Текст книги "Особенности охоты в Каменном Веке (СИ)"

Автор книги: Валерий Камнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц)

Особенности охоты в Каменном Веке.

Глава 1

Национальный парк Катмай остался позади. Какие-то одиннадцать часов назад мы ещё стояли на платформе у водопада Брукса, где Костя, бодро щёлкая фотоаппаратом, торопился напоследок запечатлеть очередного бурого медведя. Косолапый трёхлетка очевидно недавно расстался с мамочкой, и проделывал головокружительные кульбиты, норовя изловить лосося. Рыбы, несмотря на август, хватало. Лосось бодро поднимался вверх, к своим исконным нерестилищам, но медведю от этого легче не становилось. Он бестолково щёлкал челюстями, бил по воде лапами, и метался из стороны в сторону. В результате получасовых прыжков медведю наконец удалось добраться до вожделенной рыбины, а Костя успокоился, отсняв дополнительные кадры медвежьей рыбалки.

Работа в заповеднике была завершена, но вместо возвращения на родину, мы всё же приняли предложение Лёшки Изотова навестить старого друга, и теперь бодро шагали по знойному и жаркому Лос-Анджелесу.

Разница в климате чувствовалась сразу. Если в Катмайском парке температура днём едва доходила к пятнадцати градусам, то здесь, в Калифорнии, зашкаливала далеко за тридцать. То ли от перепада температур, то ли от усталости последних дней, сердце отозвалось ноющей болью, и я, удивившись, осторожно перебросил рюкзак на правое плечо. Ощущение боли немного притупилось, и заметив рослую фигуру Алексея, я приветственно поднял руку.

За эти годы седины в его волосах прибавилось, но глаза смотрели всё так же молодо. Бывший охотовед, перебравшийся в США, стал достаточно успешным фотографом-анималистом, и по совместительству неплохим аутфиттером, сопровождая клиентов в охоте на крупную дичь.

– А ты постарел… – без обиняков заявил Костя, разглядывая товарища. – Тлетворное влияние запада, как не крути…

В ответ Лёша протянул ладонь и похлопал собеседника по лысине.

– А ты не меняешься. Панаму бы надел. Солнце башку напечёт.

– Ни черта ты не понимаешь! Лысина лучше любой панамки. Ведь она отражает солнечный свет.

– Как долетели? – спросил Лёша уже серьёзно.

– Нормально, – киваю в ответ. – Но у вас тут и впрямь пекло.

– Август, – он пожимает плечами. – Самый жаркий месяц на побережье. Но ничего, сейчас пообедаем где-нибудь, а потом успеем заскочить в музей Ла Бреа. Я обещал Косте персональную экскурсию.

– Чего там делать? – Костя придал себе удивлённый вид. – Будто я на мамонтов в Сибири не нагляделся…

– Когда ещё побываешь? – толкаю его в плечо. – Или ты хочешь с Лёхой на охоту съездить? Он говорил, барибала стрелять недорого.

– Недорого? Ага! Четыре штуки баксов по сегодняшним ценам!

– Да, – кивнул Алексей. – Примерно так. Оружие на выбор. Хоть карабин, хоть лук. Лук, кстати, сейчас спортсмены очень уважают.

– С луком это не моё, – Костя усмехнулся. – Толку-то от такого спорта, когда ты за спиной стоишь с карабином наготове. Будто они рискуют чем-то… Да и вообще на кой мне здесь охотиться? Что я дома не настрелялся? Тут у вас в штате какой зверь самый престижный? Пустынный баран?

– Да, толсторог.

– Про цену и спрашивать не стану, ни к чему. Поехали, перекусим, и поглядим на ваш захолустный музеишко. Подумать только, тащиться по такой жаре, чтобы рассмотреть асфальтовую лужу!

Свою асфальтовую лужу на территории Ла Бреа Костя всё-таки отыскал. Инсталляция изображала гибнущего мастодонта, к которому тянули хоботы двое собратьев, оставшихся на берегу. Далее дорожка вилась мимо зарослей агавы, направляясь к прохладным экспозиционным залам. На ней чья-то неверная рука оставила следы из чёрной краски, очевидно, изображающие отпечатки лап смилодона.

– Хорошие кошки когда-то бродили по этой земле… – Костя помотал головой. – Сейчас о них напоминают только остатки костей. А ведь раньше именно они были владыками здешних мест. Представляю, как какой-нибудь палеоиндеец впадал в ужас, заслышав их рык…

– И тем не менее, эти палеоиндейцы умудрились отправить саблезубых на тот свет, – произнёс Алексей.

– Не думаю, – вмешиваюсь в разговор. – Возможно, конечно, что устраивая загонные охоты, люди лишали крупных кошек части доступной пищи, но не более. Массово выбивать самих саблезубых при том уровне вооружения им было не по плечу. Какие-то отдельные успешные охоты на смилодонов могли происходить, но размен вряд ли стоил кошачьей шкуры. Чтобы убить крупную кошку, скорее всего, надо потерять несколько человек. Те первобытные рода, общим числом в тридцать -пятьдесят человек, не могли себе позволить лишиться сразу нескольких охотников.

– А как же масаи, Юра? – ухмыляется Костя. – У них ведь обряд инициации предполагал убийство льва.

– Потому в племени и процветала полигамия. Слишком многие не проходили посвящение в мужчины. Тем более неизвестно, насколько это древний обычай в их среде. Я не представляю, как можно уложить льва в одиночку, имея в арсенале кремнёвые копья. Масаи уже применяли железное оружие, в том числе боевые ножи, владели щитами, и главное, они были скотоводами. Им приходилось охотиться на львов, защищая коровьи стада. Охотиться загоном, а не развлекаться. Судя по описаниям охот, которые наблюдал Хантер, в каждом случае львы калечили одного либо нескольких человек. Сколько из них впоследствии выживало – большой вопрос.

– Я думаю, древним людям тоже приходилось на них охотиться. Жить захочешь, и отыщешь способ убить мешающего хищника.

– Возможно, крупные хищники им не очень-то мешали, – задумался Алексей. – Не факт, что палеоиндейцы входили в рацион смилодона. Вполне вероятно, саблезубым с избытком хватало пищи. Кто только из травоядных не бродил в те времена по лесам и равнинам – мамонты, мастодонты, лошади, бизоны, верблюды…

– Ленивцы! – добавил Костя. – Тапиры…

– Да, – соглашаюсь с ними. – Быть может, люди не особенно привлекали крупных кошек. В любом случае, мы никогда не узнаем, как именно праиндейцы умудрялись существовать рядом с хищниками.

– А ведь были не только кошки… – Костя поморщился. – Медведей и волков тоже хватало.

– Ещё бы, – кивает Лёша. – Один короткомордый чего стоит!

Это уж точно. Арктодус ничем не уступал смилодонам, а скорее всего, значительно превосходил их в силе. Интересно, как именно жил этот опаснейший хищник? Насколько отличался повадками от своего бурого собрата? Задумавшись об этом, я бросил взгляд на зелёную вывеску с изображением мамонта, и зашагал рядом с друзьями по каменным ступеням.

Скелет гигантского ленивца вызывал уважение своими размерами. Должно быть этот громадный зверь был не очень-то поворотливым, и представлял собой отличную добычу для древних охотников. Большое количество мяса, да ещё и скрытое под хорошей шкурой, палеоиндейцы не могли не прибрать к рукам.

Немного поодаль – ужасные волки. Скелеты устремлены вперёд, имитируя бег стаи на охоте. За ними – искусно сделанные инсталляции этих же зверей в воссозданном человеком образе. В тёмной нише застыл скелет смилодона. Мы проходим рядом, и технология 3-Д воспроизведения словно заставляет кости воскреснуть. Изображение саблезубого медленно вспыхивает, покрывая скелет. Из темноты глядит оскаленная морда давно исчезнувшей кошки. Должно быть, одного из главных врагов палеоиндейцев.

– А ведь кто-то колол их копьями… – усмехается Костя, кивая на «оживший» скелет. – Жаль, что мы никогда не увидим смилодонов.

– Ты бы тоже хотел охотиться на них с копьём? – улыбаюсь в ответ. – Я уж точно не хочу.

– Тебе и не придётся! Но интересно было бы заглянуть в прошлое хоть ненадолго…

– Нет. Мне не интересно. Чуть зазевался, и стал очередным блюдом в рационе вот такого кота…

– А мастодонты! – Алексей останавливается перед полным скелетом древнего хоботного. – Вот как предки индейцев охотились на них? Неужели, тоже с копьями?

– Загоняли куда-то… – мотаю головой. – Так же, как более современные индейцы пользовались природными ловушками для добычи бизоньих стад. Наверное, и с этими толстокожими происходило нечто подобное.

– Хоботные не так глупы, – возражает Костя. – Судя по африканским слонам, их не легко напугать, чтобы обратить в паническое бегство.

– Да. Но вариант с копьями ничуть не проще.

– Не проще. Слоны коллективные животные. Отдельно живут только взрослые самцы. А они не очень подходящий объект для охоты с копьём.

– Это нам сейчас так кажется, – улыбнулся Лёша. – А раньше древний человек видел подобную тушу и бежал к ней с диким криком – «Мясо!».

– Ага, а несчастный толстокожий пугался и умирал от разрыва сердца. Примерно как медведи в дурацких историях. Все сплошь страдают от «медвежьей болезни» при встрече с человеком.

– И кто эту чушь придумал? – Костя скривился. – У бурого нервы железные. Его и с ружьём в руках не всегда напугаешь.

– Сто процентов, – согласился я. – Если уж он решил напасть, то отпугнуть очень сложно. Даже выстрел над головой не всегда срабатывает.

– А это чьи? – Костя замер, глядя на пару скелетов, несомненно принадлежавших кошкам. – Львы?

– Текст для кого написан? – Лёша указывает на блестящую табличку. – Никакие это не львы, а древние ягуары. Они были крупнее современных.

За ними расположены скелеты верблюдов, антилоп и западной лошади. Очередная инсталляция смилодона, напавшего на гигантского ленивца, шевелится, изображая реализм происходящего. Потом некрупный мамонт, окружённый панорамой. На рисунке праиндейцы тащат оружие и свёртки с мясом, очевидно возвращаясь с охоты.

– А одежда почти как у наших коряков, – задумывается Костя. – Но ведь, насколько помню, культура Кловис не оставила ни образцов одежды, ни даже их рисунка. Только характерные наконечники копий и дротиков.

– Да, – улыбается Лёша. – До сих пор не выяснили, носили ли они вообще хоть какую-то одежду.

– Музей посещают дети, и художник решил изобразить древних охотников без лишних подробностей.

– Правильно. Я художник, я так вижу! Попробуй опровергнуть.

– Легко! – Костя кивает на рисунок. – Когда там это было? Тринадцать тысяч лет назад? Помню, как счас. Идём мы со Сломанным Зубом по степи… – при этих словах рука указывает на двух нарисованных охотников. – Солнышко печёт… Мешок уже спину отбил, а всё проклятая жадность. Я ведь туда половину мамонта упрятал… Так что ошибся художник. Не было на мне никакой одежды. Только повязка набедренная. Это я хорошо помню. Жена сказала, ещё раз куртку кровью испачкаешь, сам будешь стирать. Потому и пошёл налегке.

– Она у тебя, значит, строгая была, – улыбаюсь. – А внешне хоть красивая? Или так себе?

– Да вон погляди, – рука Кости указывает на изображение. Стройная черноволосая девушка в белоснежной набедренной повязке демонстрирует обнажённую грудь. – Вылитая моя Маша. Будто с неё рисовали. А хозяйка-то какая… Видишь, одежда просто сияет чистотой! А готовила как… Борщ из мамонта на первое, жаркое из верблюда на второе…

– А на десерт? Чаёк травяной, небось?

– Огорчаешь ты меня, Юра. Ну какой чаёк после долгого трудового дня? Водочка из агавы, текила называется. Мы её в племени уважали. Примешь граммов четыреста, и сразу чувствуется сила предков. Руки сами к дубине тянутся. Кричишь – «Где смилодон? Подайте сюда эту облезлую кошку! Я её голыми руками задушу!».

– Тебе бы книжки писать.

– Про попаданцев? Да не смеши. Сдох бы я там в один миг без своего карабина, и вот такая пташка клевала бы мою печень… – он кивнул на скелет тераторниса.

– Как знать… – Лёша задумался. – Человек существо гибкое. Его ещё попробуй угробить… Приспособился бы к тамошней жизни. Голова не даст пропасть. Всему бы научился – и мамонтов колоть, и огонь добывать.

– И текилу гнать, – улыбаюсь.

– Этому ему учиться не придётся. Опыт не пропьёшь, как говорится. Хоть из кактуса гнать, хоть из табуретки. Только дай Костяну заделаться вождём, мигом устроит перегонный куб. Это будет первый широкий шаг на пути к прогрессу.

– А второй? Кавалерия на мамонтах?

– Мелко… – Костя махнул рукой. – Космические корабли примутся бороздить пустыню Сонора, и тогда я потребую титул Императора Галактики.

– Склонитесь пред Бессмертным Императором, ибо он наш заступник, – Лёша, ухмыляясь, изображает смирение. – Восторгайтесь Бессмертным Императором ибо велика жертва Его во имя Человечества…

– Пожалуй, так годится. Можно ничего не менять, – улыбнулся Костя.

– Не оценят, – отвечаю я. – Сожрут эти праиндейцы своего Императора, чтобы проверить бессмертный ли он на самом деле. Да и вообще сожрут. Даже до текилы не дойдёт.

– Сожрут, скорее всего, – кивает Лёша. – У древних каннибализм вполне себе присутствовал. «Длинная свинья» для них ничем не хуже обыкновенной.

– Не факт, – Костя помотал головой. – Далеко не все были каннибалами в привычном понимании. Врагов могли и употребить под текилу… Чтобы разжиться дополнительной храбростью. А на постоянной основе… Дичи хватало аборигенам. Это же не острова папуасов, где мясо попробуй отыскать. Палеоиндейцам ни к чему было охотиться друг на друга. Мяса в избытке кругом, – он обвёл взглядом экспозицию травоядных. – Даже современным индейцам вполне вольготно жилось, пока не перебили всех бизонов. Вот такая корова, – Костя кивает на скелет древнего быка. – Обеспечивала их всем. Едой, одеждой, материалом для шатров и оружия… А во времена культуры Кловис, дичи было хоть отбавляй.

– Чего же тогда они вымерли?

– Почему вымерли? – удивился Лёша. – Может, просто изменились. Стали делать наконечники другой формы и превратились в наших глазах в культуру Фолсом. Кто знает, как было на самом деле? От них почти не осталось свидетельств существования, чтобы можно было опираться на факты. Древние люди Европы значительно лучше изучены, чем эти культуры.

– А это что за механизм? – Костя потянул за металлический стержень.

– Позволяет ощутить себя попавшим в асфальтовую ловушку. Тянешь и понимаешь, как трудно было животному выбраться из неё. Аттракцион из серии – «Почувствуйте себя древним слоном!».

– Не чувствую, – я в шутку потянул за рукоятку. – Обман какой-то.

– Фантазии у тебя не хватает, – Костя улыбнулся. – Вот я живо всё себе представляю. Пришёл водички попить и увяз. Тело тяжёлое, а голова дурная. Шагнул размашисто и угодил в природный капкан. Бьёшься в ловушке, а вокруг уже собираются… Птички слетелись глаза поклевать. Хищники подошли. Но тоже не особо умные. Хотели слонятинкой разжиться, да только сами увязли. Вот так и пополнялась коллекция останков. А мы теперь ходим и глазеем на них, по пятнадцать баксов за билет.

Я потянул рукоятку сильнее, чувствуя вязкое сопротивление, и левая рука странно заныла, заставив поспешно отпустить стержень. Несмотря на прохладу зала, показалось, что меня обдало горячим ветром. Стало как-то не по себе. Глядя на череду скелетов, мне захотелось уйти из музея. Надо отдохнуть с дороги. Я поглядел на часы.

– Да, – кивнул Алексей. – Время. Пора нам выдвигаться. Но этот музей стоило посмотреть, раз вы уже оказались неподалёку.

– Стоило, – согласился Костя. – Будто одним глазом заглянул в прошлое. Интересное место. Сколько разных находок…

– Работы и сейчас идут. Видел во дворе ящики? Там ещё необработанные образцы, – проговорил Лёша, направляясь к выходу. – Очередное пополнение коллекции.

После музейной прохлады уличная жара показалась не такой уж жгучей. Мы побрели по ступеням, миновали участок, засаженный кактусами, и двинулись по аллее мимо пальм и бутылочных деревьев. Я сделал ещё шаг, когда земля вдруг закружилась. Я уронил рюкзак, опираясь на толстый древесный ствол. Дыхание перехватило. Перед глазами всё замерцало, страх накатил волной и оборвался. Я только успел почувствовать, как падаю в темноту.

Глава 2

Запах ударил в ноздри раньше, чем вернулось зрение. Явственно пахло зверем, дымом костра, и к этому неприятному букету примешивался тонкий аромат крови. Казалось, стоило бы поморщиться от него, но организм с жадностью вдыхал воздух, где-то в глубине разума восторженно чувствуя себя живым.

Зрение никак не возвращалось, и я потёр глаза ладонями. Руки ощущались странно и непривычно. Пелена перед глазами спадать не желала, как я не продолжал их тереть. Чувство слепоты пугало и внушало беспомощность. Никогда ещё зрению не доводилось меня подводить.

Глаза жмурились, будто я смотрел на ярчайшее солнце, и тут меня изо всех сил встряхнули. Грубый гортанный голос отрывисто проговорил, издав нечто маловразумительное для слуха. Я ничего не разобрал, но меня снова затрясли, продолжая что-то требовать. Этот ломанный язык вдруг привычно отозвался в голове, и вместо мешанины слов, я отчётливо понял, что именно говорят.

– Открой глаза, убогий крот! Узри свет!

Эту фразу сопроводили особенно сильной встряской. Пелена перед глазами немного размылась, но вместо солнца я узрел отвратительную голову. Рогатая башка минотавра уставилась на меня, вся измазанная кровью. Никогда я не верил в существование ада, но мысли о демоне возникли сами собой. Минотавр открыл рот, показав зубы, и я, изо всех сил размахнувшись, ударил его правой рукой в лицо. Голова на миг отшатнулась, но её обладатель не остался в долгу. Тяжёлый кулак влетел мне в челюсть, опрокинув наземь. Зубы скрипнули, но удар выбил остатки застилающей глаза пелены.

Вместо минотавра на меня гневно смотрел рослый безбородый мужчина, одетый в широкую рубаху из сыромятной кожи. На его голове красовался убор, изготовленный из части шкуры, снятой с какого-то быка. Рога, закреплённые на нём, лишь незначительно провисали при резком движении. Лицо человека, и без того смуглое, было покрыто засохшей кровью.

– Вернулся? – гулко спросил он.

Возвращаются туда, откуда уходят, а в этом живописном месте мне ранее бывать не приходилось. Сейчас я разобрал, что сижу на полу в неглубокой пещере, и справа от меня тихий голос что-то бормочет.

Лишь только я собрался поглядеть, кто ещё находится неподалёку, как «рогатый» нехорошо прищурился и повторил вопрос. Медлить я не стал, и торопливо проговорил:

– Вернулся.

Моя речь послушно перевела мысли, но на этом языке раньше мне разговаривать не выпадало. Звучание отдалённо походило на чукотский, хоть и значительно отличалось. Но этот человек чукчей уж точно не был. Его наряд напомнил мне картины, изображающие североамериканских индейцев, призывающих бизонов. От этой мысли сделалось не по себе, и я с ужасом уставился на собственные руки. Не мои, разумеется.

Мысли завертелись в голове, но толку от них было немного. Каким-то образом я оказался заброшен в чужое тело. Достаточно грязное, к тому же. Судя по всему, его предыдущий хозяин не очень-то жаловал мытьё. Из одежды на мне была только набедренная повязка из кожи, и глядя на ступни, я понял, что им от рождения доводилось ходить босиком.

– Вернулся… – с явным сомнением произнёс мужчина. Он покосился влево, и я рассмотрел прислонённую к стене палицу. На древке, немногим короче метра, с помощью кожаных полос был закреплён яйцеобразный камень. Уловив замешательство «рогатого», я вдруг осознал, что он раздумывает над тем, не опустить ли эту дубину мне на голову.

К счастью для меня, «рогатый» не стал тянуться за палицей. Он смерил меня оценивающим взором и сказал:

– Кого ты встретил на своём пути? Кто вернул тебя обратно?

Вопрос явно с подвохом, но медлить с ответом не стоит, поэтому говорю:

– Ты вернул меня.

– Нет. Я ждал, когда ты вернёшься. Кто из зверей указал тебе путь?

Вот зараза… Похоже на обряд инициации. А этот «рогатый» местный шаман… И кого я должен был встретить? Тотемное животное племени? Или просто любого из зверей? И что этот зверь будет означать? Станет моим покровителем? Или же я буду должен добыть его, чтобы завершить обряд? Вряд ли… Скорее первый вариант.

От угрюмого взгляда «рогатого» в моей непослушной голове всё окончательно перепуталось. Никакие звери не приходили на ум, пока где-то в глубине разума не промелькнуло изображение смилодона из музея Ла Бреа. К моему удивлению, память прежнего хозяина услужливо отозвалась, отчётливо представив громадную кошку. Только уже в её природной среде… От неожиданности, я не сдержался и произнёс раньше, чем успел обдумать:

– Рэлк.

Это означает – пятнистый. Память реципиента отлично представляла, о ком именно идёт речь. Значит, у смилодонов была пятнистая шкура, а вовсе не однотонная, как у львов… Какая к чертям разница! Что за дурацкие мысли? Важно то, что их образы остались в памяти. Стало быть, эти милые создания бродят где-то там… За пределами пещеры. А с ними, должно быть, и остальной проклятый зверинец той далёкой эпохи… Ох, ё…

Я ущипнул себя, но происходящее уж точно не являлось сном.

– Пятнистый! – зло хмыкнул шаман, но отчего-то перестал поглядывать на дубинку. Казалось, мой ответ его вполне устроил. Он задумался, будто шепча что-то про себя, и протянув вперёд руку, указал на меня ладонью:

– Ты родился вновь. Отныне ты – Нэв. Да будет рука твоя крепка, ноги быстры, а глаз верен. Ты можешь выйти. Пусть Отец увидит тебя.

Насчёт руки можно не сомневаться. Под левым глазом шамана явно намечался хороший фингал. А вот остальное… Наличие какого-то непонятного отца меня совсем не радовало. Да и новообретённое имя вызывало вопросы.

Нэв – означает Забытый. Тогда я ещё не знал, отчего Грынк, или Слышащий, придумал для меня именно такое прозвище. Я осторожно поднялся на ноги и наконец рассмотрел человека, находившегося справа от меня.

Это был парень, примерно лет пятнадцати, с длинными тёмными волосами. Он ползал по сухой траве, устилающей участок пола, но то и дело останавливался, становился на колени, и начинал тихо разговаривать с невидимым собеседником. Очевидно, тот отвечал ему, потому что эмоции на лице парня беспрерывно менялись. Он хмурился, возражая, потом начинал улыбаться, беспрерывно шевеля руками, будто убеждая. Разобрать его слова было совершенно невозможно. Почти неслышные, они напоминали отдельные звуки, скорее подходящие горлу животного. При первом взгляде на парня, я принял его за сумасшедшего, и только мгновением позже догадался, что странное поведение обусловлено воздействием какого-то вещества.

Шаман тоже поглядел на него, и в тёмных глазах промелькнула усталость. Судя по поведению парня, отпустит того не скоро, а значит шаману придётся терпеливо ждать. Впрочем, сам виноват. Должно быть неправильно рассчитал дозу для инициируемого. Вот теперь жди, пока тому удастся возвратиться из мира грёз.

Интересно, а что же он дал такое? Бесспорно, сильное вещество. Но поразмышлять мне не довелось. Шаман подтолкнул к выходу из пещеры, и я неохотно послушался.

Ожидание встречи с новоявленным родителем ничуть не радовало, но за пределами пещеры не оказалось ни одного человека. Внизу, у подножия горы, виднелось небольшое озеро, а неподалёку, метрах в пятидесяти, я заприметил стекающий вниз ручеёк.

Только увидев воду, я понял как хочется пить. Не думая больше ни о чём, я устремился к ней. Источник бил из скальной трещины, и вода, выходящая из недр земли, оказалась ледяной.

Напившись, я постарался умыться, насколько было возможно. В голове немного прояснилось, но мысли не радовали. Мне ничуть не хотелось вести образ жизни первобытного охотника. Глядя вниз, я подумал, что стоит отыскать подходящий участок, спрыгнуть и разбиться в лепёшку. Но надо мной мелькнула большая крылатая тень, и летящая птица, напоминающая кондора, недовольно крикнула. Должно быть, возмущённая отсутствием поживы. Мне явственно представилось, как такие создания примутся рвать тело, и прыгать с обрыва вмиг расхотелось. Не дождутся. Птица сделала ещё круг, немного снизившись. Я оглянулся в поисках подходящего камня, но вокруг находились только крупные глыбы.

Птица не была кондором. Теперь, когда она опустилась ниже, стал заметен охристо-серый окрас оперения с многочисленными пестринами более тёмного цвета. Шею полностью покрывали перья, а значит, специализированным падальщиком птица не являлась. Массивный клюв ничуть не напоминал таковой у кондора, и даже у виденных мной скелетов тераторниса. Этот клюв был сильно закруглён, созданный рвать живую добычу. Всё поведение птицы воплощало уверенность в себе, и глядя на её скользящий силуэт, я впервые подумал, что она может быть опасна.(1)

Привычные мне орланы не атакуют людей, даже когда у них отнимают птенца. Птицы пикируют на человека, но не решаются напасть. Эта же птица бесспорно рассматривала меня в качестве добычи. Размах её крыльев как минимум вдвое превышал орланов, а тело выглядело гораздо массивнее.

Я выпрямился во весь рост, поднимая руки, чтобы казаться больше, убеждая птицу отказаться от атаки. Поднять меня и утащить ей было не под силу, но я не знал её повадок. Быть может, она просто расклюёт добычу на месте и улетит, или попытается сбросить вниз, а потом уже полакомится мёртвым телом. Её наглая уверенность мне не нравилась.

Она сделала ещё круг, и наконец мне на глаза попался удобный для броска крупный камень. Я двинулся к нему, не сводя взгляда с птицы, и осторожно наклонился, следя за крылатым силуэтом.

Лишь только я принялся наклоняться, птица ускорилась и резко снижаясь, попыталась атаковать. Атака не стала для меня неожиданностью. Ведь именно такое поведение птицы я и предполагал. Она растопырила лапы, падая, но булыжник нашёл свою мишень. Промахнуться было невозможно. Тяжёлый камень угодил в птицу, заставив отклониться от цели. Она обрушилась на камень в нескольких метрах от меня, и пока подпрыгивала, пытаясь снова подняться в воздух, я опрометью бросился бежать к пещере. Убить это пернатое голыми руками не выйдет. К тому же, на клювах и когтях хищных птиц уйма патогенных микроорганизмов. Даже незначительная рана может привести к заражению крови.

Я остановился у пещеры, опасаясь реакции шамана на моё позорное бегство. Очевидно привлечённый шумом, он подошёл ко входу и уставился на меня с недовольством. Я обернулся, собираясь показать ему птицу, но та куда-то подевалась. Пока я бежал, то не смотрел вверх, и не понял, что она отказалась от преследования. Так и не увидев её, и глядя на немой вопрос шамана, сказал:

– Птица.

Очевидно, я что-то напутал. Шаман недоумённо хмыкнул, но произнёс:

– Да-тэх?

Мозг наконец-то сообразил. Да-тэх – означает Большое Крыло или Большой Крылатый. Он не птица. Вернее сказать, птица, но особенная. Есть он, а есть все остальные. Их можно назвать просто кев – птицы, но этот хищник в глазах местных имеет другое значение. Вообщем птица с большой буквы. И пожалуй, я с ними соглашусь. Этот Крылатый заслуживает особого внимания.

– Он.

Кивать я не стал. Надо хоть немного собраться с мыслями. Привычные мне жесты здесь могут означать совсем другое, а мозг, как назло, отчаянно тормозит. Впрочем, могло быть гораздо хуже. Если бы я не понимал язык, этот служитель культа попросту бы расколотил мне голову палицей.

Шаман указал на копьё с каменным наконечником подле одной из стен. Пока я забирал его, то обратил внимание на покрывающие пещеру рисунки. Все они были выполнены белой краской, но вместо привычных животных, изображали круги и водовороты.

Парень ещё не пришёл в себя, но уже значительно замедлил движения. Он продолжал что-то бормотать, но бродить на четвереньках явно умаялся.

Очевидно глазеть на инициируемого являлось исключительной привилегией шамана, и «рогатый», скорчив суровую гримасу, прогнал меня из пещеры. Но я далеко не ушёл. Усевшись на нагретый солнцем камень, принялся изучать оружие.

Древко имело в длину примерно полтора метра, и его поверхность носила следы обработки, хоть и довольно грубой. Тот, кто обрабатывал древесину, делал это неравномерно, отчего поверхность оказалась волнистой. Но вот зажатый в расщепе наконечник заставил меня уважать неизвестного мастера. Выполненный из кремня, он достигал в длину около десяти сантиметров, и обладал острыми краями. Мастер явно знал толк в своём деле, и глядя на превосходно отретушированную поверхность, я печально задумался о собственных навыках.

Кремнёвое оружие – вещь хрупкая и недолговечная в использовании. Наконечники ломаются, особенно при охоте на крупную дичь. Их требуется много. Возможно, процедурная память реципиента откликнется, едва дело дойдёт до работы с кремнем. Но это лишь в том случае, если ему самому регулярно приходилось изготавливать наконечники. Глядя на проделанные с двух сторон желобки и общую тщательность работы, изрядно засомневался в том, что парень, в чьём теле я очутился, изготовил наконечник самостоятельно.

Голова болела, как после хорошего похмелья, во рту ощущалась противная сухость. Последствия для организма от шаманского зелья только начинали нарастать. Я снова побрёл к ручейку напиться, молча кляня «рогатого» за его ритуал.

Ледяная вода никак не могла утолить жажду, и я задумался о том, какую дрянь принял владелец тела. Судя по тому, что она воздействует на зрение, в ней содержится что-то подобное атропину. Из известных мне растений, это прежде всего дурман, не зря имеющий своё характерное название. Возможно, именно его и применил шаман. Очень даже возможно. Ведь известны религии, где широко применялось это растение…

И тут я рассмеялся, внезапно осознав, что означают рисунки. Это же никакой не водоворот! Это распускаются бутоны священных цветов! И как я сразу не сообразил… Конечно, это дурман, только не обыкновенный. Это дурман Райта, ещё известный, как священный или праведный. Только его цветы распускаются столь необычно.

Владея копьём, мне уже было не нужно опасаться птицы, разве что она сумеет незаметно приблизиться. Уходить от родника не хотелось, ведь я чувствовал себя верблюдом после далёкого пустынного перехода. Казалось, сколько не пей – не напьёшься. Потому я уселся немного в стороне от источника, рассматривая окрестности.

Неглубокая горная долина поросла лесом. Озерцо у подножия опоясывали сосны и незнакомые мне хвойные деревья. Высокие, с толстыми стволами, они возвышались над соснами, словно могучие колонны, устремившиеся к небу.(2)На озере плавали птицы, смутно различимые с моего наблюдательного поста. Это были утки, либо нечто схожее с ними, но достоверно рассмотреть не представлялось возможным.

При мысли об утках, захотелось есть, и чем дольше я глядел на озеро, тем больше размышлял о пропитании. Мне так и представлялись рыбы, скрытые в его глубине, но уже поджаренные, с хрустящей корочкой. Поймать их, не имея снасти, хотя бы завалящего шнура, можно было и не мечтать. Для того, чтобы добыть утку, моё копьё тоже не годилось. Да и можно ли есть прошедшим инициацию? Может нас ожидает ещё какой-нибудь ритуал? Ведь обещанный «рогатым» отец так и не соизволил явиться. Должно быть, у него хватает дел и без меня.

Солнышко пригревало, и я едва не задремал в его ласковых лучах. Но вовремя опомнился, заставляя себя подняться и пройтись, чтобы отогнать сон. Дремать на этом склоне уж точно не стоит. Даже если птица не вернётся, то вполне может найтись ещё какой-нибудь хищник. Ведь если местность вокруг – это древняя Америка, то хищных животных хоть отбавляй. И это только тех, о которых известно по ископаемым находкам. А сколько неизученных зверей могло остаться в прошлом, не хотелось и думать.