а я с облегчением вздохнул.

Весь обширный участок оказался пуст. На Тке-нора так и не вышел ни один зверь.О своей упущенной добыче я промолчал, опасаясь упрёков в отсутствии храбрости. Лат, будучи ближайшим ко мне охотником во время появления быка, ничего не спросил. Не знаю, слышал он зверя, или же попросту не заметил животное. Остальные были слишком далеко, чтобы оказаться свидетелями моего отступления.

Сам я ничуть не жалел, что уступил дорогу животному. Мясо старого быка уж точно не стоило риска лишиться жизни. Уворачиваться от атаки копытного в зарослях камыша невозможно. Там, где я замедлюсь, бык попросту пробьёт прямую дорогу. Потому я перестал думать об упущенной возможности, и сделал вид, будто мне никто не попадался на глаза.

Тке-нор ни о чём не спрашивал. Он был почти такой же немногословный, как и Тынг, хоть и не выглядел хмурым. Охотник подал знак, и мы снова направились в лес.

Теперь Тке-нор медленно вёл нас среди деревьев, держась неподалёку от реки, но не приближаясь к берегу. Особо густой участок леса возник на пути, и пройдя его насквозь, мы оказались у ручья.

Широкий ручей почти полностью зарос рогозом. Только посередине, в медленно текущей воде, виднелись белые цветы водяных лилий.

Местность должна просто притягивать лосей, и в подтверждение этому, глубокие следы копыт покрывали берег. Я удивился, подумав о лосях, как об объекте охоты. В таких местах они обычно кормятся ночью, и как Тке-нор собирается угодить копьём хоть в одного из них, я не понимал. Но глядя на насторожившегося охотника, догадался. Это в моём времени сохатые так опасаются встречи с человеком. Здесь на них ведут охоту крупные хищники, активные по ночам, и лосям куда разумнее кормиться днём.

Подобраться к лосю на бросок копья, казалось мне невозможным. У зверя очень чуткий слух и развитое обоняние. Он всегда настороже, ведь слишком многим по вкусу лосиное мясо. А здесь, помимо обычных волков и медведей, к желающим закусить лосятинкой добавляются крупные кошки. Но Тке-нор не разделял моих опасений. Он вместе с Ят-ча тихонько перебрёл на левый берег, а мы втроём двинулись по правому.

Сейчас, в отличие от прочёсывания камыша, каждый из нас ступал почти неслышно, осторожно ставя ноги на зелёный ковёр трав. Я старался не отставать от спутников, и только надеялся не наступить на змею.

Уж чего-чего, а змей здесь хватало. По мере нашего продвижения то одно, то другое пресмыкающееся шуршало в траве и исчезало в зарослях рогоза. Лат, как видно, змей на дух не переносил, и оказавшись возле одной прогалины, хотел было ударить рептилию копьём. Эль-ыт не успел среагировать. Охотник только зло поморщился, ожидая шума, но змея не стала дожидаться Лата. Она ускользнула от наконечника копья, и я даже не успел увидеть её.

Эль-ыт показал пальцем на свой лоб, и Лат нехотя смирился с оскорблением. Охотясь на лося, нельзя шуметь. Парень двинулся дальше, обходя подозрительные участки травы.

Я, увлёкшись наблюдением за спутниками, едва не наступил на змею. Длинная полоса примятой травы пересекала путь. Какой-то могучий зверь пробил себе дорогу. Это был точно не лось. Приглядевшись, я с удивлением узнал знакомые отпечатки лап ленивца.

В этом месте трава была подсохшей и побуревшей, измятые и изломанные стебли походили на скошенное гниющее сено, и вот на ней, почти неотличимая от окружающего фона, лежала свернувшаяся клубком змея.

Меня спасло только то, что она открыла рот, заметив моё движение. Змея раскрыла пасть, будто выворачивая её наизнанку, и белое пятно возникло на бурой поверхности, враз делая рептилию ясно видимой.

Я едва успел отвести ногу обратно. Если бы я не приглядывался к субстрату, стараясь не хрустеть веточками, то стал бы прямиком на змеиное кольцо. Змея не шипела, только раскрывала рот в безмолвной угрозе, и лишь замерев, разглядывая её, я заметил шевелящийся хвост. Но он издавал едва слышный шелест. На хвосте у змеи не было настоящей погремушки.

По этой манере я догадался, кто именно передо мной – водяной щитомордник, не зря прозванный американцами «хлопковым ртом». Это тоже ямкоголовая змея, родственница гремучих, только вот «гремит» она почти неслышно.

С большими предосторожностями я обошёл рептилию. При взгляде на свои босые ступни, мне очень захотелось иметь крепкие сапоги для походов в такой «приятной» местности. Но размышлять о сапогах было некогда. Мои спутники уже вырвались вперёд, и я, не забывая глядеть под ноги, поспешил за ними.

Эль-ыт пригнулся, скрываясь за рогозом, Лат последовал его примеру. Я проделал то же самое, пытаясь разобрать, кого увидели охотники.

Впереди по ручью бродил лось, то и дело погружая морду в воду, чтобы добраться до корней лилий и водяной травы. Он негромко фыркал, вытаскивая очередную порцию растений, и принимался жевать, насторожив уши.

За рогозом мне было плохо видно животное, но судя по мягким рогам-вилкам, этому самцу менее трёх лет. Он слишком далеко, чтобы точно угодить копьём, и мы принимаемся сокращать расстояние.

Эль-ыт двигается неслышно, как тень. Он скользит, склонившись чуть не вдвое, и не сводит взгляда с будущей добычи. Но увлёкшись лосем, мы забываем смотреть по сторонам, и не замечаем, что Ят-ча уже приблизился на расстояние броска.

Я только вижу, как лось роняет траву, и поворачивает голову влево. В воздухе проносится копьё и ударяет в звериный бок.

Лось пытается выбраться из воды. Он спешит к нашему берегу, путаясь длинными ногами в растительности, и ещё одно копьё попадает в животное. Это оружие брошено сильной рукой и глубоко впивается в тело.

Копыта зверя топочут по мелководью. Эль-ыт бросается вперёд, держа копьё наготове. Лось замирает, завидев человека на своём пути, и в это время охотник метает копьё.

Оно скользнуло по звериной шее, оставив за собой кровавую полосу, и шлёпнулось в реку. Лат бежит к животному, и как видно, не доверяя глазомеру, хочет приблизиться на расстояние удара. Лось взмахивает передними ногами, норовя поразить противника копытами, и я стараюсь обойти его справа, чтобы отвлечь от Лата.

Но Эль-ыт проделывает это быстрее. У него, в отличие от нас с Латом, есть второе копьё. Охотник делает выпад, зверь поворачивается к нему, и Лат изо всех сил ударяет копьём в звериный бок.

Оружие уходит глубоко. Зверь теряет равновесие. Ноги его разъезжаются, и тело падает в грязь. Копыта молотят по воздуху. Лось бьётся в агонии, и никто из нас не решается его добивать.

Наконец-то зверь затихает. Тке-нор и Ят-ча переходят ручей вброд. По местным обычаям, шкура принадлежит тому, кто первым поразил животное. Потому Ят-ча и принимается за разделку туши, когда мы вытаскиваем лося подальше от воды.

Кремнёвые ножи не лучшие инструменты для снятия шкуры, но Ят-ча и не видел других. Для охотника процесс идёт нормальным темпом. Представляя, насколько быстрее и проще можно справиться с этой работой, могу только тосковать о хорошем стальном клинке и набираться терпения.

Мне снова выпало тащить заднюю ногу. По весу она ничуть не меньше лошадиной, а нести её ещё неудобнее. Но я не жалуюсь. Лат несёт большой плетёный короб, набитый мясом, и вот ему действительно не позавидуешь. Короб не рассчитан на такой груз и угрожает расползтись посреди дороги.

Вторую ногу Эль-ыт взвалил себе на плечо, умудряясь нести ещё свёрток с печенью, сердцем и языком.

Ят-ча несёт шкуру и плетёный короб с мясом. Он крепко стоит на ногах, хоть его груз тяжёл и неудобен. Одна шкура весит килограммов двадцать пять, если не больше, но охотник изображает, что нисколько не устал.

Один Тке-нор идёт налегке, внимательно вслушиваясь в лесные звуки. От нас несёт свежей кровью, и этот запах не может не привлекать хищников.

Несмотря на долгий путь, мы никого из них не встречаем. То ли звери не хотят связываться с охотниками, то ли мы попросту удачно разминулись, я не знаю. Уже к вечеру выходим к стоянке. Увидев, что шкуру несёт Ят-ча, сестра печально вздыхает.

К моему удивлению, Та-шиа хватило терпения. Нетронутая посуда лежит в тени. Яма готова, и даже толстые берёзовые ветки сложены неподалёку. Сестра протягивает руки, чтобы принять лосиный окорок, но ей такая ноша ни к чему. Та-шиа ужасно недовольна, что я помогаю дотащить мясо к площадке перед шатром Женщины-Облака.

Мясо в любом случае будут делить на всех. Разве что мне, как охотнику, выберут кусок получше. Я оставляю Та-шиа вместе с женщинами, и отправляюсь к реке, чтобы смыть с себя кровь.

Уже темнеет, но мне не хочется ждать до утра. Яму, выкопанную сестрой, выкладываю берёзовыми дровишками. Здесь бы подошли толстые поленья, но берём то, что есть, ибо нарубить нормальных дров каменным топором не выйдет. Ломаю толстые ветки, зажимая их в древесной развилке, и стараюсь добиться примерно одинаковых размеров.

На двойной помост из дров укладываю наши глиняные творения и сверху заваливаю их такими же кусками веток. Потом отправляюсь за головешкой к ближайшему костру.

Пламя медленно разгорается, и убедившись, что огонь не погаснет, усаживаюсь подальше от него. Вечер очень тёплый. Им можно наслаждаться, но тело устало от долгого дня. Особенно раздражают укусы насекомых. В лесу полно всяческих мошек, которые так и норовят впиться в многострадальную кожу, то и дело приходится сбрасывать клещей. Во время купания, я всё же обнаружил на себе нескольких, и выкрутив их с помощью веточек, теперь разглядываю места укусов.

Приходит Та-шиа с нанизанным на прутики жареным мясом, и заметив, что я смотрю на укус под левым коленом, куда-то устремляется. Сестра возвращается минут через двадцать, неся пучок листьев.

Запах растения очень напоминает бергамот.(7)Та-шиа измельчает листья в кашицу и показывает, чтобы я натёр укушенные места. Сама она при этом тоже не стоит на месте и осматривая тело, трёт листьями следы от укусов. Сестра добирается до моей шеи, проверяет голову. В этот момент, должно быть, мы очень напоминаем парочку обезьян.

Та-шиа укоризненно вздыхает, намекая на то, что она снова осталась без шкуры. Но сегодня это меня не трогает. Мясо есть, и это главное. Завтра мне предстоит много работы. Нужно выстрогать клинья кремнёвым ножом и расколоть заготовку маклюры, пока она не просохла. Я успокаиваю Та-шиа, что скоро наступит славное время, и шкур будет просто завались, а пока пусть сестричка немного повременит. Та-шиа недовольна, но молчит. Ей явно не терпится заняться делом. Выделка шкур – это основное женское занятие.

Лосиное мясо не слишком вкусное, даже если хорошо приготовлено, а уж без соли и специй, вообще не шедевр кулинарии. Впрочем, голодному человеку вполне сгодится. Выбор здесь небогатый.

После еды меня клонит в сон, и я всё меньше слушаю болтовню Та-шиа. Сестра улавливает, что я устал, и замолкает. Отправляюсь спать, убедившись, что костёр в яме с посудой ещё горит.

Ложе из сухой травы шуршит при каждом движении, и я сквозь сон слышу тихую возню Та-шиа. Сестра ворочается, никак не желая умоститься поудобнее, потом наконец затихает.

Просыпаюсь от прикосновения. Та-шиа обнимает меня, прижавшись губами к уху. Её тело обнажено, и только сверху укрыто куском бизоньей шкуры. Я открываю рот, собираясь поговорить с девушкой о её поведении, но вдруг понимаю, что она вовсе не собирается ко мне приставать. Та-шиа зажимает мне рот рукой и тихонько шепчет в самое ухо:

– Там кто-то есть!

Замираю, вслушиваясь в тишину ночи. Копьё лежит слева от меня. Я ничего не слышу, но Та-шиа очень серьёзна. Проходит немного времени, и мне кажется, будто снаружи тяжело дышит какой-то зверь.

Шумное дыхание хорошо слышно. Зверь совсем близко, может в паре метров от шалаша. Он тянет носом воздух, ловя соблазнительные запахи, и легонько фыркает, очевидно унюхав горелые уголья в яме для обжига.

Такой аромат зверю не нравится, и он немного удаляется. Я понимаю, что ни один травоядный не забредёт в охотничий лагерь. Беру копьё в руки, стараясь вести себя как можно тише, но Та-шиа вцепляется в меня, беззвучно уговаривая не выходить в темноту.

Отстраняю её, и тихо высовываюсь наружу. Очень темно. Только напротив шатра Грынка горит небольшой костёр, да ещё в дальнем конце стойбища уже затухает огонь. Я не замечаю никакого движения. Куда подевался зверь, мне совершенно не ясно. Его дыхания больше не слышу.

Будить стойбище из-за непонятного визитёра не хочется. Вдруг, это вовсе не хищник? Тогда засмеют. Но нутром понимаю, что это необходимо сделать. Я почти уверен, что следует разбудить охотников.

Нехотя шагаю вперёд, держа копьё наготове, и слушаю тишину. Наш шалаш на отшибе, и пока я медленно иду, не забывая оглядываться, слева доносится шорох.

Маленький шатёр вздрагивает и начинает крениться. В темноте я не могу разобраться в происходящем, но хотя и боюсь ошибиться, кричу во всё горло:

– Зверь!

Словно в ответ на мой крик, шатёр ходит ходуном, падает, и в темноте возникает высокий силуэт. Он странно широк, и только, когда животное двинулось, я понял в чём дело. Медведь отыскал добычу и уже уносит её.

Я весь холодею, осознавая, кто передо мной. Это проклятый короткомордый! Из шатров начинают выбегать люди, и я снова кричу:

– Каменный Старик!

Медведь тихо ворчит и пятится в темноту. Я решаюсь идти за ним, хоть и держусь на почтительном расстоянии. Отбивать его жертву бесполезно. Она мертва, если не кричит от боли.

В ответ на мои шаги раздаётся злой короткий рык, от которого перехватывает дыхание. Медведь явно не собирается уступать добычу, но за мной раздаётся топот многочисленных ног, выкрики, и зверь исчезает среди деревьев.

Грынк светит горящей ветвью, и в тусклом свете я замечаю на траве кровавые пятна. Другие охотники обступили упавший шатёр. В нём жила Ин-чу, Разводящая Огонь. Несмотря на своё имя, огонь разводить ей доводилось не часто. Это была одна из вдов племени. Её муж погиб на охоте, дети Ин-чу умирали во младенчестве, и никто из охотников не пожелал взять её второй из женщин под свой кров. По рассказам Та-шиа, Ин-чу считали несчастливой, и доля правды в этом была. Из всех шатров стойбища, короткомордый выбрал именно её жилище.

Преследовать зверя в темноте никто не собирается. Да и вообще, не собирается преследовать. Грынку надоедает рассматривать следы, и он даёт команду отдыхать. Сегодня медведь уж точно не явится снова.

Я обнимаю Та-шиа, хваля её острый слух, и сестра расцветает от гордости. Вокруг нашего шалаша глубокие отпечатки медвежьих лап. Нам очень повезло, что зверю не понравился запах тлеющих углей, и он решил поискать другую поживу. С этого дня решаю спать ночью по очереди с сестрой, если вождь не распорядится, чтобы охотники охраняли лагерь. Мне не хочется снова прозевать приближение медведя.

Примечания.

7 – растение, пахнущее бергамотом, это монарда двойчатая.

Глава 10

Зола полностью остыла, и разворушив уголья, принимаюсь доставать посуду. Та-шиа нетерпеливо ждёт, пока я роюсь в золе.

Осторожно, как величайшие драгоценности, вынимаю убогие глиняные чашки. Они корявы и неровны, но с честью выдержали обжиг.

За ними наступает черёд первой фляги, и я с недоверием разглядываю творение своих рук. В эту глину добавлены толчёные ракушки, но не знаю, в них ли дело. Несмотря на сложную форму, изделие не развалилось и не треснуло. А вот вторая не выдержала обжига.

Тарелки и миски вышли с переменным успехом. На некоторых из них тонкие трещинки, другие – абсолютно целые. Большой глиняный горшок, предмет гордости Та-шиа, не раскололся. Он выглядит вполне прилично, если не придираться к дизайну.

Горшочки поменьше понесли потери. Два из пяти потрескались совсем, и развалились от прикосновения. Из трёх оставшихся только один пригоден в качестве посуды. Остальные два покрыты изгибами трещин.

Я не очень-то доволен, но в глазах Та-шиа это успех. Уносим посуду, чтобы отмыть от сажи, и по возвращении, принимаюсь осматривать маклюру.

К несказанной радости, торцы, обмотанные кусками пропитанной жиром шкуры, почти не рассохлись, как я опасался. А вот расколоть эту заготовку – отдельная песня. Клиньев понадобится много, хоть и небольших. Выстрогать каждый из них моим инструментом – тяжёлое испытание для нервов.

Пока я занимаюсь этой монотонной работой, наш Слышащий собирает охотников, чтобы выслеживать медведя. За короткомордым отправляется сам Грынк, Иг-нырт, Тке-нор, Тынг, Ят-ча и Ньив-ирн. Они вшестером попробуют добыть зверя.

Сидеть на солнышке и тесать клинья – очень скучно. При дневном свете встреча с короткомордым уже не кажется такой страшной. Я подумываю оставить своё занятие и упросить вождя взять меня на охоту, но при взгляде на родственников, не решаюсь идти вместе с ними. Ведь на охоте придётся больше смотреть за дядюшкой, чем за медведем.

Охотники покидают стойбище, идя по кровавому следу. Женщины тем временем решают сжечь несчастливый шатёр. Они оставляют свои обычные занятия и в небольшом отдалении от стоянки разводят огонь. В него отправляются жерди, потом кожаная покрышка, и все жалкие вещи, принадлежавшие Ин-чу. Женщины что-то причитают, напевая, но мне кажется, что им глубоко наплевать на её смерть. Одна Вэл-юу выглядит по-настоящему грустной. Не знаю, жаль ей погибшую, или просто Жёлтое Дерево находится под впечатлением от случившегося, но на её красивом лице застыла глубокая печаль.

Костёр догорает, и женщины расходятся. Кто-то отправляется собирать хворост, кто-то занимается домашними делами. Та-шиа вместе с Женщиной-Облаком и ещё несколькими, уходит в лес. Нападение медведя это не повод оставаться без топлива.

Ко мне подходит Лат, недоумённо глядя на моё странное занятие, но вместо того, чтобы спросить, зачем я строгаю деревяшки, заводит разговор о ночном визите короткомордого.

– Отец не взял меня с собой… – недовольно бормочет Лат. – Он сказал, что я должен остаться здесь. А Твёрдая Рука пошёл с Волчьим Человеком. Неужели, отец думает, будто я испугаюсь Каменного Старика?

– Хромой Бык не хочет, чтобы Каменный Старик тебя изувечил. В его глазах ты слишком молод для такой охоты. Видишь, меня тоже никто не позвал. Не грусти. В своей жизни ты ещё не раз повстречаешься с Каменным Стариком, если тебе так хочется испытать свою силу.

– Каменный Старик сильнее меня! – удивляется парень. – Он сильнее любого из охотников! Даже Камень не одолеет его в одиночку!

– Тогда зачем тебе охотиться на него?

– Чтобы никто не мог сказать, будто я трус!

– Кому ты хочешь доказать свою храбрость?

– Всем! – произносит Лат уже тише. – Я хочу доказать, что я – мужчина! Твёрдая Рука в прошлом году охотился на Ушастого Зверя и больше никто не сомневается в его смелости! Волчий Человек всегда берёт его с собой на охоту! А как я могу испытать себя?

– А зачем? Ты же сам сказал, что Каменного Старика тебе не одолеть в одиночку. Вот пойдёшь ты на охоту вместе со всеми, и что?

– Я могу ранить его копьём!

– А… – улыбаюсь. – Ты хочешь шкуру Каменного Старика?

– Нет. Мне нужны его когти.

– Хочешь сделать ожерелье?

– Хочу.

– Я не думаю, что их удобно носить на шее. Всё равно каждый в племени будет знать, что ты убил Каменного Старика. Можно и не делать ожерелья.

– Если носить такое ожерелье, то любая девушка захочет стать твоей.

– А выкуп?

– Выкуп… – тяжело вздохнул Лат. – Отец говорит, что мне рано думать о женщине. Он не захочет собирать его.

– А какие подарки нужно сделать отцу женщины?

– По уговору. Ят-ча отдал за Нёлу шесть шкур чёрного быка, десять шкур Плоских Хвостов, топор из зелёного камня, и два копья.

– Не слишком много.

– Нёла не очень красивая.

Это точно. Жена Видящего Тень на мой вкус откровенно страшная. Её имя означает Бабочка, но оно напрочь не соответствует действительности.

– А за красивую тогда что нужно собрать?

– Как её отец захочет. Он скажет, что хочет получить, а твой начинает говорить, что это много. Вот так и договариваются. Бывает, две зимы собирают выкуп, если договорились.

– Потому у Васка ещё нет женщины?

– Да.

– А что ценится больше всего? Есть такое, что готов взять каждый отец?

– Ценится? – Лат был сбит с толку, но пораскинув мозгами, ответил:

– Есть обычай, что нельзя отказать тому, кто снимет с себя шкуру Пятнистого и отдаст взамен дочери. Это очень почётный дар.

– И часто так делают?

– Нет. Мало кто может добыть его шкуру. А тот, кто может, не всегда хочет отказаться от трофея из-за женщины. Шкура Пятнистого даёт уважение.

– Её может носить только тот, кто добыл? Правильно?

– Да.

– Придётся искать Пятнистого, – я усмехнулся.

– У тебя же есть Шумящая Вода! – Лат неподдельно удивляется. – Она красивая. Ты сможешь обменять её на хорошую женщину.

– Я не буду менять её. Шумящая Вода сама решит, как ей поступить.

– Так не бывает, – парень смотрит на меня, как на сумасшедшего. – Она же принадлежит тебе!

– Принадлежит. Но отец поклялся, что даст ей возможность отказаться от мужчины, если она захочет. Я сдержу его клятву.

– Он умер, – неуверенно говорит Лат. – Клятва тоже умерла вместе с ним. Теперь ты можешь обменять Шумящую Воду или получить за неё выкуп.

– Я тоже поклялся перед Солнцем.

Лат морщится при этих словах. Такой глупости он точно от меня не ожидал. Отобрать сестру у дяди и не воспользоваться этим…

Теперь Лат наконец-то спрашивает, чем я занимаюсь. Я говорю, что собираюсь расколоть древесину. Парень явно сомневается в моём душевном здоровье, но больше вопросов не задаёт. Мне кажется, сегодня Лат уверился, что со мной точно не всё в порядке.

Древесина маклюры едва поддаётся моим попыткам раскола. Материал действительно прочный и требует хорошего инструмента. В процессе мучений то и дело мелькает малодушная мысль, что можно сделать лук попроще, и не тратить столько сил на его изготовление. Я заранее предвкушаю, сколько времени займёт остругать заготовку кремнёвыми ножами. Эта рыжая деревяшка заставит потрудиться на славу.

Цвет свежей древесины ярко-оранжевый, но скорее всего, потемнеет при сушке. Главное, чтобы она не растрескалась. Ведь у меня нет возможности сушить её сколько заблагорассудится. Мне нужен рабочий инструмент, а не идеальный лук.

Сок дерева достаточно неприятен. Он оставляет на руках жёлтые пятна, которые вызывают лёгкое чувство жжения. Клин за клином уходят в древесину, и наконец заготовка разделяется.

В моих руках две почти одинаковых половинки. Они длиннее, чем требуется, но я специально оставил запас на случай, если края потрескаются. О составном луке пока не приходится и мечтать. Мне очень повезёт, если удастся сделать классический длинный лук достаточной мощности. Слепить что-нибудь для стрельбы птиц и белок несложно, а вот для охоты на оленя или лося уже гораздо сложнее.

Торцы обеих заготовок я туго обвязываю шкурой. Обработать две не хватит никакого терпения. Даже при мысли об одной заготовке делается дурно. Но оставляю две, чтобы выбрать лучшую. Может, хотя бы одна не треснет. Убираю деревяшки и собираюсь в лес. Нужно подыскать подходящие древки для стрел и дротиков. Благо за ними не придётся слишком далеко идти.

Избыток доступного материала вызывает придирчивость. Это кривое, это хромое… Бродя среди ясеневого подроста, я выбираю побеги тщательнее, чем ёлку на Новый год. Мне некуда спешить. Чем лучшая заготовка для древка окажется в моих руках, тем меньше с ней в дальнейшем придётся возиться.

Наступает вечер, и я спохватываюсь. Надо прикрутить собственную жадность. Уже два пучка прутьев лежат на сыромятных ремнях. Большой для стрел, и меньший для дротиков. Торопливо увязываю их и направляюсь к стоянке.

Сначала мой путь не идёт по тропе. Я пробираюсь сквозь подлесок, стараясь по-возможности ступать бесшумно, хоть это и не удаётся в полной мере. Груз на плечах не способствует лёгкости походки. То и дело попадаются веточки, которые ощутимо потрескивают под моей стопой. Бродить в зарослях с копьём мне не очень-то нравится, и я думаю, что гораздо умнее было бы сходить за прутьями завтрашним утром, а не тащиться на ночь глядя.

Но что сделано, то сделано. Выхожу на тропинку. До стоянки остаётся какой-нибудь километр. Сумерки густеют, и впереди, за кустарником, раздаётся треск сухой ветки, но звук глухой, и я понимаю, что его заглушила широкая мягкая лапа.

Ветер дует слева. Возможно, зверь ещё не слышит мой запах, а может, и специально обошёл по дуге, чтобы сделать засаду под ветром. Тот, кто сейчас справа, точно хищник. Травоядные животные шумят значительно громче. Их продвижение хорошо слышно. Этот же зверь замер на месте, поняв, что может спугнуть добычу.

Ближайшие ко мне берёзы очень высокие. На их нижние ветви не взобраться. Я бегло осматриваю деревья, и замечаю метрах в десяти подходящий вяз.

Роняю связки прутьев в одно мгновение и бегу к дереву со всей возможной быстротой. Копьё тоже летит наземь. С ним быстро не взобраться.

Кустарник взрывается треском, но я и не думаю оборачиваться. Манящая ветвь уже близко. Я подпрыгиваю не хуже обезьяны и карабкаюсь наверх.

За спиной гремит звериный рёв. Могучие лапы ударяют по стволу, но это дерево не расшатать. Я взбираюсь до середины вяза, и только тогда решаюсь посмотреть вниз.

Рёв не умолкает. Под деревом прыгает короткомордый медведь. Он поднимается на задние лапы, скобля кору когтями, и ощерив зубы, злобно ревёт. Ужин ускользнул из-за хрустнувшей палочки.

Несмотря на высоту, глядеть на него страшно. Я понимаю, что зверю сюда не взобраться. Он слишком тяжёл и неуклюж. Сломать дерево у него нипочём не выйдет. Но вид короткомордого вызывает ужас. Его непрекращающийся рёв изрядно действует на нервы.

Не знаю, сколько прошло времени. Медведь постепенно умолкает. Он тихо рычит, шумно вдыхая носом воздух, и в бессильной ярости скребёт кору. Потом оставляет это занятие и обнюхивает брошенное мной копьё.

– А ну, брось! – кричу на медведя. – Иди сюда!

Крик вызывает у зверя новый приступ ярости. Он снова принимается скакать вокруг вяза, молотя лапами по стволу. Удары его чудовищно сильны. Громадное дерево вздрагивает под натиском.

Я швыряю в медведя обломком ветки, и он ловит пастью зелёный побег. Зубы размалывают ветку в кашу, и зверь плюётся, фыркая. По его морде и груди сбегает слюна.

Если сначала я хотел, чтобы зверь как можно скорее убрался подальше, то теперь думаю только о том, чтобы его задержать. Бросив караулить меня, он заявится на стоянку, и если охотники зазеваются, снова утащит кого-нибудь. Мне страшно представить, что медведь может сожрать Та-шиа. За короткое время я незаметно привязался к ней.

В медведя снова летят ветки, но на каждую последующую он обращает всё меньше внимания. Только звук моего голоса приводит зверя в бешенство. Заметив, что слова раздражают медведя куда больше ветвей, я обрушиваю на зверя великий и могучий русский язык.

Голосовые связки с непривычки немного коверкают слова, но смысл неизменен. Русский мат ещё не звучал на Американском континенте. К сожалению, медведь точно неграмотный, и не может оценить всё изящество эпитетов, достающихся ему и всем его предкам.

Запал зверюги потихоньку гаснет. Он перестаёт подпрыгивать от каждого слова, и даже крик вызывает только короткое злобное рычание. Медведь, похоже, изрядно умаялся.