Текст книги "Товарищ военврач III (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

– А ещё эксперт наш сказал, что, судя по следам на осадке в бачке, кто-то лазил туда, не позднее, чем вчера вечером, – глаза Березина, кажется, начинали жечь мне щёку. Очень тянуло почесать её, провести по ней рукой, а ещё лучше, наверное, было бы, чтобы, например, Оксана выскочила на крыльцо и позвала меня на срочную операцию. Но никто не вылетал и не звал.

– Что думаешь? – не дождавшись реакции, спросил Андрей Ильич.

– То же, что и вы, наверное. Что весь женский коллектив под подозрением. Кроме Плетнёвой, – криво улыбнулся я.

– Почему кроме неё? – не поддержал улыбки, даже такой кривой, Березин.

– По массо-габаритным показателям, – пояснил я. – До двух метров она чуток не дотягивает, а вот вставать на санфаянс, думаю, рисковать не стала бы. Да и на виду была всё это время.

– Плетнёва – это та раненая бабища из-под Воронежа? – уточнил Дед.

– Она. Оно и к лучшему, пожалуй. Будь она шпионом – я бы очень огорчился. И так-то…

– Да, Ваня, тяжко это, когда вынужден подозревать каждого, – почти человеческим голосом согласился товарищ майор госбезопасности. – Вот такого размера был предмет, что вчера из бачка достали.

Он показал пальцами, сложив под прямым углом большие и указательные, изобразив рамку или кадр, как это делали фотографы и операторы. Я посмотрел и вздохнул. Потому что примерно такой размер и представлял. И надпись на этом предмете, сделанную готическим шрифтом, тоже будто видел прямо сейчас, в этой вот самой рамке между сухих пальцев старика.

– И последнее, Иван, – совсем тихо проговорил он.

Вот так. Не Ваня, не товарищ Николин, не доктор и даже не гражданин. Но тон Березина к шуткам не располагал, и я повернулся, глядя ему в глаза внимательно.

– Там был пакет. В клеёнку были замотаны и проклеены липкой лентой документы. Пакет был вскрыт, поэтому часть бумаг пришла в негодность. Возможно, какой-то из документов из пакета был изъят неизвестным… или неизвестной.

Слова его, как из учебника какой-нибудь криминологии, звучали сухо и скучно, как перестук веток клёна на ветру. Листьев на них уже не было.

– Посмотри внимательно. Как думаешь, чем можно было сделать подобные повреждения?

И он почти под нос мне сунул кусок больничной клеёнки, на котором лежала размокшая и отсыревая, но узнаваемая обложка маленькой книжечки с тиснёной надписью: «Всесоюзная Коммунистическая Партия (большевиков)». На прорезиненной ткани был разрез, а на картоне – прокол. И по тому, как я вздрогнул, Дед сделал правильный вывод, спросив тут же, резко:

– Чем?

– Скальпель Коллена. Он же – скальпель брюшистый средний, – глухо ответил я.

Не боясь ошибиться, потому что этих разрезов и проколов и видел, и сделал в обеих жизнях предостаточно.

Глава 5
Лишние вопросы

Я проводил взглядом товарища «Деда», выходившего с территории госпиталя. Рядом с ним, чуть приотстав на полшага, шагал Матросов. У ворот их уже встречали четверо, двое в милицейской форме, и два бойца НКВД. Единение родов войск, как говорилось в том кино, было налицо – увидев подходившее начальство, все четверо, не сговариваясь, синхронно посшибали ногтями угольки с цигарок, а оставшиеся бычки спрятали кто в рукав, кто в карман, кто просто в кулак.

Силовое начальство ушло, а осадочек, как в том анекдоте, остался. Да дерьмовый такой, откровенно говоря. Скальпель, следы на размокшем картоне партбилета, сделанные им. Характерный чистый разрез и треугольный глубокий прокол, где основание гораздо глубже узкой «вершины». Тут, наверное, и не хирург бы догадался.

Кто мог? Серафима? Хирург от Бога, про которую в моём времени была написана куча статей и даже книги. И о чём это говорит? Да пока ни о чём. Окажись она шпионом и пойди война другим путём – книги и статьи о ней могли бы писать и на другом языке. Доступ к инструментам и уровень владения ими у неё самый высокий. А сама невысокая, хрупкая даже…

Или Костакова, Светка, тощая товарищ военфельдшер, с которой началось моё знакомство с медперсоналом четырехсотого госпиталя? Инициативная, шустрая, бойкая, с неожиданной тягой к хирургии. Вечно крутится везде, всюду суёт свой острый нос, всё ей интересно. И тоже лёгкая, как пушинка.

Или… Да кто угодно! Любая из медсестёр или санитарок, кто весил меньше мешка с песком, могла бы! И добыть скальпель в вечно гудящем госпитале – не самое сложное дело, особенно для немецкого диверсанта под прикрытием. А уж баба она, девка, или мужик – дело, как Зина с Оксаной говорят, десятое.

От этих мыслей погано было прямо физически. Вспомнилось давешнее нытьё в пояснице, и тут же, как по заказу, началось такое же под грудиной. Тупое, тянущее, тоже по прошлой жизни вполне знакомое. Эдак и до язвы можно дофантазироваться. Нет уж, мне болеть никак нельзя, я же лучше других знаю, чем тут лечат. Вечная врачебная беда: мы до последнего не ходим к коллегам, потому что и сами всё прекрасно знаем. Потому и умираем чаще не леченными, сапожники без сапог.

Пришли на память слова Березина, которые он выдохнул мне на самое ухо, уже завидев спускавшегося с крыльца Матросова. «Двое, Ваня. Кроме тех, кого взяли, в госпитале их было двое. А землянку ту под Мичуринском эти крысы вырыли дня за три-четыре до того, как вы с эшелоном прибыли. Вот и думай».

Хорошо ему говорить, «вот и думай»! Я вот не хочу, например, ни думать, ни подозревать. Я привык верить людям, с которыми работаю, верить сестре, что подаёт зажим, верить ассистенту, стоящему напротив, потому что работа хирурга во многом – работа всей бригады. И если ты думаешь во время операции о том, кто же вокруг тебя немецкий шпион, то это обязательно отразится на качестве твоей работы. Которое измеряется в человеческих жизнях, как бы громко это снова не звучало.

Но надо. Опять это слово – «надо». И не поспоришь ведь. Группа, что пришла из-под Мичуринска, была здесь не только за тем, чтобы забрать улики и вещдоки. Им, скорее всего, приказали «зачистить» тех, кого не смогли бы выкрасть.

Цели диверсантов, если в том списке я понял всё правильно, были известны. В отличие от будущего тех самых целей, если бы отряд Мальцева не успел добраться, и если бы Коля не организовал нашу «инвалидную команду» в дружину. Ставшую на два бойца меньше.

Ясно было и то, что многие вполне себе могли подумать на меня. Странный молодой врач, неизвестная школа, подозрительные навыки. Оперирует так, как не учат и не учили, с разведкой на короткой ноге, вон, у него в санитарах кто ходит. С чекистами с первого дня общается, с милицией со второго. Откуда такой взялся? Тут, пожалуй, письма и рекомендации от «коллег» с Западного фронта могли и не помочь. Да как бы ещё им самим-то не навредили, особенно в контексте этих запросов из столицы под такими грифами и с такими визами. Да, жаль будет, если хороших людей и высококлассных профессионалов начнут проверять в очередной раз в связях с врагом из-за того, что они помогали мне. Но стойкая уверенность в том, что попадать прямо сейчас в Москву мне не надо, никуда не девалась. То самое критическое мышление, о котором недавно говорили с Колей, сообщало: сын репрессированного, уроженец западной республики, окруженец, по которому с августа накопилось столько «вопросиков», заяви он о том, что знает будущее наперёд, явно создаст у ответственных товарищей лишнюю головную боль. И нездоровым будет признан не интерес товарищей к этому визитёру с фронта, а сам визитёр. Немцы наступают, и о том, какие планы и мысли есть сейчас у военного командования, я не знаю и не помню. Может, вообще готовятся оставить столицу? Что-то было же, вроде бы, о минировании стратегических и жизненно важных узлов, которые должны были взорвать, прежде чем немцы займут Москву. И про перенос Ставки Верховного не то в Куйбышев, не то в Арзамас. И тут – я, «Привет из будущего! Пишите про пенициллин!».

Я потёр лицо ладонями, прогоняя дурацкие мысли. После ночной атаки, экстренных операций своих и фашистов, после разговора с Березиным, который опять показался мне как бы не тяжелее всего остального, возвращаться к работе было трудно. Но надо, опять надо. Потому что ей, работе, и им, раненым, глубоко плевать на то, кто и кем тут считает отдельно взятого врача, из будущего он, из прошлого или с Марса. Им нужна была помощь, и я обязан был её оказывать.

Скрипнула дверь. Я обернулся, ожидая увидеть Колю или Оксану, но на крыльцо вышла Света Костакова в наброшенном на плечи поверх халата полушубке. Она спустилась с крыльца, зябко поёжилась и направилась было к воротам, но заметила меня и окликнула:

– Иван Николаевич! Вы бы шли в корпус, холодно же. Чай в ординаторской только заварили.

– Спасибо, Света, уже иду – ответил я, поднимаясь.

Она кивнула и зашагала дальше, к воротам, а я глядел ей вслед и думал: «Сколько она весит? Килограмм сорок поди, от силы». И сам себе поражался: как быстро, оказывается, можно превратиться из врача в параноика.

В ординаторской было тепло, особенно сильно это чувствовалось после ветра с улицы. У стола сидели Оксана и Катя Белова, о чём-то тихо переговариваясь.

– Не помешал? – спросил я, беря с подоконника кружку.

– Нет, конечно, – Оксана подвинула мне блюдечко с неровными кусками колотого сахара. – Садись, Вань. Видок у тебя так себе, честно говоря.

– Спасибо, – хмыкнул я, беря кусок сахару.

Здесь пили вприкуску, не так, как в моём времени, где в ходу был больше песок или кубики рафинада. Там, если задуматься, вообще всё было каким-то быстрорастворимым.

Катя сидела напротив молча, опустив глаза. Она последние пару дней вообще как-то мало говорила. Не то, чтобы до этого была болтушкой, вроде Маруси, и не лезла за словом в карман, как Смирнова, но как-то… Или это тоже последствия общения с товарищем «Дедом»? И теперь Николин всех будет в уме взвешивать, ставить на унитаз и подозревать?

– Как там Зина? – спросил я, просто чтобы нарушить тишину и прервать свои же безрадостные мысли.

– В кухне уже, – ответила Оксана, помешивая чай. – Пришла, выстроила там баб, как фельдфебель при гнилом царском режиме, одной даже полотенцем поднесла. Теперь у начальника госпиталя сидит, обстановку докладывает. Думаю, вскоре на кухне власть поменяется.

– Пожалуй, есть все шансы. Николая Сергеевича она точно убедит, а остальных и принудить может, если понадобится, – улыбнулся я.

А потом снова пригляделся к молчаливой Беловой, что заполняла формуляры, сверяясь с карточками вновь поступивших. Нижняя губа у неё была закушена, брови сведены, а карандаш в руке уже третью секунду висел над одной и той же фамилией. Что это за фамилия? Кто-то знакомый или родной? Или она просто внимательно слушала наш разговор? Да что ты будешь делать⁈ Ну, паранойя или нет, но на нормальную работу мозга эти подозрения никак не тянули.

– Вань, ты чего? – вопрос Смирновой будто разбудил.

– Устал, – ответил я честно, удивившись этому сам, и явно удивив их обеих. Катя подняла глаза от бумаг и смотрела на меня с тревогой. Шпионы так, наверное, не умеют.

– Это да, – Оксана кивнула и, помолчав, добавила: – Слышала, что тайник какой-то нашли. Говорят, в госпитале, в прямо сортире.

– В дамской уборной, – машинально поправил я, вспомнив Березина.

– Да какая разница, – Оксана махнула рукой. – Главное, что нашли. Теперь, может, хоть спокойнее станет.

Белова смотрела на меня. И тревога в глазах её меньше не становилась.

– Чего, Кать? Знакомого кого встретила в списках? – спросил я, надеясь хоть какой-то из чёртовой горы вопросов разрешить.

– Иван Николаевич, тут странное что-то, – неуверенно проговорила она, подвигая ближе записи. – С позавчерашним эшелоном прибыло сто девяносто два раненых. После обработки дальше в тыл ушло семьдесят девять. По документам у нас на излечении – сто тринадцать.

Цифры пока сходились. Но то, что вместе с ними сходились её брови, мне не нравилось.

– А в палатах – сто двенадцать, – она развела руками.

Вот это номер. Потеряли бойца? В бумагах или в одном из эшелонов? В госпитале теряться было негде, тут если кого-то теряли в операционной, то находили на кладбище, как невесело шутил Покровский.

– Имя установила?

– Да, – она ткнула пальцем в ту самую фамилию. – Иванов Иван Петрович, триста девяносто третья разведрота триста двадцать седьмой стрелковой. Отправлен с ПМП в ранением головы и груди, наложены повязки.

Она показала карточку раненого, где то, что произнесла вслух, было написано чернилами, вместе с датой и временем заполнения и указанием эвакуации в лежачем положении. Я вгляделся в почерк, читая ФИО и обозначения анатомической области. Карточка была стандартная, таких в перевидал уйму. А вот почерк такой видел только один раз. Мелкий, ювелирный. Так на полковом медпункте не пишут – некогда. Так вот ты какой, Иван Петрович, чертёнок номер сто тринадцать…

– Окс, Чарного ко мне. Если увидишь Мальцева – и его. Не увидишь – нарочно не ищи, – карточка в руках не дрогнула, как и мой голос. Но Смирнову как сдуло.

– Вы же не думаете… – начала шёпотом Катя.

– В том-то и беда, Катюша, что думаю. Постоянно я думаю, – ответил я, задумчиво глядя на типографский бланк.

Коля прилетел быстро, Сергея с ними не было, значит, на глаза не попался.

– Что? – разведка, даже санитарная, времени терять не любила и не хотела.

– Смотри, – я протянул ему карточку. – Почерк.

– Да ла-а-адно, – взлетели его брови.

– Прохладно, – перебила военфельдшер. – Я не люблю, как Зинка, когда чего-то не понимаю. Чего вас так в том Иванове напугало-то?

– Да погоди ты, Пална, – отмахнулся Коля. – Вань, ты что, думаешь…

– Да вы сговорились, что ли? – я уставился на него, а Катя прыснула, но тут же постаралась сделать серьёзное лицо. – Думаю, конечно! У меня работа такая, и у тебя, мы говорили уже об том, забыл? Думать сперва. Вот и скажи мне, дружище – с кем нам надо этими наблюдениями сперва поделиться? Нет, стоп, не говори. Возьми бумажку, возьми бдительного товарища Белову и дуй до Мальцева. Пусть он сам собирает сведения, кто, где и когда последний раз видал того Иванова. Может, вспомнят, откуда он в эшелон попал. И был ли в вагонах с кем-то.

Глаза Кати и Оксаны полезли на лбы, а Чарный нахмурился. Да, представить, что в суматохе ночной сортировки на станции в подводу попал «заяц», было трудно. Но навыки и выдержка того сто тринадцатого сразу начинали вызывать уважение. Или обоснованные опасения, скорее – чего его уважать-то, вражину, его уничтожать надо без пощады.

– И пусть свяжутся, если есть связь, с триста двадцать седьмой дивизией. Что-то лишку тут у нас тайн и загадок для эвакуационного госпиталя. И я с Зинаидой Ивановной согласен тут – тоже не люблю, когда чего-то не понимаю.

Коля молча кивнул и вышел, быстро. Когда мы с Оксаной вышли следом – его в коридоре уже не было.

– Тьфу, чёрт летучий, ещё один, – ругнулась она.

– Чего «ещё один»? – удивился я.

– Да эти, ОМСДОНы, не при них будет сказано, – пояснила она, но легче мне не стало. – Ну разведчики эти, дзержинцы. Лютые парни, я их на Финской тоже навидалась.

– А Коля тут причём?

– Коля тут при ком, Ваня. При тебе да при нас, грешных, – неожиданно серьёзно проговорила она. – Димка Козырев, Гавря и Мироха тренировались с ними вместе, с волками этими. Повышали квалификацию. И до той поры никто не жаловался, а уж после курсов этих – тем более.

Я вспомнил то чувство, когда впервые увидел Тимофеева в лесу под Перегоновкой. Когда простуженный будто голос сказал мне: «Свои. Не балуй, доктор».

– Так Гаврила Ильич же со сто шестидесятого стрелкового? – мозг за новостями не успевал.

– И чего? – снисходительно посмотрела на меня Оксана. – Ты вон с четыреста сорок девятого. Где твой полк, Ваня, и где ты? Не важно это. Война кругом. Где застала – там и воюем. Кто как может.

Она вздохнула, поведя плечами, а я поймал себя на мысли, что захотел обнять её, эту сильную, но такую слабую на самом деле женщину. И плевать было, что этого моего тела она была на несколько лет старше. И этот тонкий запах ландыша снова чувствовался, когда я шёл чуть позади неё. Но она была права кругом.

– Кто на очереди, – спросил я прежним голосом, обгоняя её.

– Во, другой разговор! – слышно было, что она улыбалась. – А то взялся мозги тиранить себе, кто да что… В третьей операционной брюшник, осколочные. Опять в покойники норовят записать, по старым правилам.

– Выпишем. У нас с этим быстро. Кто ассистент? – почему-то слышать такой её голос было приятнее.

– Фимка, кто… Кому ещё сильнее всех охота в чужом дерьме да потрохах рыться? – хмыкнула Смирнова.

– Работа наша такая, – эти слова я едва не пропел, как в той песне про снег и ветер.

– Ну и славно! А от ишь ты – устал он, – знакомые скандальные нотки заставили улыбнуться и меня, и в операционную мы зашли, как говорится, в хорошем, рабочем настроении.

Раненый был уже «загружен», эфирный дух стоял плотный, привычный. Рана была тоже привычной, поганой – когда куски рваного железа влетают в мягкий человеческий живот так всегда бывает.

Хуже всего то, что осколки обычно разлетаются ещё и внутри тела, формируя слепые «карманы», сохраняя там всю заразу, которая попала в рану снаружи. И пропустить мельчайший из них, значит дать потерявшему много крови бойцу шанс не на выздоровление, а на смерть от перитонита. Поэтому искать эти ядовитые зубы приходилось долго и кропотливо. Но с другой стороны, тут было гораздо лучше, в госпитале – тут был рентген. От привычных мне отличавшийся, как небо днём от земли ночью, но всё равно. Очень был бы кстати аппарат УЗИ, хоть самый первый Сименс, но до него было ещё лет двадцать пять. И искать железки в живом человеке приходилось наощупь, ориентируясь по снимку, по одной проекции.

Я читал, что в войну раненые часто погибали после таких операций, и их было принято передавать в самые дальние тыловые госпиталя по принципу «докуда доедет». Сам я чаще всего работал иначе: остановить кровотечение, почистить рану по минимуму, закрыть полость и отправить дальше, туда, где перельют крови столько, сколько надо, где антибиотики и интенсивная терапия. Тут такого не было. И три часа по локоть внутри живого человека. С резекциями, анастомозами, ушиванием печени и удалением селезёнки.

– Пульс?

– Восемьдесят, наполненный – отозвалась немедленно Маруся.

Это там, потом, появятся аппараты. Здесь у стола сидела на низкой скамеечке медсестра, держа одну руку на запястье, а другую – на шее раненого.

– Хорошо, – отходя от стола сказал я.

Ещё бы не хорошо – два литра крови мы в него залили. Из того самого запаса, который успели собрать буквально за пару дней. Костакова гордилась им так, будто своими руками собрала и направила на фронт танк или самолёт.

– Следить за температурой и дренажами. Всё, что на снимке было, мы нашли. Спасибо за работу, товарищи!

– Вам спасибо, Иван Николаевич! – голоса нестройного хора будто по спине погладил ободряюще, когда выходил.

– Сверили образцы почерка, – выдохнул Коля, когда вернулся вечером.

Он почти рухнул на свою койку, подхватил с тумбочки чайник и присосался к носику, гулко глотая остывший кипяток. Я молчал, дожидаясь, пока разведка напьётся.

– Одна рука. Там у них эксперт какой-то специальный из Москвы, сказал «сто процентов гарантии – обе бумаги написаны одним и тем же человеком!» – говорить он начал в промежутках между глотками.

То, как он смотрел на меня, выглядывая между чайником и собственным локтем, смотрелось забавно. Выглядело одновременно как «а не сболтнул ли я чего лишнего?», и как «Ну, что вы теперь на это скажите, мой дорогой Ватсон?». При воспоминании об этом фильме перед глазами снова возник Степан Маркович…

– Лихо, – нейтрально сказал я, не выразив ни интереса, ни опасения, потому что к новостям о графологической экспертизе был готов – не зря же они тут целую библиотеку взялись собирать. – А про Иванова что?

– Ивановых в разведроте было трое – продолжил он, отставив чайник. – Тимофей, Степан и Валерьян. Степан с Валерьяном братья… были. Один остался. Из трёх Ивановых – один живой. Ива́нов Петровичей в роте не было.

– Странно, – почесав бровь, сказал я.

– Чего? – прищурился Коля.

– Грубо работают. Бланк настоящий, тыл, пробраться, наверное, сложно. Не могли, что ли, имени другого выдумать? У нас одни Иваны, а у них Гансы?

– Андрей Ильич то же самое сказал, почти слово в слово! – поразился он. – Только матерком ещё приправил. Да густо так…

Вот как. Товарищ «Дед», при мне избегавший слов «женский туалет», взялся сыпать матом. Так себе звоночек…