Текст книги "Товарищ военврач III (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 21
Мера – делу вера

Вот это номер…

Я стоял посреди кабинета начальника госпиталя, глядя на закрывшуюся за Владимиром Николаевичем дверь. Нет, в том, что за мной наблюдали, сомнений нет и не могло быть. Наблюдали давно, пристально и повышенно бдительно, как и положено в военное время за любыми подозрительными субъектами. Тот, кто раз за разом откалывал подобные штуки, никаким другим быть и не мог. Вон, таинственный гость всё разложил по полочкам: и про сортировку с «КУЛАК’ом, и про операции, которые, как он деликатно отметил, 'слегка опережали отечественную медицину». Ну и мимо заказа, который я со свойственным легкомыслием отправил на военный завод, тоже пройти было сложно.

Несложно было бы, наверное, понять чуть раньше, что все заводы страны уже перешли или в самое ближайшее время перейдут на военные рельсы, эвакуировавшись в тыл или даже не сходя с места, как «Ревтруд» в Тамбове, и любой запрос к ним сразу попадёт к военным и чекистам. Но вот финальная фраза меня, конечно, выбила. Сильно, сильнее всего, пожалуй. Про патефон я никому не рассказывал. Нет, можно, конечно, было предположить, что каморку прослушивали. Портативных передатчиков-«жучков» в начале Великой отечественной я припомнить не мог ни по фильмам, ни по книгам. Но, может быть, сквозь стенки? Или даже сверху и снизу, из подвала или со второго этажа. Здание старое, постройка как бы не дореволюционная – наверняка есть какие-нибудь слуховые окна, как в старых детективных романах. Но на ум лезло, как обычно, самое плохое. Дурацкая привычка всегда прогнозировать самый худший из возможных вариантов, она от деда в наследство мне досталась.

– Коли угадаешь, Ванятка, то не расстроишься, потому как готов будешь. А коли хоть на чуток лучше выпадет, чем придумал – то будет лишний повод порадоваться. А радоваться в жизни важно, без радости – не жизнь, а каторга выходит.

Так он говорил. Чаще всего так и получалось, прав был дедушка. Но вот теперь почему-то казалось, что если угадаю – расстроюсь. Очень расстроюсь. Если про патефон им рассказала Окся…

– Иван Николаевич! – начальник госпиталя заглянул в свой собственный кабинет нерешительно, так, будто это была приёмная высокого партийного начальства. Или женская раздевалка. – А ты чего тут стоишь?

Я огляделся, будто тоже только что озадачился тем же вопросом. Кабинет был пуст, светила лишь настольная лампа, да товарищ Сталин с портрета щурился, глядя мимо меня многозначительно.

– Ну так другой команды не было, вот и стою, – я пожал плечами. – Хотя, пойду, пожалуй, если вы не возражаете.

– Не велено возражать, – кривовато, как мне показалось, улыбнулся Николай Сергеевич. – Велено создать самородку от медицины режим наибольшего благоприятствования. А я и не знаю, как ещё-то. Марципанов, разве, подать?

– Марципанов не надо, – впервые за долгое время усмехнуться получилось совершенно искренне, хоть и тоже криво вышло. – Кстати, насчёт продуктов питания…

Я вкратце изложил Покровскому задумку про ацидофильную пасту, уточнив, не было ли у него знакомых или «руки» в том институте. Он посетовал, что никого оттуда не знал, но рассказал про двух старых аптекарей-энтузиастов, что с первых дней установили с госпиталем вполне себе дружеские отношения, выполняя заказы от «четырёхсотого» первым приоритетом. Пообещал узнать у них про молочные культуры и про возможность изготовления пасты, потому что тоже проникся идеей, понимая, что раненых меньше не станет точно, а вот со снабжением уже бывали двух-трёхдневные перебои.

Видно было, что ему такой работничек, как я, который регулярно влипал в истории и всё время лез не в своё дело, был, мягко говоря, «не в жилу». Но приходилось мириться. Потому что этот «невжильный» работал как двужильный. И снижение показателей летальности, значений в строке «убитые и умершие от ран», по доктору Николину было таким, к какому остальным хирургам оставалось только стремиться. И сильно выправляло общегоспитальную. Это, а ещё слова, какими настоятельно рекомендовали прислушаться и всячески поддержать молодого перспективного доктора здешние и нездешние товарищи с холодными глазами и твёрдыми скулами, говорило о том, что мириться нужно было продолжать.

Я попрощался и вышел. В коридоре было темно и тихо, на душе было примерно так же. Мысль о том, что узнать про патефон могли от Оксаны, не давала покоя.

– Ну чего ты как в воду опущенный-то? – товарищ Смирнова попробовала заглянуть мне в глаза в очередной раз. И снова безуспешно.

Мы сидели на кухне у Зины, куда я пришёл, потому что не хотелось идти в свою пустую келью, которая, как недавно выяснилось, монастырского уединения не гарантировала. Хотелось тепла, света и простого человеческого разговора, пусть и ни о чём, но не клеился как-то даже такой.

– Да отстань ты от него, мать, – пробубнила Зина, перебиравшая на столе какую-то крупу. – Когда мужик такой снулый, как карась, с пруда вынутый, ему вопросы задавать резону нет.

– А в чём тогда резон есть? – огрызнулась Смирнова.

– В том, чтоб мужику не мешать. Он пущай сам думает да сам решает, так всяко быстрее получится, чем сперва тебе свои думки обсказывать, а потом твои ценные на них указания прослушивать, – хмуро отозвалась Плетнёва. – У него проблем-то поболе твоих будет, галоша ты старая.

– Тут ты права, пожалуй, – неожиданно согласилась Оксана, опустив плечи и глаза. Явно удивив этим подругу, брови которой подлетели вверх.

– Чего, даже спорить и ругаться не станешь?

– А резон? Тем, что я вокруг мельтешить стану да хай поднимать, я ему проблем убавлю? Думку решить помогу? – невесело покосилась на неё военфельдшер. – Пойду лучше своими делами займусь, дело говоришь ты, Зин.

И она легко поднялась с лавки, выходя из кухни. Обернувшись на пороге, уже почти из коридора. Чтобы поймать мой усталый, но благодарный взгляд и улыбнуться в ответ, ласково, по-доброму, как она, наверное, очень редко кому улыбалась. Вероятно, от этого мне должно было полегчать хоть немного. Но не полегчало.

Я не ложился. Возможность, пусть даже потенциальную, донести идеи и задумки одного необычного врача до сотен и тысяч других, вполне обычных, терять было глупо. Поэтому к более подробному описанию принципа и механики работы аппарата остеосинтеза добавились свежие мысли, такие как Зинина простокваша, принцип использования молочнокислых культур для лечения гнойных и инфицированных ран и ожогов. А кроме этого – опробованная уже идея применения алюмокалиевых квасцов для лечения окопной или траншейной стопы.

Память ещё в Шульговке подсказала, что из-за сырой погоды, от разбитой обуви, грязных портянок и холода ноги бойцов превращались в гнилое мясо, с которого шкура, даже с вечными крестьянскими мозолями и натоптышами, слезала чулком. Если прибавить к этому грибок и проблемы с гигиеной в ходе осенне-зимнего отступления, а ещё знать, а в моём случае – помнить, что в распутицу весны и осени из-за такой, казалось бы, ерунды из строя выходило до двадцати процентов личного состава, то проблема переставала быть смешной и дурацкой. Тем более, если иметь в виду, что тут ноги обрабатывали марганцовкой или формалином, только усугубляя течение болезни.

Квасцы, которые продавались в любой аптеке и стоили копейки, а ещё использовались, кажется, в кожевенной и текстильной промышленности, смешанные с тальком, крахмалом, да хоть истёртой и просеянной глиной, становились идеальным решением, давая удивительные результаты – кожа прирастала обратно, грибок, который пытались победить месяцами, проходил за четыре-пять дней. Примеры этого, живые и здоровые, были и тут, когда ещё в Шульговке я вспомнил про этот древний «бабушкин» метод и мимоходом поставил на ноги целое отделение, прорвавшееся из-за Днепра, но поголовно, так сказать, обезножевшее.

Для того, чтобы придать задумке «научный вес», пришлось будить Катю Белову, выяснять, не осталось ли у неё записей. Несколько десятков случаев я «восстановил по памяти», выделив их в отдельную группу и честно указав, что данные наблюдения историями болезней не подтверждены и вряд ли могут быть проверены, потому что Ванин родной четыреста сорок девятый горно-стрелковый полк почти в полном составе лежал по ту сторону Днепра, под Уманью. Выдумывать-сочинять какую-то массовую статистику не стал, потому что был уверен в том, что всё, написанное мной за эту ночь, будут внимательно и придирчиво изучать и испытывать очень ответственные товарищи от медицины, и не только от неё. И в эффективности этого метода я тоже был уверен полностью, как и в том, что в самое ближайшее время копеечное решение сможет помочь тысячам бойцов Красной Армии.

Расписал, взяв из записей Беловой, протокол «КУЛАК» и кратко, но наглядно – принципы и схему первичной военно-полевой сортировки раненых, отметив, что автором методики был не абы кто, а сам Николай Иванович Пирогов. Хотя я читал где-то, кажется, что ему идею эту предложил тогда профессор Киевского университета Христиан Яковлевич Гюббенет. Там ещё какая-то история была насчёт того, что идею подал немец, пусть и говоривший по-русски подданный Российской империи, учившийся в Риге и Юрьеве-Дерпте, а подхватил и развил русский академик. Такое случалось и раньше, и позже – обычное дело, когда у истоков какого-то открытия стоят разные по статусу люди, и один получает очередной орден и личную благодарность Его Императорского Величества, а второму жмут руку коллеги. Хотя, если память не врала, сам Николай I на докладной министра написал о том, что присутствие Гюббенета в Севастополе считает весьма полезным. В любом случае, вне зависимости от авторства, методика работала и спасала жизни русских солдат. Но «Пироговские ряды» ещё и звучит гораздо лучше, чем «Гюббенетовские», и сомневаться во вкладе гениального врача Николая Ивановича в отечественную и мировую хирургию не просто глупо, а как-то даже постыдно.

За этой работой я просидел до самого подъёма. Керосинка коптила, спина ныла, но дело шло. И когда за дверью послышалось шарканье ног в больничных тапках и перестук костылей, говорившие о том, что народ потянулся на завтрак, я сложил небольшую стопочку листов вдвое и убрал за пазуху.

На обходе всё было штатно, кроме того, что Оксана по-прежнему молчала, поглядывая на меня как-то странно. Робкий и какой-то жалобный взгляд от геройской товарища Смирновой воспринимался очень неожиданно, почти не воспринимался даже, я бы сказал. Но поговорить возможности пока не подворачивалось, и это злило неимоверно. Поэтому, наверное, глядя на меня, все раненые сегодня как-то очень лаконично отвечали на вопросы, а про то, чтобы начать жаловаться, и вовсе забывали. Видимо, красноглазое мятое серое лицо доктора Николина к беседам как-то не располагало.

– Иван Николаевич, зайдите! – донёсся по коридору требовательный голос начальника госпиталя, и я тут же развернулся и пошёл на зов.

В кабинете его снова был странный вчерашний гость, только на этот раз в форме. На петлице шинели у него был один рубиновый ромб, над которым располагалась всем известная миниатюра «твоя бабушка мороженое кушает» из того анекдота, когда мальчик спросил папу про то, что изображено на вывеске аптеки. Чаша Гигеи или «рюмка со змеёй». Ванина память сообщила, что петлица означала звание бригадного врача, моя определила это где-то между полковником и генерал-майором. Ого, какого красивого и важного дяденьку к нам замело…

– Ну что, товарищ Николин, не передумали? – поднимаясь с места Николая Сергеевича, спросил он. Со вполне нормальной, человеческой улыбкой шагая ко мне из-за стола и протягивая ладонь.

– Нет, Владимир Николаевич, – вернул я улыбку. И полез, после того как поздоровался, за пазуху.

– А что, планшетов у вас недобор в госпитале? – с напускной суровостью уточнил он, хотя на извлечённую мной пачку листов смотрел вполне хищно.

– Так сапог в бою надёжнее, – не пришло на ум ничего, кроме фразы легендарного комэска.

– Так то в бою, – от того, с какой интонацией он ответил, я чуть не дёрнулся. Но решил, что то чудесное кино, снятое великолепным режиссёром, с настоящими фронтовиками и среди актёров, и среди консультантов, просто очень точно передавало правдивый, настоящий тон военного времени.

Мы расположились за столом, где я, привлекая Покровского, рассказал про ацидофильную пасту. Николай Сергеевич отчитался, что запросы по аптекам направил уже вчера. Бригврач хмыкнул и сообщил, отметив скупо, что это пока информация закрытая, о том, что к обеду доставят сухую культуру из института. Если в течение месяца результаты будут признаны удовлетворительными, то под нужды госпиталя отведут один из экспериментальных цехов молзавода.

Скорость, с какой работал сам Владимир Николаевич и его неизвестное пока ведомство, впечатляли. Но в том, что паста будет давать нужные результаты, у меня сомнений не было.

Подробное описание аппарата остеосинтеза он изучил пристальнее и вопросы задавал профессиональные, и это позволило мне предположить, что бригадный врач с большой вероятностью был хирургом-травматологом. Но и про использование квасцов прослушал очень внимательно, не перебивая, только время от времени поджимая тонкие губы. Возможно, какие-то из моих слов или выражений казались ему странными, хотя я, вроде бы, говорил вполне по-местному, безо всяких там кринжей и космонавтов.

– Оригинальные наблюдения, коллега, очень оригинальные, – резюмировал он, когда я закончил. – В любом случае, мы изучим и ваши результаты здесь, и проведём параллельные, так сказать, контрольные испытания. И почему-то мне кажется, что польза будет. Как считаете?

– Убеждён, Владимир Николаевич, – с максимально возможной уверенностью ответил я, внутренне кивнув. Об этом я и думал ночью.

– Вот! Вот, Николай Сергеевич, какая смена растёт у советских врачей, какая крепкая и правильная молодая поросль! – похвалил меня он, собирая бумаги в свой планшет.

– Сам не нарадуюсь, – отозвался Покровский, но по лицу его это не читалось.

– Ну-ну, – судя по прищуру бригврача, он тону военврача второго ранга не поверил. – Однако, дела не ждут, товарищи. Рад был познакомиться, желаю успехов!

Он пожал нам руки и вышел. В коридоре мелькнул, кажется, Серёга Мальцев, или кто-то из его парней.

– Ну и чего теперь? – как-то неуверенно, даже кисло спросил у меня начальник госпиталя.

– Да всё то же самое, Николай Сергеевич, – задумчиво ответил я, глядя, как вытягиваются в струну водители у полуторок, а к стоящей рядом с ними легковушке пружинистым энергичным шагом подходит бригадный врач. И как Мальцев открывает ему пассажирскую дверь.

– Думаешь? – вообще без энтузиазма уточнил Покровский, наблюдая в соседнее окно за тем, как «Эмка» вылетает из ворот его госпиталя.

– Уверен, – выдохнул я. – Эшелоны ждём в тринадцать и девятнадцать. К отправке один, в половине двенадцатого, там всё готово.

– Это-то понятно, – вздохнул он, обернувшись на своё место, но почему-то так и не подходя к нему. – Остальное непонятно, а как работу работать – яснее ясного.

– А насчёт остального, Николай Сергеевич, мы по ходу дела разберёмся, – кивнул я. – Мне вот, например, почему-то кажется, что теперь запросы по снабжению от «четырёхсотого» будут лучше отрабатываться. И не только по нему.

– С чего взял? – теперь на меня щурился он. Но по сравнению со взглядом бригадного врача, его прищур был как комариный укус по сравнению с выстрелом из винтовки.

– С того, что разрушенное бомбардировкой крыло госпиталя почти восстановили, – начал я объяснять ему очевидное, медленно и спокойно. – Что дров и угля навезли столько, что еле придумали, куда и разложить всё. Что бойцов товарища Мальцева стало не в два ли раза больше за неделю. Вряд ли это мне просто показалось из-за того, что они шустрые, как тараканы, и быстро двигаются. Хотя, шустрые, конечно…

Он смотрел на меня внимательно, и на шутку не отреагировал. Но я уже говорил, что шутник из меня – как из дерьма пуля.

– Я, Николай Сергеевич, сам не знаю и даже предположить не могу, чем всё это закончится и когда. Но твёрдо уверен в том, что пока я несу службу во вверенном вам госпитале, мы с вами вместе обязаны сделать всё возможное для того, чтобы наш «четырёхсотый» был образцово-показательным. Чтоб сюда лучшие врачи приезжали, чтобы отсюда в тыл увозили раненых под лучшим наблюдением из возможных. И чтобы работа тут, какой бы страшной, тяжкой и грязной она ни была, считалась почётной.

– Толково говоришь… А что ты для этого предлагаешь сделать? – он махнул мне рукой на стул и уселся-таки сам на своё место.

– Для начала – сообразить премиальный фонд из наших с вами наградных. Не, всё отдавать не будем, конечно, – на всякий случай предупредил я, заметив, как он начал было приоткрывать рот. Мало ли, какие были у человека планы на эти нечаянные деньги? Я вот на патефон откладывал, и на дом, где можно было бы его слушать…

– Но помимо того, что в «четырёхсотом» вкуснее всего кормят, теплее всего топят и лучше всего лечат, было бы совсем не лишним порадовать персонал чем-то ещё. Детский садик и ясли рядом развернуть, продпайки усиленные выбить людям. Ну и так, деньжатами…

– Эк у тебя всё ловко выходит, – удивлённо проговорил он.

– У нас, Николай Сергеевич. Не у меня. Это наш госпиталь, и нам за него отвечать. А то, что я сказал – это ж самое первое, что на ум пришло, – развёл я руками.

– А второе? – самообладание, расшатанное визитом неизвестного бригврача, кажется, возвращалось к нему.

– Второе? Пару батарей зениток бы нам очень не помешали в округе, – честно ответил я. – Ненавижу я бомбы с некоторых пор. И до этого не любил, а тут и вовсе…

– Да уж, – крякнул Покровский, помрачнев.

Той полуторки с обгоревшей куклой он во дворе не встречал, потому что был в операционной, но это не имело значения. Начальник госпиталя был человеком ответственным и профессионально внимательным, всё, что происходило в «четырёхсотом эвакуационном», знал, даже если не видел своими глазами.

– Насчёт противовоздушной обороны я с Митряшовым переговорю. Думаю, поможет. Иди, Иван Николаевич, работай. Зенитки зенитками, а эшелоны эшелонами.

Мы пожали друг другу руки. Опытный врач и организатор здравоохранения – и странный молодой хирург. Два разных человека, делавших свою работу одинаково хорошо. Я вышел из кабинета и остановился перед закрытой дверью, наклоняя голову то к левому плечу, то к правому, аж до хруста. Мысли, отошедшие на задний план, оттеснённые старшими товарищами, возвращались обратно.

– Вань… – Оксана подошла неслышно. – Поговори со мной, а? Случилось же что-то? А я никак не пойму, что. И переживаю за тебя… За нас…

Глава 22
Исповедь

– Пойдём во двор, – сказал я тихо.

Да, всегда самым правильным, самым верным решением было самое простое: если тебя что-то интересует, нужно задать вопрос. Как говорил один мой старый знакомый: «На любой незаданный вопрос ответ – „нет“». Но, как часто бывало, простое на первый взгляд решение запросто могло выйти очень и очень сложным. Если выяснится, что каждое моё слово, даже наедине сказанное, «сливала» чекистам она, я, может, и буду к этому готов… Да какой там, ни к чему я не буду готов! И радости никакой не будет точно. Вот же гадство, и верить никому нельзя, и за самим собой следить постоянно, чтоб лишним словом не выдать себя ещё сильнее. Хотя куда уж сильнее-то? Вон, полковники из самой Москвы уже потянулись, тут, выходит, и до генералов недалеко. Их только и не хватало…

Мы шли по коридору молча. Оксана – чуть позади, будто не решаясь поравняться. Я слышал её шаги, лёгкие, почти невесомые, и эти едва уловимые звуки странно отдавались глухим тяжким эхом в груди. Навстречу нам попалась спешившая с улицы Катя Белова. Румяная с морозца, она спрятала улыбку и с растущей на глазах тревогой вгляделась в наши лица. А потом молча сняла с себя телогрейку и протянула Оксане.

– Спасибо, Катюш, – прошептала та, накидывая телогрейку на ходу.

А я почувствовал, как на мои плечи ложится привычная тяжесть шинели. Коля, не сказав ни слова, позаботился. Я опять не заметил, откуда он взялся, – просто вдруг оказался рядом, набросил шинель и пошёл себе в другую сторону, как будто так и надо было. Я только и успел, что кивнуть да моргнуть ему вслед, обозначая благодарность. И подумал о том, что как-то слишком уж много народу постоянно и очень внимательно следит за одним-единственным доктором Николиным. Ну, у санитарного казака-то хоть приказ был… А у остальных?

Мы вышли на крыльцо. Двор бывшей школы, а теперь эвакуационного госпиталя, был пуст, только у справа у снятой со стороны станции секции забора привычно маячили фигуры двух мальцевских, да старый клён тихо поводил голыми ветками, как скелет дирижёра. Я сел на лавочку, она опустилась рядом, но не бок о бок, как раньше, а чуть поодаль, и плотнее запахнула Катину телогрейку.

– Холодает, – сказала Оксана, не дождавшись первых слов от меня.

Ветер трогал чёрные ветви старого клёна, и казалось, что внутри меня дует такой же, неслышный, но промораживающий до самого сердца.

– Зима близко, – выпала из памяти фраза, знакомая по какому-то дурацкому американскому фантастическому сериалу из будущего.

Подумалось некстати о том, сколько всякой ерунды казалось важным в том моём времени: какие-то шмотки модных фирм, машины японские, немецкие и американские, телешоу, которые смотрели и обсуждали все и каждый, сериалы вот те же самые… Сколько же сказок, брехни, ерунды, фантастики было там. А вот правда была всего одна, да только прийти к ней получалось не у всех, и чаще всего – там, где смерть стояла за плечами. О том, что по-настоящему важные в жизни вещи можно пересчитать по пальцам одной руки. Здоровье. Работа. Дружба. Любовь. И Родина.

– К отправке готово всё, Губерман с Ильиной на станцию поедут. Говорят, в Куйбышев сразу уйдёт эшелон, – тихо проговорила Оксана.

Она, видимо, решила, что разговор лучше было привычно начать с работы.

– Бригврач из Москвы приезжал, – говорить было тяжело так, будто рельс на плече тащил. Но опять это проклятое «надо». – Забрал бумаги с собой, я там набросал кое-чего. Сказал, что помогать теперь будут.

– Это хорошо, – вздохнула она.

Мы оба понимали, что разговор никак не желал сворачивать в нужную сторону, но и спешить не хотелось. До погрузки раненых оставалось ещё время. Я сидел, уперев локти в колени, склонившись чуть вперёд. Так не было видно Оксаниного лица, но я не был уверен в том, что хотел сейчас внимательно изучать её реакцию на услышанное.

– Он, прощаясь, сказал вчера, что патефон с пластинками привезут на днях, – выговорил я наконец.

Пауза. Даже ветер, кажется, прислушался, почти стихнув.

– Тоже хорошо, – судя по голосу, она улыбнулась.

Я повернул голову. Так и есть – те же ямочки на щеках, то же тепло в серых глазах.

– А я… сам собирался купить, – наверное, надо было сказать что-то другое, но я ляпнул именно это.

– Говорю же – хорошо, что подарят. Всё копейка в дом, – улыбнулась она чуть шире, и в глазах заплясали знакомые хитрые чёртики. – Недешёвая ведь штуковина, приличных денег стоит. Лучше, когда подарят, чем свои-то кровные отдавать, верно?

Мы смотрели друг на друга. И мне становилось вот прямо-таки физически муторно от того, что я столько времени подозревал её, вместо того, чтобы просто спросить прямо.

– Ты – очень странный, Ваня. Но я уже об том говорила, да не раз, – начала она, и голос её изменился, став серьёзнее. – Мне об этом и Горбатюк-покойник рассказывал, и Гавря тот же, и Черниченко. Ну, Сергей Саввич, с которым в Шульговке знакомство ты свёл.

Она пояснила, заметив, как я чуть приподнял левую бровь, когда услышал незнакомую фамилию. Тот старший майор, оказавшийся целым заместителем начальника особого отдела по Западному фронту, её не называл, и насчёт знакомства было, пожалуй, довольно громко сказано – подумаешь, мордой в пол приложили да стрельнули возле ноги, тоже мне знакомство… Хотя, наверное, в том, что с моим повышением в звании и с отправкой сюда по приказу штаба армии тогда всё сложилось так оперативно, была и его заслуга. Вряд ли один комбриг из Харькова, при всём к нему безмерном уважении, управился бы так быстро. Хотя с этими ни в чём нельзя быть уверенным, конечно. Как и с некоторыми странными молодыми хирургами.

– С ним же ведь чуть всё совсем плохо не вышло тогда, – усмехнулась она. – Он мне прямым текстом почти дал понять, что за гражданином Николиным И. Н. приглядывают и приглядывать продолжат, куда бы он ни делся. И что долг каждого сознательного советского человека, даже если он – женщина, в том, чтоб бдить и всё подмечать. В особенности в моменты высшего морального и эмоционального напряжения.

Последняя фраза была сказана с её фирменной, непередаваемой ядовитой язвительностью. Я невольно улыбнулся.

– Я тогда ему со всей комсомольской прямотой ответила, чтоб искал профурсеток в другом месте, и под гражданина Николина в моменты наивысшего напряжения сил ложился самостоятельно.

Видимо, удивление на моём лице было чересчур заметным – она рассмеялась и наконец-то подсела совсем близко, закинув руку мне на плечи. И от тонкого весеннего аромата, ставшего уже таким родным, сразу стало легче.

– Мы с ним, с Сергеем-то Саввичем, тоже там, за Ладогой впервые встретились, там же, где и с Гаврей, Мирохой и Митяем. Степан Маркович там у нас командиром был. Нюх у него, у Черниченки-то, как у овчарки, кабы ещё и не лучше. Я, Вань, эту историю не люблю рассказывать, да и не говорила почти никому. Но тебе расскажу…

И она рассказала.

О том, как до революции родилась в Москве, в Трёхпрудном переулке, в семье известного врача, профессора, ставшего потом консультантом лечебно-санитарного управления Кремля, девочка, младшая дочка. О том, как у неё были няни и гувернантки, красивые платья и куклы, как они с папой любили гулять в Петровском парке и кормить там белочек, или слушать духовые оркестры у фонтанов Александровского сада. И о том, как всё закончилось в одночасье, когда отец принёс ей и брату удостоверения на другие фамилии.

– Вот ведь как чувствовал тогда папа… Мы уехали из Москвы в конце ноября. Его арестовали второго декабря. Обвинили по право-троцкистскому блоку, его и нескольких коллег. Маму тоже забрали. Уж не знаю, кто там ему помогал с нашими документами, но до самой Финской, до той первой встречи с Черниченко, ни у кого и вопросов не возникало. Там ведь и выписка из метрик была, и удостоверение с сестринских курсов, и школьный аттестат, настоящие. И вышла я Смирновой Оксаной Павловной, круглой сиротой из семьи рабочих с завода братьев Бромлей. И поехала в Ленинград-Петроград, чтобы там в какую-нибудь больницу устроиться попробовать. Папа говорил, что в большом городе потеряться легче, чем в лесу или чистом поле…

Она вздохнула тяжело и повела рукой перед лицом. Наверное, смахивая непрошенные слёзы.

– Потом война началась, я в военкомат сама пошла, стала сперва санинструктором, а потом и военфельдшера дали. Жорку, брата, белофинны убили. Это Сергей Саввич мне рассказал и даже фотокарточку показал. Чуть-чуть ведь не разговорил он меня тогда. Хитрый, чёрт, и цепкий, как клещ. Краешком, самым краешком прошла в тот раз Оксана Пална…

Она замолчала, глядя куда-то вдаль. Я тоже молчал, даже не переваривая, а тщетно пытаясь хоть как-то уместить в мозгах сказанное ею. Услышать такое от героической военфельдшера было не просто странно, а удивительно аж до оторопи. В памяти моей всплывали какие-то отрывочные истории о том, что всем известное громкое «Дело врачей» было далеко не первым, что и до этого моих коллег обвиняли в чём угодно: в сокрытии или наоборот нежелании скрывать факты, во вредительстве, в работе на зарубежные разведки, в садизме и антинаучных опытах. И, как бывало в те годы, от революции не очень далёкие, методы борьбы с классовыми и народными врагами были одинаковыми. То, что молодая девушка из профессорской семьи спаслась и избежала этих методов, да ещё и не раз, как выяснялось, было чудом из чудес.

– Я тогда Черниченке, чтоб подальше в другую сторону от себя разговор-то отвести, «сдала» интенданта одного, который на мирных жителях наживался, сволочь, кулацкая морда. Заслужила грамотку какую-то даже. И, наверное, пометку в личном деле, о том, что сознательная. Вот он и вспомнил, видать по старой памяти. У них, у волкодавов, память цепкая, въедливая, ничего-то они не забывают. И никогда.

Она глубоко вздохнула, убрав волосы от лица, и посмотрела мне в глаза.

– Но про патефон, Вань, я ни единой живой душе. Вот как на духу тебе… Хочешь, побожусь?

– Не надо, Оксь, – я взял её руку в свои. – Прости. Тяжко это всё, противно, муторно…

– Ну так война, Вань. Она другая-то не бывает, – она положила голову мне на плечо, и я коснулся щекой её волос. Мягких, тёплых, домашних, пахших ландышами.

– Спасибо, что не стал в себе держать да накручивать долго. Что выход думкам дал, как Зинка говорит. Это… это правда важно. Для меня важно.

– Тебе спасибо, что рассказала, – тихо ответил я. – Ловко у тебя выходит играть.

– А я давно уж не играю, – она чуть качнула головой. – Живу я так. Та девочка там, в тёмной холодной ноябрьской Москве осталась. Она нипочём бы не выжила ни в Ленинграде, ни тем более потом. Играли мы дома, на Трёхпрудном. Сами представления-спектакли ставили, с друзьями тоже, с соседями… Хорошо было, мирно, покойно. А потом перестало. И пришлось жить так. Трудновато с непривычки, тяжко, противно, да… Но война, как ты сам говоришь, быстро учит.

– Да уж… А я ещё удивился тогда, откуда ты стихи Пастернака знаешь.

– Борис Леонидович сам читал, – она улыбнулась каким-то далёким, тёплым воспоминаниям. – Папа лечил их семью. И мы у них бывали, и он к нам захаживал, чай пил с родителями, с нами играл. Ты похож на него чем-то. Не внешне, нет. Какой-то силой внутренней, стержнем, что ли. И глаза бывают грустные у тебя, будто мучает что-то. И помочь тебе хочется очень, а как – я не знаю. А сам ты не скажешь никогда.

Эти слова в череде невозможных, странных и страшных, сказанных чуть ранее, были как-то невероятно гармоничны. Вся её история выглядела, как разворот анатомического атласа – предельно открыто и откровенно. Девочка пережила революцию, гражданскую войну, арест и, вероятнее всего, расстрел родителей. И из милого и уютного семейного гнездышка на Трёхпрудном попала сперва в общежитие при больнице, а потом и на фронт. И помочь ей мне хотелось ещё сильнее, да только знать бы ещё, как? Вот ведь как бывает, нарочно такого не придумаешь: встретились в кишащем фашистами лесу беглянка от расстрела и попаданец из будущего, да так дальше вместе и пошли – по вражеским тылам, по фронтовой полосе, по больницам и госпиталям. И хорошо нам вместе так было, наверное, потому, что тянулись друг к другу две тайны.