Текст книги "Товарищ военврач III (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Дед бросил перебивать и морщиться. Кажется, клюнуло. В его глазах загорелся профессиональный интерес.

– Чтоб польза была, чтоб не ковыляли утками по двору, а ходили хорошо, как на живых ногах, по-другому ладить надо.

– Покажешь? – аж вспыхнули блёклые глаза плотника.

Точно, клюнуло.

– Покажу. Только надо мерки снимать будет, а для того придётся на раненых смотреть. Не забоишься ли?

Да, это была провокация. Да, она работала всегда, не подвела и тут.

– Я, сынок, бояться-то после Первой Германской отвык, и в Гражданскую наново не научился, – он воинственно поднял редкую бороду.

– Герой! Как есть – герой, Кондратий Степанович! – восхищённо сказал я. – Тогда допивай чай, да пошли.

Я показал бледному старику, замершему у стола в халате и маске, как накладываются гипсовые повязки на свежую, вчерашнюю буквально, культю. Объяснил, показывая пальцем, на какие участки оставшейся конечности должен приходить вес тела, чтобы нежная кожа не рвалась вокруг шва, чтобы не было повреждений. Рассказал, что глубокая культеприёмная гильза, пусть даже из дерева, куда лучше, чем палка, наверху у которой грубая выемка, выстланная войлоком. Что важно правильно распределять нагрузку, чтобы человек не падал при ходьбе, чтобы суставы не разрушались.

Дед кивал молча. Стоявший за ним Чарный не кивал, но запоминали всё сказанное они, наверное, одинаково. У обоих были цепкие, внимательные глаза людей, привыкших работать руками и головами.

Вечером, когда гипс застыл, я осторожно распилил слепок, показывая, обводя кое-где карандашом, внутри те самые участки, о которых говорил в перевязочной. Плотник солидно поджимал губы, вроде как нечего по сто раз одно и то же повторять, дурных нема, но не перебивал. Только иногда задавал вопросы – точные, профессиональные, говорившие о том, что он не просто слушал странного молодого парня с такими же внимательными глазами, а уже прикидывал, как будет вытачивать-вырезать детали.

Обсудили места крепления ремней, толщину слоёв ваты и марли, которые ему выдали с собой, вместе с гипсовым слепком. Всё это он прижимал к узкой груди, как самое дорогое сокровище.

– Сколько времени на работу уйдёт, Кондратий Степанович? – уточнил я, провожая его на крыльце.

На улице уже было темно. Старый клён, под которым мы ещё совсем недавно, кажется, сидели с Оксаной, замер неподвижно. Так, будто костлявая, притаившись в темноте, бессильно притихла, разведя в стороны худые холодные руки. Этот образ, неожиданный, по-детски наивный, так понравился, что я даже улыбнулся невольно.

– Работа не сказать, чтоб новая, но вона как оно выходит… Кажный вершок, да что вершок – кажный милли́метр важный… – задумчиво пожевал он губами в бороде. – До утра-то, наверное, не сладить… Но к завтрему к обеду жди, кованый топор!

И старый мастер крепко пожал руку молодому хирургу. Рукопожатие у него было сухое, твёрдое, уверенное – рука человека, который давно и точно знал цену своему труду. А недавно понял, что цена могла быть ещё выше, а наука цены не имела вовсе, её этот странный сероглазый парень в белом халате, которому тут все только что в рот не смотрели, за просто так подарил, за здоро́во живёшь.

Он ушёл, а я ещё некоторое время стоял на крыльце, глядя ему вслед. Старый плотник, переживший ужасы и боль Первой Мировой и Гражданской, шёл по тёмной улице военного Тамбова, прижимая к груди гипсовый слепок, из которого завтра должна была родиться чья-то новая нога. И это было не чудо, а высококлассная, профессиональная, но просто работа. Такая же, как моя, только не с плотью и кровью, не с костями, мясом и дерьмом, а с тёплой древесиной. И тоже во имя жизни, во имя нашей Победы.

– Вань, – голос Оксаны звучал напряжённо, я обернулся, вынырнув из философских и метафизических категорий в осенний поздний октябрь Тамбова.

– Там девки подбили бабки… Ну, то есть свели в конце концов, сколь надо будет на госпиталь тех ящиков-трюмо твоих, с зеркалами которые. Ругались так, что Зинка ахала на них и обещала ужина не давать, пока зубы не почистят, – она говорила привычные слова, но что-то в глазах было такое, что не давало мне улыбнуться в ответ.

– Не с того начала, Оксь, – нахмурился я.

– Вот же зрячий да внимательный, ох и наплачусь я с тобой, – она было вскинулась, но ненадолго.

– Хочешь без меня наплакаться? – по тону моему было понятно, что вот конкретно сейчас доктору Николину вообще не до шуток. И что он, мягко говоря, обеспокоен голосом своей женщины.

– Сплюнь, твою-то, скажет тоже, как это самое… – она даже как-то ссутулилась, став меньше и беззащитнее. Я поднялся на ступеньки и обнял её, глядя в серые озёра прямо и требовательно.

– Там из девяносто второго эвакопункта, говорят, комиссия будет со дня на день, – выдохнула она, назвав Управление местного эвакуационного пункта №92, прямое вышестоящее учреждение, руководившее нашим «четырёхсотым».

– И?.. – моя Окся точно была не из тех, кто боялся ревизий. А её что-то здорово тревожило, притом настолько, что заметил даже я.

– Там с ней ещё товарищей из Сануправления Орловского военного округа ждут, – помолчав, добавила она. – А с ними из Академии Кирова врач. Владислав Осипович, говорят. Данайтис.