Текст книги "Товарищ военврач III (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

– Надо расписаться будет, Оксь, – вырвалось у меня неожиданно, так, что она резко, рывком убрала голову с плеча, и в шею мне подуло холодком. – Интересно, в ЗАГС идти придётся, или Покровский может сам нам печать шлёпнуть где-нибудь? Война же.

– Война… – эхом повторила она. – Ты чего сейчас сказал?

Серые глаза её были распахнуты настежь, как и душа только что.

– И домик снять какой-никакой… Или квартиру? Дом-то получше, конечно, но там же мороки вагон – печка, скотина, огород. Наверное, квартиру всё-таки лучше, – будто не слушая её, продолжал я рассуждать вслух.

– Какая скотина, Николин? Ты чего городишь-то? – теперь она и рот открыла, будто воздуху не хватало.

– Откуда я знаю, какая – это хозяйке виднее должно быть. Патефон, вон, со дня на день пришлют, с грампластинками – а поставить-то его и некуда, – расстроенно развёл я руками. – Не тут же его заводить? Изломают ещё ранбольные, а штуковина, сама говоришь, недешёвая, приличных денег стоит…

Судя по бледности, проступившей на её щеках, и расширенным зрачкам, пора было срочно заканчивать издеваться над героической военфельдшером. Я взял её за руку – холодные пальцы чуть подрагивали – и сказал, глядя прямо в распахнутые тревожные серые озёра:

– Согласна ли ты, Оксана Павловна Смирнова, стать Николиной? Стать моей женой?

Глава 23
У кого что болит

– Ох ты… – только и смогла ответить стальная товарищ Смирнова, хлопая глазами.

Я смотрел на неё с вполне понятным напряжением того, кто задал вполне конкретный вопрос, ожидая чего-то ещё, какой-то более развёрнутой реакции. Может быть, слов, может, слёз, может, привычной и вполне ожидаемой язвительной шпильки. Но она молчала, только ресницы её подрагивали, как крылья той самой бабочки, что сидела на длинной травинке, склонившейся над серой гладью лесного озера.

– Ну, будем считать, что это было «да», – невозмутимо кивнул я после недолгой паузы. – Пошли в тепло уже, а то дует. Ещё не хватало, чтобы и жена тоже была на всю голову простуженная…

– Согласна, Вань! Согласна! – выдохнула она наконец и обняла меня с такой силой, будто я собирался вот-вот уходить на фронт, оставляя её одну на произвол судьбы, а не предложение делал. Её руки сомкнулись у меня за спиной, пальцы вцепились в толстое сукно шинели, и я почувствовал, как она дрожит, хотя слёз вроде бы и не было.

– Ну вот, это уже другой разговор, предметный, – улыбнулся я, гладя её по спине. – Только с кольцом обручальным что-то не озаботился я. Могу бинтиком перевязать, хочешь?

– Я тебе сейчас сама чего-нибудь бинтиком перевяжу, Николин! – она шмыгнула носом и отстранилась, сверкая мокрыми глазами. – Лучше даже не пробуй шутить, у тебя из рук вон выходит. Ну вот не дал Бог таланта, совсем. Зато руки золотые.

И она прижалась щекой к моей ладони, которой я только что гладил её по спине. Прижалась и замерла, как кошка, нашедшая наконец тёплое, нужное, правильное место.

– Зинка теперь от зависти удавится точно, – промурлыкала железная Оксана Пална, продолжая тереться о мою руку.

– Это с чего бы? – я сделал вид, что встревожился. – Не надо нам такого! Во-первых, только-только кормить прилично стали в госпитале. А во-вторых, на свадьбу ты сама-одна что ли всё готовить будешь?

– Она же ведь ещё в Шульговке меня подначивала, старая сводня, что отобьёт красавца такого, – Оксана фыркнула, не открывая глаз.

– А ты? – с интересом уточнил я, удивляясь про себя, что меня, оказывается, уже на берегу Днепра делили, и не только соответствующие органы.

– А я сказала, что ей марли на фату уйдёт семь вёрст, чтобы не думала даже подрывать снабжение и переводить перевязочный матерьял на баловство, – она открыла глаза и усмехнулась. – Чуть до драки ведь не дошло!

– Хорошо, что не дошло, – с притворным испугом ответил я. – С Плетнёвой драться – дурацкое дело. Себе дороже.

– Ваня! Вань! – раздался крик от крыльца.

Коля стоял, высунувшись из двери, и махал нам рукой с таким видом, будто у нас за спинами наступал весь Вермахт разом.

– Там с Энгельса звонят, говорят – срочно! Я им наплёл было, что ты на операции, а они говорят: если Николина к трубочке не позовёте – мы сами приедем. Но вы, говорят, рядовой Чарный, тогда уедете.

Судя по его вечно хмурому лицу, перспектива куда-то ехать, тем более с таким понижением в звании и окладе, вместо того чтобы готовиться к новоселью, Чарного не прельщала совершенно.

Мы подхватились с Оксаной и припустили к крыльцу если не бегом, то довольно быстрым шагом.

– А чего у вас лица такие важные, как у Плетнёвой на рынке? – услышал я, как Коля за моей спиной негромко спрашивал у неё.

– А с чего это она на рынке такая важная? —фыркнув, ответила вопросом на вопрос Смирнова.

– Ну а то как же? Идёт когда по рядам – смотрит так, будто не она покупать пришла, а к ней все лишенцы в очередь выстроились, – поделился наблюдением он. – А как торговаться начинает, так враз брови супит и орёт: «Да ты хоть знаешь, бумажная душа, кто у нас в „четырёхсотом“ на излечении находится⁈ Сам, понял⁈». И пальцем вот эдак в небо. И ведь не врёт же ни полслова, у нас тут каждый первый – какой-то сам, – пояснил он.

Ишь ты, как разболтался: то слова не вытянешь, то наоборот, вон, не переслушать. Но разговор их остался позади, а я пошёл дальше к кабинету Покровского, откуда уже выглядывал начальник госпиталя, поторапливая меня нетерпеливыми взмахами ладони.

– Иди, ждут вон уже. Надо тебе в твою клетушку отдельный аппарат уже будет провести, а то я тут как телефонистка, – пробурчал он, но, кажется, в шутку.

– Николин слушает! – сообщил я чёрной трубке, подняв её со стола.

– Старший лейтенант госбезопасности Васин, – весомо сообщила она в ответ. Голос был молодой, довольно звонкий, но уже со специфической командирской хрипотцой, и сквозь шипение помех слышался отлично. – На время командировки товарища Березина нахожусь в вашем распоряжении. Приказано уточнить, есть ли пожелания?

– Нет пожеланий, товарищ Васин, – немного удивлённо ответил я, посмотрев на Покровского. Тот только плечами пожал.

– Хорошо. Как только появятся – немедленно телефонируйте! – строго велела трубка.

– Непременно, товарищ Васин, – заверил я. – Куда?

– Что – куда? – настороженно уточнили оттуда.

– Куда телефонировать? – пояснил я, начиная как-то даже забавляться этим дурацким разговором.

– А! Пишите номер! – старлей продиктовал три цифры, велел повторить и подтвердил, что я справился с тем, чтобы запомнить, записать и произнести их вслух, все три, и даже в нужном порядке. – Отбой связи.

Я положил трубку на рычаги. Покровский смотрел на аппарат так, словно ждал, что оттуда сейчас выскочит маленький чекист и потребует предъявить документы.

– Чего хотели-то? – спросил он наконец.

– Да сам не понял, – совершенно честно ответил я. – Уточнили про наличие пожеланий и велели позванивать, если вдруг что.

– Что – что? – продолжил череду идиотских вопросов Николай Сергеевич.

– Всё, – выдохнул я обречённо. – Но у них я марципанов как-то тоже постеснялся заказывать. Да и не люблю я их.

– А я вот люблю, – неожиданно откровенно признался начальник госпиталя, поглядывая на меня едва ли не виновато. – Знаю, что мучное вредно, что сахар разрушает зубы и опасен для поджелудочной, но вот ничего не могу с собой поделать. Аля… жена моя, Алевтина Ивановна, уже рукой махнула. Тут, на перекрёстке Трудовой и Интернациональной, между горсадом и домом Красной Армии, булочная одна есть, а при ней – кондитерская. Я, бывает, захаживаю…

– А вы же недалеко где-то живёте? – чувствуя, что раз уж зашёл такой откровенный разговор, то надо, как учили классики, ковать, не отходя от кассы, спросил я.

– Да, на Лесной, это в сторону Полынок, – махнул он рукой так, будто от упоминания незнакомых ориентиров мне тут же должно было полегчать.

– А там, не знаете ли, дома рядом не сдают?

– Так много где сдают, кормильцы-то на фронте у многих. Бывает, и пускают жильцов, – как-то без уверенности добавил он. Да, репутация у меня, кажется, выстраивалась такая, к задушевным беседам не располагавшая.

– Есть у меня просьба, Николай Сергеевич, – понизил голос я, покосившись подозрительно на притихший телефон.

Начальник госпиталя мой взгляд повторил и чуть сдвинул аппарат, отворачивая его диском в обратную от нас сторону. Я еле сдержался, чтобы не фыркнуть.

– Дело, сразу предупрежу, личного свойства, деликатное, – чуть кашлянув, добавил я совсем уж тихо.

Покровский, и так слушавший крайне внимательно, и вовсе замер.

– Думаем мы расписаться с товарищем Смирновой. Но, поскольку время военное, без лишнего шума. Хотел просить вас о содействии, как нашего командира, чтобы без отрыва от службы, так сказать. А если вдруг подскажете, где комнату или угол можно найти, чтобы было куда привести молодую жену – исключительно признателен вам буду.

Да, вот так сразу и выдал, как в той старой шутке про «так закурить хочется, что выпить не на что и переночевать негде». И, судя по вытянувшемуся лицу главврача, сюрприз удался.

– Эва как… – протянул он, помолчав. – Серьёзное решение. Хоть и не вовремя, кажется.

Он глядел на меня так, будто ждал подвоха или того, что я скажу: «Да ладно, я пошутил!».

– Тут поспорю, Николай Сергеевич. В любой миг могут опять завыть сирены, а потом с неба полетит смерть. Мне, говоря откровенно, вряд ли будет большая разница, расписанному умереть или холостому. Но женщины…

Я позволил себе задумчивый взгляд в окно. Его Покровский тоже отзеркалил, как и с телефоном. И даже вздохнул.

– Ладно. Я всё понимаю. Сочетайтесь, раз такое дело, обоюдное согласие, чувства там различные… всяческие, – он словно не мог определиться с тем, из какого раздела лексики слова брать, из казённого или романтического, и от этого путал их. Выходило забавно, но я держал серьёзное выражение лица. – У нас соседи, я слышал от Али… то есть Алевтины Ивановны, собирались к родне перебираться в Сталинград. Попрошу её узнать. Продать-то вряд ли продадут, а вот сдать, к примеру, на несколько месяцев, да приличным людям…

Я сделал лицо ещё серьёзнее, давая понять, что приличнее нас со Смирновой не сыскать во всём Тамбове.

– Хорошо! Как узнаю – приглашу, – пристукнул он ладонью по столу и опасливо покосился на телефон, внутри которого что-то подозрительно звякнуло.

– Большое спасибо, Николай Сергеевич! – воодушевлённо воскликнул я и пожал ему руку.

– Не на чем, Иван Николаевич, не на чем, – смутился он. – Но уж если выгорит у вас с Оксаной Павловной дело – «зажать» свадьбу не получится.

– И в мыслях не было, – я улыбнулся уже вполне искренне. – Думаю, невеста сейчас уже с товарищем Плетнёвой обсуждают праздничное меню. Ну, или наряды. Женщины.

Я развёл руками, и мы переглянулись понимающе. Два мужика, два врача, два начальника, один из которых знал гораздо больше другого, и не в силу возраста. А второй был старше по званию и значительно лучше ориентировался в реалиях 1941 года. И, если всё удачно сложится, у этих двоих вполне могло получиться стать не только коллегами, но и друзьями. И даже соседями.

Выйдя от него и прикрыв привычно за собой дверь, я подумал о том, что мне в очередной раз очень повезло. И начальник оказался не вор и не шпион, а приличный вполне мужик, и органы вон как озаботились содействием, что аж звонят сами, практически с вопросом «Чего изволите?». И только доставшаяся в наследство от деда привычка всегда готовиться к худшему, натренированная за долгую прошлую жизнь, не давала покоя.

Поэтому, когда от лестницы отделился и направился в мою сторону мужчина с загипсованной рукой, я непроизвольно отвёл чуть назад правую ногу, перенеся на неё вес, и чуть развернул правое плечо.

– Товарищ Николин… Товарищ Николин, уделите минуту? – когда говоривший подошёл ближе, я узнал его. Тот самый кавалер в пенсне, по которому так ловко оттопталась моя Окся. И от этой простой, появившейся как-то легко и привычно, мысли на лице сама собой появилась улыбка. И явно смутила этого, с вывешенным локотком.

– Что-то не так? Я странно выгляжу? – он начал оглядывать себя с ног до головы, крутясь, да так, что едва не зарядил загипсованной рукой в стену.

– Нет, с вами всё в порядке, товарищ, это я о своём подумал. Что у вас за вопрос? – левой ладонью я уберёг его локоть от того, чтобы треснуться.

– А? Да… Даже не вопрос, —он перестал крутиться и неловко снял левой рукой пенсне, пытаясь протереть его краем больничной пижамы, явно волнуясь.

– Вы успокойтесь, товарищ, вдохните поглубже, вот так. И не спеша, по порядку, —помог я ему собраться с мыслями.

– Спасибо, доктор… то есть товарищ Николин, – загипсованный усадил пенсне обратно на нос. Вышло кривовато, чуть комично, как и вся странная ситуация. – Видите ли, тут давеча… то есть намедни…

Дисциплинированно вдохнув и выдохнув ещё пару раз, он изложил-таки:

– Накануне бомбардировки вражеской авиацией имело место быть некоторое недоразумение. Я был введён в заблуждение. Фраппирован, так сказать.

Я поднял бровь. Вот уж какого слова не ожидал услышать в сорок первом в коридоре госпиталя, так этого.

– Дама… то есть товарищ военфельдшер в зелёном платье поразила меня в самое сердце, в связи с чем я позволил себе ангажировать её на танец…

Я поднял и вторую. Не больной, а какой-то кладезь дореволюционной риторики.

– Я тогда не был осведомлён о том, что это ваша невеста, товарищ Николин. Я приношу свои извинения за ошибку, которая могла быть расценена, как бестактность. Такой афронт…

Он, кажется, действительно переживал. Ну, так получить по надкостнице, да от самой железной Оксаны Палны, как и ходил-то ещё. А вот слова про невесту давали понять, что слухи в «четырёхсотом» разлетаются пулями, куда быстрее, чем я мог предполагать. Хотя, если из закрытых комнатушек закрытая информация долетала аж до самой Москвы – чему удивляться?

– Не волнуйтесь, товарищ, я ни в коем случае не в претензии, – развёл я ладони, прерывая, или скорее пробуя прервать суматошный поток этих ретро-извинений.

– Я клянусь впредь… Не повторится! – частил тот.

– Так. Этот вопрос мы уже разъяснили. Ещё есть? – придав голосу нужную твёрдость, уже по-настоящему перебил я. Помня, что такие будут путаться и повторяться до тех пор, пока не выдохнутся окончательно.

– Нет, – растерянно выдохнул он.

– Великолепно. В этой связи считаем инцидент исчерпанным и возвращаемся к работе, – привычная мне формулировка «подвесила» загипсованного.

– К какой? – он удивлённо захлопал глазами.

– К нашей. Я – к операциям и лечению раненых, вы – к ускоренному выздоровлению и возвращению в строй Рабоче-Крестьянской Красной Армии, – да, с такими, а тем более в этом времени, проще и эффективнее всего было говорить неопровержимыми тезисами, и лучше даже лозунгами.

– Совершенно верно, товарищ Николин, – он в меру сил принял строевую стойку и развёл сутулые плечи. Точнее, одно плечо, то, которому не мешал гипс.

– Для выздоровления необходимо строго соблюдать режим и хранить коммунистическое спокойствие, – очень к месту пришла на ум фраза, которой начальник госпиталя «обесточил» вышедшего из наркоза второго секретаря горкома.

На этого товарища она тоже подействовала так же – он замолчал и вытаращил глаза. Разумеется, тут же уронив пенсне, которое я машинально поймал и положил ему в левую ладонь. По плечу тем киношным жестом хлопать не стал.

И в это время с другого конца коридора донёсся вой. Точнее – звук, средний между стоном и скулением, какой издают тогда, когда покидает терпение и последние силы для того, чтобы мириться с болью. И тогда глухое мычание переходит сперва в стон, а потом и в крик.

– Николин! Зовите Николина! – долетели следом женские голоса.

И я бросился туда, оставив загипсованного с открытым ртом. Понимая, что работа – вот она, сама пришла, не вставая с койки.

На раненом лежали Света Костакова, Маруся Климова и Катя Белова. Первые две причитали в голос, умоляя миленького потерпеть, как сандружинницы из старых фильмов про войну, а последняя пыталась одной рукой дотянуться до почкообразного лотка на тумбочке, в котором лежал под салфеткой уже набранный, судя по выдвинутому поршню, шприц. Я подхватил его, фиксируя руку хрипло вывшего и бившегося бойца.

– Не успела я, Иван Николаевич, чуть-чуть не успела, несла же уж, – виновато пробормотала Катя.

Я только головой дёрнул, давая понять, что сейчас не до оправданий и пояснений. Когда под руками и даже телами колотится обезумевший от боли человек – вообще не до чего.

Приступ прекратился, обезболивающие в этом времени, как я всегда помнил, были убойными. Во всех смыслах этого слова. Девчата осторожно убирали руки с раненого, поправляя на нём одеяло, из-под которого торчала перебинтованная, испятнанная йодом и кровью, культя левой ноги.

– Ну вот как же оно так-то, – едва не плача, спросила Костакова. – Нету же уж ноги-то у него, нечему, вроде, болеть? А он вон как мучается, бедненький…

Бледные, хоть и вспотевшие от напряжения лица, её и Маруси, смотрели на то, что осталось от конечности раненого. Сантиметра четыре под коленным суставом. Молодого парня, которому было от силы лет двадцать.

Глава 24
Сыграть в ящик

– Катя, собери мне сведения, сколько у нас ампутантов сейчас всего. С разбивкой на три группы: в первой – ниже локтя или колена, одна конечность, во второй – выше, одна тоже, в третьей – множественные.

Смотреть на притихшего после инъекции парня было тоже больно, даже мне. Он лежал, разметавшись по койке, и теперь, не искажённое болью, лицо его казалось совсем детским, несмотря на щетину, на задубевшую от ветра и Солнца кожу, несмотря на то, что ему наверняка уже довелось пережить за эти несколько месяцев войны. Я много видел и ещё больше слышал и читал про таких, которые до последнего борются с фантомными болями в утраченных руках или ногах. Кричат по ночам, сжимая культю, требуя у санитарок сделать укол в пальцы, которых давно нет. А потом… Потом проигрывают. Потому что победить смерть нельзя, можно только обмануть.

– Сейчас, минуточку, – вернула меня из памяти в реальность Белова.

Судя по закушенной губе и расфокусированному чуть взгляду, она прямо сейчас сводила таблицу. Вот же машина, компьютер, а не медсестра! Я смотрел на неё и думал, что такие, как Катя – тоже чудо. Способность постоянно держать в уме десятки и сотни разных фамилий, диагнозов, назначений…

– Спешки нет, Кать, до обеда вполне терпит, – сбавил я обороты её вычислительным мощностям.

Она моргнула, и во взгляд вернулось, как говорил один мой друг, присутствие – выражение его перестало быть таким тревожно-отсутствующим.

– Коль! – я уже прямо как-то привык, что где ни позови – он везде тут же отзывается. Не ошибся и сейчас.

– Здесь, – донеслось от двери.

– Плотника найди мне. Есть же при госпитале плотник? А ещё спроси у водителей, нет ли куска покрышки старой, ненужной? И камеры тоже.

В голове уже выстраивались нужные цепочки, огибая недоступные для этого времени технологии и материалы. Нету пока кибернетики и нанотехнологий? Не беда. Позовём плотника, столяра, кузнеца, чёрта лысого, но задачу решим.

– Большие? – только и уточнил Чарный.

– Кто? – видимо, день такой был сегодня, слишком щедрый на тупые вопросы.

– Куски резины-то, – пояснил он.

– А. Вот такие, – я ладонями показал участок, примерно повторявший размер подошвы сапога сорок третьего размера. Или сорок четвёртого, не принципиально.

– Хорошо, – донеслось уже из коридора, в такт ускоряющимся шагам санитарного казака.

– Мне бы тоже укольчик, доктор! – хрипло раздалось за спиной.

На соседней койке тяжело дышал ещё один боец. Я сразу заметил испарину на белой коже лба и над верхней губой, тоже бледной. Одеяло, сжатое в кулак. Одной рукой сжатое – второй не было у него. И пронзительный взгляд белых от боли глаз.

– Браток, ну-ка глянь на меня, – требовательно велел я, подойдя ближе. – Дай мне руку.

Он привычно дёрнул обрубком правой, скривился от боли и протянул неловко левую, выпустив одеяло. На котором осталось мокрое от пота пятно. Я взял его за кисть. Пульс шкалил.

– Зеркало из сестринской, бегом! – приказал я, но, видимо, слишком уж командно – у двери пискнули, столкнувшись на бегу девчата.

Я быстро осмотрел палату и заметил какой-то ящик, накрытый одеялом. Стянув его, увидел внутри трёх котят – маленьких, едва глаза открывших. Они лежали в куче сена, сбившись в один пушистый комок, и тихонько попискивали.

– Вы не ругайтесь только, доктор! – просипел однорукий. – Сестрички тех котеек принесли. Помёрзнут же на дворе-то в зиму, а мамку у них бомбой убило.

Вот так. Куда ни глянь – кругом жертвы. Великая война только началась, невозможные потери ещё впереди, но уже котята – и те сироты. Маленькие, беспомощные, тёплые, они сбились в кучку и дышали часто-часто, и им не было дела, падали ли где-то бомбы, умирали ли где-то люди. Им просто хотелось жить.

– Не буду ругаться, – сглотнув, ответил я. – На-ка погладь одного, а ты, Кать, этих пока держи.

Я осторожно вынул полосатого котёнка из ящика и положил его на одеяло перед раненым. Белова замерла рядом, удерживая на коленях чёрного и трёхцветного. Левая рука бойца с неровно остриженными ногтями неуверенно опустилась на мягкую шёрстку. Котёнок пискнул было, но тут же замурчал довольно.

А я тем временем выбил дно у ящика, вытряхнув сено прямо на пол. Вся палата, включая животных, наблюдала за мной с недоумением и тревогой. Вбежали Света с Марусей, которая держала на вытянутых руках мутноватое прямоугольное зеркало – то самое, что висело слева на стене в сестринской. Я обратил на него внимание ещё в первый раз, проходя мимо, когда дверь туда была случайно приоткрыта. Видимо, судьба такая была у Климовой – вбегать в нужное время со стекляшками наперевес. Ну хоть не перепугала никого, как в тот раз, с большой линзой. Сейчас предмет был вполне привычный – обычное зеркало, в простой деревянной раме, с небольшими пятнами на старой амальгаме, с трещиной в правом нижнем углу.

Я установил ящик на тумбочку «на попа», приложил зеркало вместо днища. Присмотрелся, чуть поправил, придавил с другой стороны парой подушек, чтобы не упало. Присмотрелся ещё раз. В зеркале отражалась часть палаты, край койки, мои руки.

– Так, давай пушистика сюда мне, – протянул я ладонь.

Боец осторожно, двумя пальцами, поднял полосатого за шкирку. Тот запищал, явно недовольный грубым обращением, и задрыгал лапками.

– Ты гляди-ка, ругается, прям как наша Пална, – хмыкнула Маруся.

Робкие смешки пронеслись по палате.

– Тебя так за шиворот подвесить бы – я б глянула, как бы ты запела да ножками сучить начала, – раздался от дверей знакомый голос. Родной. Я улыбнулся, не оборачиваясь.

– Как звать тебя, браток? – я сел на койку раненого, придерживая котёнка, что недоумённо озирался перед ящиком, отражаясь в зеркале.

– Вася я, – прошептал тот, не сводя глаз с зеркала. – Рядовой триста…

– Не надо, Вася, так Вася, – перебил я, не позволяя ему тратить силы на лишние слова. – Садись-ка давай.

Я придержал его, помог свесить ноги и усесться перед тумбочкой. В палате стояла тишина, которую нарушали только его хриплое прерывистое дыхание и писк котят. Все замерли, глядя на эту странную непонятную конструкцию из ящика и зеркала.

– А теперь смотри, Вася, – заговорил я тихо, почти ласково. – Вон котёнок, видишь? Вон он, в зеркале отражается. А вот рука твоя.

Я взял его левую руку и поднёс ближе, так, чтобы отразилась и она. Он увидел своё запястье, пальцы, неровные ногти. Отражение второй руки – той самой, которой у него не было.

– А теперь сожми кулак. Разожми. Снова сожми. Пальцами пошевели.

Дыхание его стало ровнее. Он смотрел в зеркало, как заворожённый, и его левая рука двигалась, а её отражение, его правая рука, которой не было, двигалась вместе с ней.

– Погладь котейку-то, не спугни только.

Ладони, живая и отражение, потянулись синхронно к полосатым спинкам. И осторожно, двумя пальцами, провели по шёрстке. Котята по обе стороны зеркала потянулись навстречу скупой солдатской ласке.

– Это как же⁈. Колдовство, что ли? – ахнул Вася.

Я смотрел на него внимательно, отмечая, как поменялся размер зрачка, как возвращался на щёки румянец, как пропадали вздутые сосуды на висках. Боль уходила. Он ещё не до конца сам понял этого, но мозг его уже принимал новые вводные, реагируя так, как и было нужно.

– А это, брат, новая директива партии. Секретная пока, но тебе, как сознательному, я, так и быть, скажу, – заговорил я вполголоса. – Поскольку лекарства нужно беречь, решено было на Пленуме ЦК привлечь к работе в госпиталях сознательных товарищей из кошек. Уходит боль?

– Ага, – он вытаращился на меня.

– Ты на руку смотри и на котёнка, а не на меня, – велел я. – А то помнёшь ненароком, а ему ещё работать и работать, как медному чайнику.

Вася дисциплинированно дёрнул головой и уставился на свою руку и мурчавший комочек под ней. Котёнок, освоившись, уже подставил пузико и довольно жмурился, пробуя ловить лапками дрожащие пальцы.

– Вот как-то так. Кота называем Морфеем, зачисляем в штат, ставим на довольствие. Товарищ Костакова, прошу проследить, – продолжал нести чушь я, понимая, что именно эта чушь сейчас удерживает внимание бойца, пусть даже полным своим идиотизмом, и не даёт боли вернуться.

– Да, товарищ Николин, – шёпотом отозвалась Света, глядя на то, что творилось в палате. – Только это… Кошечка она…

– Да? Тогда Морфейкой, – разрешил я. – Сеансы зеркальной кототерапии проводить в течение пяти-десяти минут, три раза в день. Возьми у Кати список ампутантов, как готов будет, и посчитай, сколько нам надо ящиков и сколько зеркал, чтобы всем хватило, из двух первых групп. Не разом, конечно, в несколько заходов. Как посчитаешь – мне скажи, подумаем, где взять.

– А котят-то ведь три только, – выдохнула Климова, не сводя глаз с очередного Николиного чуда.

– Это не важно. Достаточно просто видеть в зеркале движение конечности, так, чтобы культя оставалась вне поля зрения. Так что Морфейка тут – факультатив. Особо сознательные бойцы и командиры Красной Армии справятся без её помощи. Ты, Вася, сознательный?

Он поднял левую руку и культю правой, переводя взгляд с ладони на то место, где должна была быть вторая ладонь. А потом посмотрел на меня. Боли в глазах не было. Слёзы были – тихие, благодарные, – а вот боль ушла.

– Это чего такое было, Вань? – спросила Оксана, когда мы вышли из палаты.

– Зеркальная терапия, я ж сказал, – пожал я плечами. – Мозг сам перестаёт подавать сигналы боли, когда видит перед собой живую и здоровую руку или ногу. Он, мозг-то, умный, конечно. Но можно обмануть и его.

– Про это тоже в «Мурзилке» писали? – от прозвучавшего неожиданно голоса Чарного Окся вздрогнула и тут же обрушилась на него:

– Ты чего подкрадываешься, морда⁈ А если бы сердце зашлось?

– Да тебе, Пална, чтобы зайтись, много не надо, – фыркнул он. – Но не зашлось же? Вот и дальше не заходись.

– Нет, Коль, в «Мурзилке» такого не читал, – я опять решил вмешаться, пока они не сцепились. – У нас была кафедра нормальной физиологии в университете, заведовал ей Кроль, Михаил Борисович. Доктор известный, самого товарища Ленина лечил.

При упоминании о вожде мирового пролетариата спины у Смирновой и Чарного стали прямее, а лица – серьёзнее.

– Вот он и его ученики и приметили такой эффект, – уверенно закончил я.

Хоть и не имел ни малейшего представления о том, как соотносился неизвестный мне Кроль из Ваниной памяти с зеркальной терапией фантомных болей, которую изучал и описывал индийский доктор Рамачандран, но очень сильно позже. Зато в эффективности метода у меня никаких сомнений не было. Я видел, как он работает там, и видел глаза Васи, в которых только что погасла боль, тут.

– Эва как… ну, если самого Ленина лечил, – с уважением протянул Коля.

– А то. Наука, брат, – важно кивнул я.

– Там это, плотник-то нужен ли ещё? – опомнился он.

– Конечно, нужен! Где он?

– У Зинаиды Ивановны посадил пока, их же с улицы сюда калачом не заманишь, не любят они кровищу да стоны тутошние, – пояснил Чарный, а Оксана только глаза закатила.

– Ну а кто ж любит-то, – понимающе кивнул я. – А ты чем заманил?

– Это… Так калачом, выходит, – удивлённо отозвался Коля.

А на щеках моей Окси появились знакомые ямочки. Я не удержался и улыбнулся в ответ.

На кухне было тепло и пахло свежей выпечкой. Сухощавый старичок сидел за столом и благообразно кушал упомянутый ранее калач, прихлёбывая из блюдца чай с таким звуком, что аж передёргивало. Зина смотрела на него, подперев щёку, слушая внимательно и с почтением.

– Во-о-от, дочка. Это если осина. А липа – она совсем другое дерево, тёплое, лёгкое, податливое, потому им дымоходы чистить – дураком быть насквозь, кованый топор! Зато посуда с неё выходит на загляденье! Ложки, плошки, ковши – всё лёгкое, гладкое, и глаз, и руку радует.

– Хлеб да соль, – поприветствовал я дедушку, склонив вежливо голову.

– Милости просим, – степенно поклонился он в ответ, отламывая кусочек от калача и протягивая мне.

Наверное, это был какой-то традиционный ритуал, до наших дней не доживший, но очень важный. Зина протянула мне с поклоном стакан чаю. Я прожевал хлеб и запил.

– Как величать вас? – почему-то спросилось именно так, на старый лад. Но дед улыбнулся.

– Кондратием нарекли. Батюшку-покойника Степаном звали, Ненашевы мы. Но ты уж по-простому ко мне, сынок, не «выкай», не приучен.

– Приятно познакомиться, Кондратий Степанович, – снова склонил я голову. – А я Николин Иван.

– Кто ж в «четырёхсотом» доктора Николина не знает, кованый топор? – хитро улыбнулся старик.

Прозвучало как-то двусмысленно, но я решил внимания не обращать. Мало ли, что там, снаружи, обо мне болтают.

– Интересно вы… ты, Кондратий Степанович, про деревья рассказывал. Видно, что ремесло своё любишь и знаешь крепко, – польстил я деду «для знакомства».

И получил в ответ познавательную лекцию чуть ли не на полчаса о свойствах и особенностях древесины средней полосы. Плотник-энтузиаст начисто забыл про чай, увлёкшись рассказом о том, чем ясень отличается от дуба и почему для оконных рам лучше не брать ёлку. Прервать поток энциклопедических знаний удалось не сразу. Но удалось.

– Помощь твоя нужна, товарищ Ненашев, – начал я, когда он наконец перевёл дух. – Много бойцов у нас без рук да без ног остались, поотрывало на войне начисто. Сможешь ли сладить деревянные им? Работа тонкая, ювелирная.

– Чего ж там тонкого? – пренебрежительно отозвался он. – Плаху-то обтесать любому по плечу.

– Не скажи, – покачал я головой. – Им, вон, плахи к ногам да рукам привязывают, а те натирают, наминают, вреда больше, чем пользы выходит. Да и сам знаешь, поди: можно одну часть к другой так криво приладить, что они обе изломаются.