Текст книги "Товарищ военврач III (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Но оказалось, что свистели и хлопали нам зрители. Раненые аплодировали или топали, кому чем было, санитарки смотрели на нашу пару, раскрыв рты, а Зина, утерев глаза краем фартука, выдала под занавес такой переливчатый разбойничий свист в два пальца, что, кажется, даже Серёга Мальцев вздрогнул.

С этим вальсом мы сорвали овации, каких школьный актовый зал, превратившийся в госпитальный, не знал никогда. Нам так тоже никогда не аплодировали. Но ни смущения, ни волнения не было. Вернее, волнение было, но со зрителями точно не имело никакой связи.

Когда шум затих, я склонил голову, а Оксана чуть присела в подобии реверанса. И глаз друг с друга мы по-прежнему не сводили. Так бывает, когда ты забываешь обо всём на свете. Но реальность редко упускает случая напомнить о себе.

За стенами завыли сирены.

Шум поднялся снова, но к нам уже отношения не имел. Первыми рванули из зала мальцевские с ним самим во главе. И только после этого в глазах раненых стал просыпаться гнев, а у женщин и девушек – страх.

– Воздушная тревога! Всем в укрытия! – заорал я.

Проклинал чёртову войну, проклинал всех до единого фашистов, настоящих и будущих, я уже на бегу, таща за собой Оксану, потому что знал: после этой тревоги будут новые раненые.

И в этот момент раздался взрыв такой силы, что подскочило, кажется, всё здание госпиталя.

С потолка посыпалась штукатурка, зазвенели выбитые стёкла и погас свет.

Глава 16
Осторожно – дети

Взрывы раздавались всего около пятнадцати минут. Я знал это точно, потому что когда по коридорам стали расставлять керосинки и зажигать лампы, глянул на часы, подаренные чекистами. Стрелки показывали двадцать минут двенадцатого, а сирены завыли почти сразу после завершения концерта, которое по графику планировалось на двадцать два – пятьдесят. Всего пятнадцать минут. Но казалось, что фашисты утюжили Тамбов несколько часов.

Кто бывал под обстрелом или бомбёжкой, тот знает: в таких случаях время течёт иначе, медленнее, мучительно долго. Каждая секунда растягивается, каждый близкий разрыв отдаётся в груди, и ты невольно считаешь удары сердца, гадая, которому из них выпадет стать последним. Я сам считал, и не раз. Но здесь, в тыловом городе, где люди были уверены, что фронт далеко, это было особенно страшно.

Правое крыло госпиталя разворотило близким взрывом. Бомба упала метрах в десяти от стены – я потом видел воронку, когда мы выбежали во двор, – и взрывной волной выбило окна, двери, порушило часть перекрытий. Кирпичная кладка кое-где держалась, но балки и стропила повело. И то, что все «лёгкие» из того отделения находились в это время в актовом зале, было не иначе как чудом. Тем самым, которые, кажется, стали случаться чаще с тех пор, как я, старый скептик, позволил себе снова начать верить в них.

Покровский подбежал к ближнему сестринскому посту, схватил телефонную трубку, прижал к уху. Лицо его, освещённое керосиновой лампой, было серым от пыли и тревоги.

– Нет сигнала! – встревоженно обернулся он.

– Бывает, – отозвался я спокойно, хотя волнения внутри было не меньше, чем у него. – Взрывом или осколком линию повредило. Восстановят. Коль, надо освещение на улице соорудить – костры там, фонари, что угодно. Досталось городу, сейчас раненые пойдут. Если машины на ходу – запускай по району, пусть собирают от домов.

Чарный кивнул и рванул по коридору, на бегу выкрикивая фамилии своих «инвалидов».

– Я на сортировку. Николай Сергеевич, Серафима, возьмёте «тяжёлых»?

Начальник госпиталя и ведущий хирург только кивнули. Покровский уже стягивал китель, принимая халат от Кати Беловой, а Ильина, держась одной рукой за стену, другой снимала туфли. Каблук на них был невысокий, модельный, но точно не для операционной.

– Мы займём первую и третью, – добавил Покровский, уходя. Резонно: две ближних операционных по правой стороне, до них быстрее всего от «приёмного покоя».

– Я в пятую тогда, Вань! – обозначился и Гена Гранин.

– Оксан! – позвал я, кивнув ему. – Организуй сестёр, пусть готовят все три операционных. И ламп туда побольше, раз уж ты фонарей никому так и не понаставила пока.

Она фыркнула, встала на носочки, чмокнула меня в щёку и убежала. Тоже босиком, туфли свои сняла ещё раньше, и они остались стоять у самой стены, в линию, одна за другой, чтобы не мешать проходу и проезду каталок. Рядом стояли такие же, только размером поменьше – Серафимины. От двух красавиц остались только четыре «лодочки», в ниточку, вдоль стеночки. Потому что вслед за концертом пришла война.

Выходя на крыльцо, я неожиданно подумал о том, как когда-то давно, в прошлой жизни, насмерть разругались две старых подруги, медсестры из клиники. Одна купила такую же пару обуви, какая уже была у другой. Глупость какая, надо же? Какая ерунда начинает иметь значение, если вокруг нет войны и бесконечной череды смертей. В командировках у женщин такого не бывало. Не босая? Ноги две? Отлично, работаем дальше.

Эта мысль рассеялась дымом, когда на двор на одеяле принесли пожилую женщину. У неё-то как раз нога была всего одна. Вторую, оторванную ниже колена, в грубом окровавленном шерстяном чулке и стоптанном ботинке, несла следом другая женщина, помоложе, бледная и перемазанная кровью. Судя по лицу – дочь.

– Сюда! – крикнул я, указывая на импровизированный сортировочный пункт, который мы опять, уже привычно, развернули прямо во дворе.

Поток раненых нарастал. Машины, подводы, просто люди, несущие на руках близких, – всё это текло во двор госпиталя, подсвеченное неровным светом костров и керосиновых фонарей. Над головой, привязанные к какой-то доске, болтались три лампы, и я, кажется, по звуку мог определить, сколько в каждой из них оставалось керосина. Так же, как при помощи перкуссии – простукивания – определить, сколько крови скопилось в грудной клетке того или иного раненого. Мирные жители, глубокий, вроде бы, тыл. Но война была уже везде, и здесь теперь тоже.

Я работал, почти не поднимая головы. Жгуты, зажимы на крупные сосуды, лигатуры на мелкие. Первичная хирургическая обработка, анестезия, удаление инородных тел, промывание, фиксация. Пальцы двигались сами, привычно, мозг отмечал, а губы озвучивали для санитарок, что сразу заносили в карты: осколочное бедра, открытый перелом голени, проникающее грудной клетки, черепно-мозговая травма – этого на стол к Покровскому, срочно!

Раненые шли один за другим, и каждый прямо сейчас требовал моего немедленного решения: оперировать сразу, перевязать и подождать… или отнести под деревце, на этот раз клён, старый и чёрный, словно сбросивший красно-жёлтые листья не по осени, а в знак горькой скорби и траура. Как, наверное, яблони в Перегоновке и тот каштан в Харькове.

Раненых везли и несли. Полуторки Петрова и Салина сновали между госпиталем и соседними кварталами, где бомбы разрушили несколько жилых домов. Каждый раз борт привозил по пять-шесть человек, и каждый раз я боялся увидеть среди них кого-то из знакомых, которых у меня в Тамбове вроде бы особо и не было. Но тех, кого знал – Березина, Матросова, старую Семёновну – видеть не хотелось особенно остро.

Поток постепенно превращался в ручеёк, а потом и в тонкую струйку. Значит, и это кровотечение целого города мы почти остановили. Я уже хотел было встать, разогнуть наконец спину, чтобы она хрустнула и перестала ныть, когда со стороны улицы раздались истошные гудки клаксона.

Полуторка Салина влетела во двор, и мне показалось, что вытаращенные жёлтые глаза водителя над рулём полыхали ярче, чем фары.

В кузове были дети.

Маленькие советские граждане, ещё не ходившие в школу. Я не знал, куда легли фашистские бомбы – в детский садик, в педиатрию горбольницы, в детдом. Это было совершенно не важно. Важно было то, что троим из тех, кого привезли к нам, ходить теперь придётся только на костылях. Пятерым не придётся ходить больше никогда. Четверо доехали уже мёртвыми – маленькие тела на прожжённых одеяльцах лежали в углу кузова. Пятый умер на моих глазах, на руках у Коли, когда тот снимал его с залитого кровью борта.

Два бойца подскочили к остановившемуся грузовику, слаженно откидывая замки, роняя борт. И отшатнулись одновременно. Из кузова выпала кукла. Большой пупсик или, как таких называла недавно на рынке Оксана, «голыш». Закопчённый, в обрывках какой-то пелёнки или тряпки, откуда торчала оплавленная нога. В целлулоидной голове зияла неровная дыра, края которой были опалены.

Кукла приковала к себе внимание всех во дворе, но я на неё не смотрел. Потому что там, в кузове, видел почти такого же, только настоящего. Но не живого. Мёртвого.

Когда первая пара носилок вернулась из госпиталя, почувствовал запах спирта и валерьянки от санитарок. И это было объяснимо. Эшелоны, приходившие до этого, привозили взрослых. Таких же рваных, обожжённых, переломанных, но взрослых, парней и мужиков, бойцов и командиров. На них такие раны смотрелись так же страшно, но их мозг хотя бы готов был воспринимать. Здесь было хуже. Неизмеримо хуже. Но это тоже была работа военного врача, и мой долг, моя обязанность.

Девочку звали Таней. Ей было шесть лет. Осколок бомбы, рваный и острый, как бритва, вошёл ей в правое плечо сзади, разорвал трапециевидную мышцу и застрял в области плечевого сплетения. Маленькая рука висела плетью – паралич и полное отсутствие чувствительности ниже уровня повреждения.

– Дядя, а мне отнимут ручку? – она перестала плакать, когда подействовала блокада. Плакала вместо неё Климова, судорожно, на разрыв, так, что Оксана увела её.

– Нет, маленькая, – ответил я, и голос мой прозвучал гораздо лучше, чем я сам себя чувствовал. – Не отнимут. Я тебе обещаю. Как тебя зовут?

– Я Таня Сухорукова, мне шесть лет! Мой папа работает на заводе «Ревтруд»! – заученно ответила она. И улыбнулась, показав беззубую верхнюю десну. И Костакова, неловко ступая, отвернувшись, ушла в сторону вслед за Климовой, вздрагивая, зажимая рот.

Осколок, судя по рентгеновскому снимку, который успел сделать Леонид Ильич, перебил или сильно травмировал один из стволов плечевого сплетения. Скорее всего, задний пучок, отвечающий за разгибание кисти и пальцев. Если не восстановить проводимость нерва сейчас, в ближайшие часы, рука останется парализованной навсегда.

В моём времени эту операцию делали под сложным микроскопом. Использовали «невидимые» монофиламентные нити, операционные налобные лупы с многократным увеличением. Но я сейчас был в другом времени, которому на моё исходное было наплевать.

В операционной было тесно и душно от ламп. Четыре керосиновых «летучих мыши» подвесили прямо над столом, а Катя держала пятую, самую яркую, направляя свет туда, куда я указывал. Тени метались по стенам, и в этом дрожащем свете я начал операцию, которой, по всем правилам, порядкам и методикам тысяча девятьсот сорок первого года, здесь случиться никак не могло.

– Больше света! – скомандовал я, и над столом склонились ещё две лампы, принесённые Оксаной и бледной Марусей, на одной щеке которой алел след узкой ладони. Да, спирт и валерьянка помогали не всем, некоторых приходилось приводить в чувство вручную.

Скальпель пошёл по коже легко, будто самостоятельно. Я раздвигал края раны, пробираясь сквозь размозжённые мышцы к месту повреждения. Кровотечение было умеренным – прихватил сосуды зажимами и пошёл дальше.

И вот нерв. Плечевое сплетение – сложная система, переплетение волокон, идущих от шейного отдела спинного мозга к руке. Это я знал совершенно точно, потому что именно такой вопрос попался тогда, на анатомии. И с ним я отправился на пересдачу, после чего строение всего плечевого пояса со злости выучил так, что от зубов отскакивало.

Осколок повредил задний пучок, но не рассёк полностью, часть волокон уцелела. Я видел это своими глазами, хотя без увеличения разглядеть отдельные нервные стволики было почти невозможно. Помогало знание анатомии, опыт и то, что я очень хотел увидеть, помочь. И здоровенное увеличительное стекло, которое откуда-то притащила Костакова. Когда она вошла, таща здоровенную, с суповую тарелку размером, лупу перед собой на вытянутых руках, Маруся взвизгнула, а Оксана вспомнила не только про мать и угол. Здоровенный вытаращенный глаз, который отразила линза, смотрелся страшновато.

– Шёлк, самый тонкий, – сказал я, и в ладонь лег держатель с изогнутой иглой.

Я накладывал на нерв эпиневральные швы, самые простые, но в таких условиях единственно возможные. Концы нерва надо было свести максимально точно, волокно к волокну, чтобы импульс мог хотя бы теоретически пройти через место повреждения. Три шва. Четыре. Пять. Я стягивал узлы медленно, аккуратно, чтобы не повредить хрупкую ткань. Пальцы, привыкшие к грубой работе с костями и сосудами, с большими, взрослыми костями и сосудами, сейчас двигались с точностью даже не сапёра, а микробиолога или неонатолога.

Когда шов был завершён, проверил остальные видимые в ране участки нервного сплетения. Нарушений и повреждений не обнаружил – повезло. Сшил разорванную мышцу, восстановил фасцию, наложил кожные швы. Руку Тани загипсовали в положении отведения и лёгкого сгибания в локте – так, чтобы исключить натяжение нерва и дать ему хотя бы шанс срастись.

Операция заняла почти три часа. Когда я отошёл от стола, спина затекла так, что очень хотелось лечь прямо на пол или хотя бы опереться о стену. Сёстры увозили Таню, когда Оксана, поправлявшая ей простынку, вздрогнула. И тихо сказала:

– Пальчиками, Вань, шевельнула… Еле-чуть, но шевельнула. Я видела, это точно не каталка дёрнулась…

Железная Оксана Пална громко сглотнула и отвернулась рывком. Я закрыл глаза и выдохнул.

– Папа, папа, а это доктор Николин! Он хороший! Он обещал, что ручку не отнимет, и не отнял!

– Тише, Танюша, тише! Помнишь, что обещала доктору? Не шалить и не двигаться, чтобы ручка зажила поскорее, – Смирнова говорила мягко и нежно, тепло, по-матерински, но я точно слышал с голосе геройской военфельдшера слишком близкие слёзы.

Отцом девочки оказался начальник инструментального цеха Тамбовского завода «Ревтруд». Он прибежал утром, сразу после третьей смены, прямо в спецовке. Увидев дочь живой, замер в дверях палаты, не решаясь войти, и только огромные ладони его сжались в кулаки, побелели костяшки и глаза. А когда вошёл к Тане и другим детям, обвёл их глазами – намертво замолчал.

– Товарищ… – начал я, выходя с ним, а точнее выводя его в коридор.

– Сухоруков я, – глухо проговорил он. – Степан Фёдорыч… просто Степан. Как она? Выживет ли? А рука-то… Гипсу сколько…

– Жить будет точно. Руку я постарался сохранить. Она будет работать, но на восстановление уйдут месяцы, а может и годы. Нервы срастаются медленно, но шансы хорошие.

Он кивнул, сглатывая комок в горле. А я, наплевав на неоднозначную, мягко говоря, ситуацию, взял его за локоть и повёл в свою каморку.

А там достал из тумбочки листы бумаги, те, что приготовил ещё неделю назад, думая о том, где бы найти в Тамбове толковых слесарей. И вот катастрофически несчастный случай обернулся такой удачей. И я даже почти не думал о том, что такие действия мои при желании можно, наверное, было бы классифицировать, как вымогательство. Но мне это было неважно, потому что чертежи деталей для будущего аппарата Илизарова были несоизмеримо важнее. Вернее, для того его прототипа, который я собирался создать здесь и сейчас. Такие шансы два раза не выпадают, другого доступа к станкам и мастерам, к заводу, можно ждать долго. И так и не дождаться.

– Вот, смотрите, – я развернул первый лист, на котором были изображены кольца с отверстиями для спиц и резьбовыми соединениями. – Это компрессионно-дистракционный аппарат. Внешняя фиксация костных отломков. Спицы проводятся через кость и крепятся к кольцам, сами кольца соединяются стержнями с резьбой. Затягивая или ослабляя гайки, можно постепенно менять расстояние между кусками кости. Так можно не только закрепить перелом без гипса, но и удлинять кость.

Токарь слушал, сперва с недоверием, а потом и с удивлением. Его пальцы, казалось, сами чертили в воздухе контуры деталей, которые он впервые видел на, откровенно говоря, довольно корявых чертежах.

– Спицы нужны из нержавейки или посеребрённые, им в теле больного находиться, там постоянный контакт с… жидкостями, – я почему-то решил поберечь Сухорукова, помня о том, как он едва не сполз по косяку, разглядывая красные пятна на детских повязках.

– Кольца – сталь, но можно и титан, если есть, он полегче. Им снаружи быть. Стержни с мелкой резьбой, вот такой, – я показал на эскиз. Да, это слово было ближе к правде, чем слишком громкое для моих художеств «чертёж». – Гайки должны ходить плавно, без люфта.

– Это что ж, этой штукой ногу можно будет сохранить? – переспросил он, не отрываясь от бумаг.

– Ногу, руку, без разницы, – кивнул я. – Сейчас режут-пилят почём зря. Или сшивают так, что одна конечность на ладонь короче другой становится. А с этой системой можно не только избежать ампутации, но и одинаковую длину сохранить. Костная мозоль формируется в зазоре между отломками, и если его регулировать…

Я замолчал, понимая, что говорю слишком сложно. И что про «избежать ампутации» погорячился – минно-взрывные давали такие повреждения, что никак ты не избежишь. Но он уже не слушал – он набрасывал в извлечённом из-за пазухи блокнотике в потрёпанной дерматиновой обложке какие-то пометки: марки стали, диаметры резьбы, количество отверстий.

– Дай дней пять, доктор, – сказал он наконец, поднимая глаза. – Попробуем с мужиками. Дело-то доброе, полезное. У меня самого отец, Танюшкин дед, с первой германской без ноги вернулся. А так, глядишь, и на обеих был бы.

Как угадал я, выходит, с теми ампутациями. Мы пожали друг другу руки, я проводил его до двери, хотя там и было-то от силы шага полтора, и в этот момент нас едва не сбили с ног две запыхавшиеся фигуры – Света Костакова и Катя Белова. Глаза у обеих горели, и они завопили в один голос, хором, но разное:

– Там предисполкома привезли!

– Гаврила в себя пришёл!

Глава 17
Разные люди

Как в том анекдоте про выигрыш ста рублей в преферанс, оказался не председатель, а второй секретарь, и не облисполкома, а горкома. Его порезало осколками оконного стекла. Он, как рассказали мне потом, услышав сигналы воздушной тревоги и первые разрывы, не побежал в укрытие, а бросился к окну и отодвинул тяжёлую портьеру светомаскировки, чтобы своими глазами увидеть зарева над Тамбовом. Бомба упала перед домом, и взрывная волна вынесла все стёкла, превратив их в тысячи осколков. Часть из них убедительно сообщила ответственному товарищу, что когда бомбят – надо сидеть, а лучше лежать в ванной, под защитой толстого чугунного бортика, за закрытой дверью, а не совать морду в окно.

Но об этом я узнал позже. Потому что когда Света и Катя выпалили свои новости, сразу рванул к Тимофееву. Это было куда важнее всех «предов» всех исполкомов вместе взятых.

В палате было тихо. Только ходики на стене тикали и слышалось ровное, спокойное дыхание старшины полковой разведки. Он лежал на спине, голова чуть приподнята на подушке, глаза открыты. Увидев меня, Гаврила моргнул медленно, осмысленно, не так, как моргают «загруженные» в реанимации. Я подошёл ближе, взял его за запястье, нащупал пульс.

– Здорово, Ваня! – еле слышно, одними губами, сказал сибиряк. Голос его был хрипло-шелестящим, слабым, слышалось, что говорить ему было тяжело.

– Молча лежи, Гаврила Ильич, – перебил его я, не удержав улыбки. – Швы разойдутся – вся работа моя псу под хвост. На тебя одних ниток извёл столько, что можно было костюм пошить. С отливом.

Я осторожно приподнял край салфетки, прикрывавшей шов. Брюшная полость была ушита, насколько это было возможно при перитоните. Сверху, прямо на рану, толстым слоем был насыпан стрептоцид, прикрытый марлевой салфеткой. Я осторожно счистил остатки порошка, проверяя, нет ли признаков нагноения. Края раны были розовыми, без некроза, без гнойных затёков.

Двое суток назад мы вдували этот самый стрептоцид специальной грушей прямо в распахнутую брюшную полость Гаврилы. Белое облако порошка повисало над столом, оседая на стенках ран, на петлях кишечника, на печени. Это было единственное, что мы могли противопоставить инфекции в тысяча девятьсот сорок первом году. Никаких антибиотиков, никакого пенициллина, только сульфаниламиды. И то, что этого оказалось, кажется, достаточно, было очередным чудом.

– С отливом – это хорошо, – напряжённо проговорил он.

Намёк я понял быстрее, чем Катя, счастливо-восторженным столбиком замершая в ногах. Взял из-под кровати судно и положил под одеяло, приподняв таз раненого, отметив, как сильно он похудел. Тимофеев покосился на Белову.

– Кать, сходи за Оксаной и Зиной. Если не заняты – пусть придут, порадуются за героя, – попросил я, и она выскользнула за дверь.

– А ты другой раз не терпи и не стесняйся, – сказал я, когда мы остались вдвоём. – Тут каждая девчонка уже такого навидалась, что их ничем не удивишь. А уж тем, что лежачие под себя журчат, тем более. Они их и моют, и выносят за ними.

На исхудавшем лице старшины, прямо поверх счастливого облегчения, проступил неожиданный румянец.

– Да знаю я, а всё одно как-то неловко…

– Неловко, брат, в почтовый ящик гадить, – ответил я, убирая судно.

Он хмыкнул, но тут же сморщился от боли.

– Тьфу ты, тебе ж нельзя… Хоть обратно гони Оксю с Зиной-то, а то насмешат тебя, а ты и лопнешь, как тот пузырь.

Я ещё раз внимательно присмотрелся ко шву. Нет, не должен был лопнуть.

– Куда это нас гнать? И так как настёганные примчали! – выпалила Оксана, вбегая в палату. Запыхавшаяся, румяная, счастливая – видать, сразу сорвалась, как только Катя успела сообщить новость.

Зина, судя по тяжёлым шагам в коридоре, неумолимо мчала следом. Я услышал её приглушённый голос издалека: «Да погоди ты, Пална! Скачет, как коза, ёксель-моксель!»

– Что там? – спросил я Оксану первым делом.

– Нормально всё, Вань, тяжёлых нет, потом расскажу.

Она подошла и села рядом, как-то легко и по-хозяйски поправив мне шапочку. Брови Тимофеева поползли вверх. Он вряд ли ожидал от суровой военфельдшера Смирновой таких проявлений ласки и заботы.

– А ты морду-то расслабь, Гавря, тебе напрягаться нигде нельзя, тебе покой прописан, – поучительным тоном велела Оксана, перехватив его удивлённый взгляд.

– У вас тут, пожалуй, расслабишься, – пробурчал он, переводя глаза с неё на меня. – То бомбят, как на фронте, то вообще вон чудеса какие-то творятся…

– Чудеса – это к нему вон, к Ване, – с довольной улыбкой кивнула она в мою сторону. – Доктор Николин продолжает угля давать. Тебя спас так, что самому Бурденке у него учиться да учиться. Остальные все военврачи по три карандаша уж стёрли, записывая за ним. Волшебник, а не хирург.

– И чего, жить буду? – перевёл взгляд на меня старшина.

– Ну, это смотря с кем, – в дверях уже стояла запыхавшаяся Плетнёва, и голос её вызвал на лице Тимофеева такую широкую улыбку, что аж приятно было посмотреть. – Если к чужим бабам лезть не станешь, то, глядишь, и поживёшь ишшо чуток. Тут вон давеча плюгавый один Оксю вздумал на танец пригласить, а она уж к Ване летела горлинкой. Так она ему так сплясала, что напрочь всю эту содрала… Как её, заразу, Оксь?

– Надкостницу, – довольно улыбнулась Смирнова.

– Воистину чудеса, – поражённо прошептал Гаврила, переводя взгляд с меня на Оксану и обратно.

– А то! – подхватила Оксана, не давая ему опомниться. – Митяй-то вон Козырев за несколько дней до тебя прибыл с эшелоном, да тоже возьми да надумай помирать. Ну а чего с него возьмёшь – пуля в голове! Настоящая, ага. Была. Ваня вынул. Жив Митька, на костылях уже скачет. Скоро и до тебя доковыляет.

Она смотрела на меня с такой гордостью, что мне стало неловко. Гаврила же только моргал, переваривая информацию.

– Ну хорош уже, засмущала всего, – нахмурился я сурово. – Смотрите мне, Гаврилу Ильича сильно не смешить и не щекотать, а то я вас знаю!

Женщины враз надели скромные лица – Оксана опустила глаза, Зина сложила руки на переднике, как примерная ученица. От этого Тимофеев только фыркнул. Видимо, образы шли сильно вразрез со всем тем, что он знал про Смирнову с Плетнёвой.

– А ты не фыркай лишний раз, – предостерёг я его. – Если всё хорошо пойдёт, послезавтра ещё раз выпотрошу, промою, как Оксана говорит, весь ливер с хлорочкой, и зашью уже окончательно.

Он притих, глядя на меня с некоторой опаской. Я продолжил, стараясь, чтобы голос звучал буднично, но убедительно:

– А чего ты таращишься? У тебя там внутри жуть чего творилось, проверить надо. Пока-то шкура на тебе только снаружи, как плащик, считай, запахнута, а под ней срам один. Так что не смеяться, пальцами не лазить, не шевелиться и даже чихать-кашлять нельзя. Держись теперь как-то. Рад, что ты живой.

Последняя фраза вырвалась честной и искренней, от души. Я не планировал её говорить, но она «сказалась» сама. Слева шмыгнула носом Оксана, за спиной глубоко и шумно, как-то по-коровьи, вздохнула Зина.

– Спасибо, – только и сказал Тимофеев, часто моргая.

Я кивнул и вышел в коридор, где меня уже ждала Катя.

– Пить ему пока нельзя, только полоскать рот. К вечеру покормим через зонд, – распорядился я. – Если что-то пойдёт не так – сразу за мной.

Она кивнула, и я пошёл в другое крыло – туда, где лежал ответственный партработник.

Ещё в коридоре был слышен приглушённый голос, не очень внятный, но очень энергичный, таким только с броневика вещать. На койке лежал полусидя широкий во всех отношениях мужчина в заляпанном кровью плотном сером костюме, голова его была обмотана полотенцами, от чего напоминала здоровенную тыкву. Мужчина увлечённо ругался матом, причудливо сочетая лексику извозчиков, сапожников, грузчиков и номенклатурных деятелей партийного аппарата. Слова «перерожденец» и «противник» оказывались в компании других, густых и ярких, а уж как он именовал Гитлера – и говорить не стоило. Даже советских врачей в медлительности товарищ упрекал конструкциями в три-четыре этажа, обещая всем скорую и неизбежную расплату за саботаж и вредительство.

У постели стоял навытяжку Покровский, рядом с ним замерла Ильина, у изголовья переминался с ноги на ногу новый хирург, прибывший с последним эшелоном, с прибытием которого работать стало значительно легче.

Я вошёл, оценил обстановку и молча кивнул новенькому на инструментальный столик. Он понятливо склонил голову и потянул флакон с эфиром к нижнему полотенцу, из-под которого продолжали сыпаться глухие грязные слова. Которые стали становиться всё неразборчивее и тише, и наконец стихли. И трясти своей «тыквой» перемотанный полотенцами матерщинник перестал – это было важнее всего остального, мало ли где там осколки, ещё сместятся при случайном неудачном движении.

– Спасибо, коллега. Работаем, – подошёл я ближе. И, глядя на ошарашенного Покровского, добавил: – Или надо было ещё некоторое время подождать?

Николай Сергеевич смотрел на нас с удивлением, смешанным с благодарностью. А глаза Серафимы откровенно смеялись, хотя сама она сохраняла абсолютно серьёзное выражение лица.

– Вот человек, а? Прирождённый оратор. Как начал говорить – не остановишь. Прямо магия какая-то, – чуть растерянно пояснил начальник госпиталя.

– Ну ещё бы, – понимающе покачал я головой. – Такая экспрессия, такой напор. А теперь давайте посмотрим, не треснула ли морда у товарища от натуги.

Ильина расхохоталась, перестав сдерживаться, и у Покровского стала расплываться улыбка.

– У них, у ответственных товарищей, работа такая – не мешки ворочать. Нам-то попроще, шей себе да шей, – продолжал я, разматывая полотенца и осматривая раны. – Кстати, может, ему ротовое отверстие ушить чуть? Чтоб меньше проходимость была? Или тогда сместят с поста за профнепригодность?

Я говорил ерунду, но она была своевременной. Этот звонкий номенклатурный работник своими хрущёвскими матюками и угрозами лагерей для всех врачей-вредителей явно создал тут нерабочую обстановку.

– Давайте брать пример с коллеги, – предложил я. – Работать молча. Спасибо, Иван Израилевич!

Да, с тем эшелоном прибыл Губерман. У него был такой же, как у меня, приказ приступить к работе в «четырёхсотом эвакуационном», но не от штаба армии, а от его родной части. А ещё у него было сильнейшее заикание после той контузии за Шульговкой. Вот только за эти несколько недель он будто бы на десяток лет старше стал, взрослее. Когда в голове постоянно звенит и ничего не слышишь – о многом успеваешь передумать, много мыслей рождается в гудящей голове. Иногда и полезные попадаются, вот как ему, видимо. Теперь от того, прошлого добермана, самоуверенного и излишне амбициозного, в Губермане не было и следа.

Лицо второго секретаря представляло собой зрелище безрадостное. Осколки оконного стекла и кирпичная крошка посекли кожу в десятке мест, а один крупный осколок рассёк щёку от скулы до угла рта, обнажив жировой комок Биша. Другой торчал под надбровной дугой, чудом не задев глаз. Третий прошёл по касательной вдоль нижней челюсти, выделив и едва не перерезав лицевую артерию. Крови было много, как всегда при ранениях лица, но ничего угрожающего жизни. Тут бы товарища просто сшили обычным матрацным швом или швом Мультановского, от чего и без того неприятная физиономия партработника превратилась бы в такое, чем только детей пугать, как у Николсона в том фильме про Бэтмена. И на характере, который и без этого явно был отвратительным, это бы тоже отразилось наверняка.

Я приступил к обработке, Николай Сергеевич и Серафима ассистировали. Привычная и сравнительно несложная работа: иссечение краёв рваных ран, удаление мелких осколков стекла, щепок и кирпичной крошки. Затем начал накладывать косметические швы, отдельные или непрерывные, в зависимости от места ран. Здесь, в отличие от Танюшиного плеча, не требовалось сшивать нервы, но работа от этого менее тонкой не становилась. Я старался сохранить симметрию лица, избежать стягивания тканей, сделать швы как можно незаметнее. Шёлк для такой работы был грубоват, конечно, но тоньше у нас всё равно ничего не было.

Когда добрался до зияющей раны на щеке, пришлось повозиться. Рассечение было слишком большим и глубоким, и если просто стянуть края, остался бы грубый рубец, который непременно перекосил бы и без того, так скажем, неидеальное лицо товарища. Я наложил внутренние швы на мышцу, а кожу свёл так, чтобы линия разреза совпадала с носогубной складкой – там шрам будет почти незаметен. Это чем-то напоминало операцию на гортани у того молодого пехотинца, только там это была чисто функциональная задача, а здесь, скорее, эстетическая. Но я, во-первых, имел, к счастью, достаточно времени, а во-вторых, привык делать свою работу хорошо.