Текст книги "Товарищ военврач III (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 14
Попили чайку

– Это чего, Вань? – от неожиданности Оксана назвала меня так при всех. Впервые.

Обычно она строго соблюдала субординацию, не только при посторонних, но и при своих – «Иван Николаевич» или «товарищ военврач». А тут вдруг вырвалось, но никто, кажется, даже не заметил. Все смотрели на Любу. На ту, что ещё минуту назад была своей, нашей санитарочкой, рыженькой хохотушкой с косичками. А теперь оказалась не пойми кем – то ли ядовитой змеёй, то ли особо опасным преступником.

– Коля! – повысил я голос, зная, чувствуя, что он там, за дверью. Не ошибся.

Дверь открылась мгновенно, Чарный шагнул в процедурную, готовый к чему угодно, судя по привычно хмурому лицу. Когда его взгляд упал на Любу, глаза его на мгновение расширились. Но только на мгновение – потом лицо снова стало бесстрастным.

– Сюда всех Серёгиных. Бегом. Глаз c с неё не спускать, не моргать даже, – велел я. – Это она.

Про «не моргать» он тут же приступил к выполнению. Такие глаза просто так не закроешь. Я даже подумал некстати, как они на лице-то у него уместились, как не выпали то ещё, когда он кивнул отрывисто и исчез в коридоре.

– Так, – я обернулся к своим. – Ремни и бинты. И шину черепную, «лиру» которую.

Всё появилось мгновенно. Катя метнулась к шкафу, Маруся повернулась к инструментальному столику, Оксана уже держала в руках моток широкого бинта. Работали молча, без вопросов, без лишних слов. Только дыхание слышалось – частое, напряжённое. Начали с головы.

«Лиру», здоровенную неудобную дуру, использовали при тяжёлых черепно-мозговых. Она фиксировала голову и шейный отдел намертво, крепилась к плечам, и пошевелиться в ней было невозможно. Громоздкая, дурацкая конструкция, похожая одновременно на стульчак для унитаза и на средневековое орудие пыток. Но иммобилизацию давала отличную. А я очень не хотел, чтобы Люба… чтобы эта больная имела хоть какую-то возможность шевелиться. Потому что сравнение с ядовитой змеёй, лежавшей за пазухой, у самого сердца, в голове никак не пропадало. Вот уж на кого не подумал бы.

– Руки-ноги? – деловито уточнила Оксана, когда с верхней шиной закончили.

– Всю. Всю крепим, – я говорил медленно, чувствуя, как начинало стучать сердце. – Оставить только места для внутривенных. Катетер тоже оставить. Внутримышечно и через бинт уколют.

За работой такого не бывало, чтобы сердце колотилось где-то в горле. За операционным столом рассудок был холоден и ясен, руки не дрожали, всё работало строго функционально: мозг принимает решение, мускулы и суставы обеспечивают его выполнение, сердце и сосуды снабжают кровью и то, и другое. А теперь, когда пришло понимание, кого я на руках принёс в процедурку, кого спасал, кому только что собственноручно вводил препараты и промывал желудок, – как с ручника сорвалось. Ведь почти потерял же гадину, почти дал ей уйти, пусть и не зная о том, кем была наша Любаша. И не узнал бы никогда, если бы не Оксана, случайно зашедшая на склад. Лежала бы она там до завтра, а то и до послезавтра.

Да и сейчас-то гарантии нет, что выживет. И вся информация тогда уйдёт туда же, куда она и собиралась: под землю, под холодную и сырую октябрьскую тамбовскую землю, а не к пламенным товарищам с Энгельса. И если не выживет – кого обвинят в том, что не уберёг? Кто последним вводил ей препараты, кто отклонился от принятого протокола лечения?

– На всякий случай, девчата, – сказал я, и голос мой прозвучал глуховато. – Всё делалось по моему приказу. За состояние… больной отвечаю только я. Ясно?

Они кивали вразнобой, и лица тоже были разными. Марусино – непонимающее, растерянное. Она, кажется, пока не сложила два и два, не поняла, что та самая Люба, с которой она вчера чай пила и песни пела, оказалась врагом. Катино – напряжённое, с закушенной губой. Белова всё поняла быстрее, и в её глазах уже стоял тот ужас, который бывает, когда встаёшь с кочки на болоте, и видишь, что прямо за спиной лежала гадюка.

И Оксанино – злющее, аж до белой ярости.

– Это ты насчёт того, что эти тебя за то, что ты её с того света не до конца вытянул, наказывать будут? – уточнила она, ткнув жёстким, как гвоздь, пальцем в потолок.

Если бы у контрреволюции был голос, то только такой.

– Это я насчёт того, что ответственность за каждое назначение и за каждую манипуляцию лежит только и исключительно на мне, – я говорил медленно, акцентируя каждое слово, глядя ей прямо в глаза. – Не на Беловой, не на Климовой и не на Смирновой. Это ясно?

Пауза перед её фамилией, как и мой на неё взгляд, были многозначительными. Хотя значили только одно – желание обезопасить её и девчат.

– Ясно, – буркнула Оксана.

И, кажется, плюнула, судя по тому, как шевельнулась марля на лице, прямо в маску. Но руки её продолжали работать – быстро, чётко, как всегда. Бинты ложились ровно, ремни затягивались туго.

Мальцев со своими появился как раз в тот момент, когда мы закончили фиксацию, будто только и дожидался, пока я завершу этот «инструктаж». Серёга вошёл первым, за ним – ещё двое в серых комбинезонах: молча, быстро, бесшумно, профессионально.

– Факты? – выдохнул он кратко и быстро, оглядывая процедурную. Хотя торопиться, вроде как, было уже и некуда.

– Военфельдшером Смирновой на дальнем складе препаратов была обнаружена Люба… санитарная дружинница… – я запнулся, потому что не знал её фамилии, и перевёл взгляд на Оксану.

– Сличенко Любовь Павловна, одна тысяча девятьсот двадцать четвёртого года рождения, – тусклым голосом отозвалась она.

Семнадцать лет? Документам, как водится, тут верили крепко. Но в моём времени привыкли верить глазам, и то не стеснялись проверять.

– В тяжёлом состоянии, – продолжил я, кивнув ей с благодарностью и переводя взгляд на Серёгу, который расставлял жестами своих по углам процедурной. Не сводя глаз с меня. – Приняла смертельную дозу Веронала, в одежде я обнаружил пустой флакон.

Оксана осторожно, медленно достала пузырёк из кармана халата и поставила его на инструментальный стол. Держа его на одном пальце, просунутом в горлышко. Умница. Даже спрашивать не буду, откуда ещё и такие познания в работе криминалистов, как правильно брать улики, чтоб не портить возможных отпечатков. Сам я, кстати, взял его тогда, на складе, двумя пальцами, за донышко и горлышко, тоже неосознанно, но у меня в анамнезе было слишком много криминальных сериалов. А у железной Оксаны Палны – непростая жизнь.

– Мною были проведены реанимационные мероприятия, – продолжал я. – По завершении которых, находясь без сознания, больная произнесла фразу на немецком языке.

– Содержание?

Откуда взялся в процедурной Березин, я не заметил. Судя по тому, как дёрнулись и айкнули все девчата – не я один его появление пропустил.

– «Я осталась совсем одна. Операция в опасности. Нужна срочная эвакуация», – размеренно повторил я.

Андрей Ильич нахмурился и на доброго дедушку перестал быть похож совершенно. Передо мной стоял тот самый человек, который умел проходить сквозь стены в кабинете на Энгельса, цепкий, холодный, смертельно опасный.

– Откуда знаешь немецкий? – спросил он.

– В школе учил. Ну, может, не дословно понял, но, кажется, так, – признался я.

Березин вдруг слово в слово повторил фразу, которую прошептала Люба. С точно такой же интонацией, с теми же самыми ударениями.

– Ух ты! Дословно же! Она же всё так и сказала! – вразнобой подхватили девчата.

Но Дед оборвал лишние реплики одним жестом, коротким, резким, как взмах руки дирижёра. Или палача.

– Дальше?

– Всё, – развёл я руками. – Я вызвал находившегося за дверью сержанта Чарного и приказал срочно доставить лейтенанта Мальцева для обеспечения охраны. Мы за это время начали фиксировать… больную подручными средствами. Шина, ремни, бинты. Как видите.

– Кто ещё знает о случившемся?

Таким собранным и напряжённым я Березина совершенно точно никогда не видел.

– Только присутствующие. И Зина… товарищ Плетнёва – она передавала ведро кипятку для грелок.

Я хотел было пояснить, что Зина стояла в дверях и внутрь не заходила, но Дед тем же резким жестом перевёл в беззвучный режим и меня.

– Прогноз?

– Осторожный, – ответил я привычным термином. – Отёк головного мозга может повториться. Если снова поднимется внутричерепное давление – она скорее всего погибнет. Вероятно, ещё на один раз крови в ней хватит, повторное кровопускание может помочь. Я назначил бы мочевину в сиропе, продолжая внутривенное введение гипертонических растворов.

В том флаконе, что капал в правую ступню, как раз заканчивалось, и я глазами показал Марусе. Она не среагировала, глядя на чекистов, как на горящий огонь революции, не имея сил отвести глаз. Флакон заменила Белова, которой молча кивнула Оксана.

– Шанс гибели? – Товарищ «Дед» цедил слова поштучно не от жадности, а от напряжения, от которого голос его аж звенел.

– Высокий. Щёлочи помогают в выведении барбитала… – начал было пояснять я, но снова зря. Он опять рубанул ладонью, давая понять, что госбезопасности сейчас вообще не до лекций по фармакологии.

– Лейтенант! Организовать доставку лучших врачей города. Быстро. Очень быстро. Эта… гражданка нужна Родине живой. Выполнять!

Мальцев исчез, не дождавшись, пока лязгнет, как затворная рама ТТ, последний слог команды.

– А как он выздоровел? – тихо спросила Оксана.

Мы сидели на кухне у Зины. Была уже глубокая ночь, врачи уехали, Мальцев выставил караулы у дверей процедурной, на этажах и при входе. С каждого из нас взяли очередные подписки. Зина, которую тоже пригласили куда-то, опросили и велели где-то расписаться, сидела привычно на своём обычном месте, но вид у неё был непривычно задумчивый.

Катя с Марусей сидели тут же, прижавшись друг к другу, как птенцы или зайчата. Лида с Колей – на лавке у стены, держась за руки. Коля был бледноват, но спокоен. Лида просто бледновата.

– У него служба такая, – ответил я, поняв, что вопрос был о Березине, который чудесным образом излечился от «тяжёлой коронарной недостаточности» и весь вечер метался по госпиталю, как молодой. И некстати подумал о том, что в перечне баек про «Николины чудеса» сегодня прибавится не одна, а две.

– Железный дед. Так спрашивать умеет, что у него и вон она бы соловушкой пела, – хмуро кивнула Зина на здоровенную свиную голову, что стояла на разделочном столе.

У хрюшкиной запчасти лицо было грустное и задумчивое, и этим они с Плетнёвой были здорово похожи.

– Не говори-ка, – поддержала Оксана. – Такой спросит – чего не знаешь, и то вспомнишь.

Она помолчала, а потом повернулась ко мне:

– А ты про пикротоксин откуда знаешь?

– Не помню, – честно ответил я. – В «Справочнике лечащего врача», кажется, писали. Или в «Руководстве по токсикологии».

– Не читала, – она вздохнула. – «Врачебный рецептурный» читала, но там такого не было.

Я промолчал. Потому что вспомнил: Пётр Иванович Егоров, автор того самого справочника, сейчас был главным терапевтом на каком-то из фронтов. А книгу эту, откуда вспомнилось редким чудом название препарата, напишет лет через двадцать, наверное. Но написано нам будет про то, что он делал уже сейчас, в годы войны.

Открылась дверь, и на вошедшего Мальцева одинаково повернулись все, кроме свиной башки на столе – та появление командира отдельной мотострелковой дивизии особого назначения имени Дзержинского вызывающе проигнорировала.

– Вань, пойдём, – качнул головой он. – Дед зовёт.

Я поднялся, проведя ладонью по плечу Оксаны. Она, кажется, собиралась вскочить следом, но я чуть усилил нажим, надеясь, что вышло незаметно для остальных.

Березин ждал меня в своей палате. Но теперь он не лежал на койке в пижаме под одеялом в пододеяльнике с чёрным прямоугольным штампом, а сидел за столом, в штатском костюме, перед ворохом бумаг. Палата превратилась в филиал кабинета на Энгельса, только портретов вождей с мудрыми лицами не хватало. Перед ним стояли два стакана в подстаканниках.

– Коллеги признали твою методу… неожиданной, – с порога озадачил он.

Я замер у двери, не зная, как реагировать.

– Но эффективной. Да ты садись, чего стоишь-то? Чай будешь? Ваша товарищ Плетнёва, оказывается, «адмиральский» умеет заваривать. Да хорошо на диво, – хмыкнул он, и я только сейчас понял, что за неожиданный аромат стоял в палате.

– Глотну, пожалуй, – я присел на край стула напротив. – Говорят, новый хирург здорово помог, вон, аж график дежурств переверстали. Может, даже высплюсь сегодня. Если повезёт.

Последнюю фразу я произнёс без уверенности.

– Куда ты денешься, выспишься, – пробурчал он, не отрываясь от бумаг. – В толк не возьму, откуда ты такой взялся на мою седую голову… И как ты эту дрянь только спасти умудрился? Эти, коллеги твои, всю плешь мне проели, что при таком отравлении смерть неизбежна. Я их в ту процедурную проводил. Ахали, руками размахивали, нервировали бойцов…

Он хмыкнул как-то совсем по-доброму. Но я не поверил. В искусстве актёрской игры товарища «Деда» у меня сомнений не было. Хотя сейчас, кажется, и не играл вовсе – доволен был. Но поди знай?

– Чудо, говорят. Антинаучное чудо. Или какое-то сказочное везение. Один только всё кивал молча да ампулки пустые смотрел. Забрали таз с блевотиной на изучение, кровь тоже взяли, весь флакон, чуть до драки у них не дошло там. Может, говорят, таблетки перепутала гражданочка?

– Ага. Угля активированного наелась. До комы, – согласился я с равнодушным видом, плохо скрывая скепсис.

– Тот молчаливый тоже про аскорбинку предположил им, – он поднял стакан в подстаканнике и протянул мне. Потом взял второй и чокнулся. Слово к ситуации подходило вполне.

Я отхлебнул. И закашлялся.

– Ого… Ну и здоровье у советских адмиралов, – выдохнул я, переводя дух. Чаю в этом «чае» было либо очень мало, либо не было вообще. Чистейший коньяк.

– А то, – согласился «Дед». – Крепка советская власть!

И снова чокнулся со мной.

Мы проговорили около получаса, но на «чаёк» не налегали – по глотку, не больше. Березин рассказал, что по сигналам из Тамбова были выявлены агенты в Горьком и Сталинграде, установлены и находятся под наблюдением шпионы в Куйбышеве и Кирове. Что это крупнейшая вскрытая вражеская агентурная сеть, раскрытая с каких-то дремучих царских времён, и что командование в Москве высоко оценило темпы и качество работы Тамбовского УНКВД.

Я кивал, искренне радуясь, вот прямо от всей души. Не из-за коньяка, конечно, и не потому, что помнил о полиграфических талантах Деда. А от того, что смог внести ещё один вклад в нашу Победу.

– А то письмо про пенициллин… Тоже кто-то из этих двоих написал?

Догадка о том, что из-за этих тварей прорыв в советской фармакологии мог завалиться под сукно, встревожила.

– Нет, Вань, не они, – покачал головой Березин. – Почерк Сличенко тоже изучил эксперт, и в документах по делу образцы нашлись. Она ведь с мая месяца в Тамбове, и вся эта кодла наркоманов – её рук дело. Как и умудрилась-то, соплюха ведь совсем, семнадцать лет дуре…

– Это вряд ли, – покачал я головой.

– Подробнее, – напрягся он мгновенно.

– Лицо детское, да. Правильно вы говорили тогда про киноленту: чем дольше смотришь – тем больше деталей. Старше она. За двадцать пять ей точно, как бы не все тридцать ли.

– Как узнал? – он аж вперёд подался.

– Предположил пока. Лучше кого-то профильного привлечь для подтверждения – дерматолога, гинеколога… Но я уверен, что в семнадцать лет при нормальном питании и развитии кожа и упругость у груди другие. И волосы… там у неё стриженые или бритые, отросшие. И крашеные. У них, в Германии, может, и посходили все с ума, но не до такой же степени, чтобы школьницам такое делать?

Березин помолчал, глядя на меня остро. Отхлебнул «чайку». Вздохнул.

– Да… А я думал, это у нас профессиональная деформация страшная. А тут вон оно как… Девке-молодке на титьки смотрит, а видит чёрт знает что. Хорошо, всё-таки, что я в доктора́ не пошёл, – тяжко выдохнул он. И подтянул поближе какой-то листок, делая на нём пометки.

Я молчал. Про антибиотики ответа Андрей Ильич не дал, но переспрашивать сейчас было явно лишним.

– Дожились… Где ни попадя волосы красить взялись, – совсем по-стариковски пробормотал он, скривившись. – Гинекологов теперь ей ещё… Тьфу, срамота. И вся работа Абвера по… по этой самой пошла. По крашеной.

Я закашлялся, подавившись воздухом, хотя не помнил, чтоб вдыхал.

– А про лекарства ты правильно спросил. Мы тоже думали, что их рук дело, тварей этих. Но криминалист твёрдо уверен – другой кто-то писал, не они. Да больно хитрый кто-то: под бумагу что-то мягкое подложил, от этого, тот эксперт говорил, почерк меняется сильно. Но какие-то там не то штрихи, не то петли остаются. Нет, Ваня, не они писали, железно. А вот кто именно – пока вопросец…

Глава 15
Концерт окончен

– Вот же выдра! – не унималась Оксана. – Тварь какая, змеюка подколодная! А ластилась как, ну чисто кошка! У-у-у, ноги бы ей вырвать!

– Тише, Окся, – успокаивающе произнёс я…

Называть так она попросила сама, ещё вчера, когда мы сидели на кухне у Зины. «А ты можешь меня Оксей называть, Вань? А то 'О-кса-на» на работе длинно выходит, конечно, но «Окс»-то вообще на три буквы… Даже обидно как-то, как «Рекс» какой…«. Я тогда улыбнулся и согласился. В операционной на время это не влияло – без разницы же, что 'Окс», что «Оксь», всё равно коротко и ясно. А ей приятнее. Мне вообще в последние дни хотелось делать ей только приятное.

– А что Окся⁈ Я тридцать лет как Окся! – зарычала она, пробуя вывернуться из моих рук. Без особого фанатизма, кстати: вроде как и пробовала, а вроде как и нехотя. Так, исключительно для поддержания привычного ей образа железной Оксаны Палны, которую голыми руками не возьмёшь.

Мы сидели, забравшись с ногами и обнявшись, на моей койке в каморке-келье, которую я по-прежнему делил с Колей. Новоселье Чарных, которое Зинаида Ивановна обещала «оформить по-людски, с размахом», было назначено ужена следующее воскресенье. Молодой семье выделили приличную и светлую комнату при общежитии, и теперь вся женская половина, а точнее две трети, нашего отряда носилась во внерабочее время то с занавесками, то с кастрюлями, то ещё с какими-нибудь важными в быту мелочами. Но, как водится, когда цель, в нашем случае – отселение соседа, маячит на горизонте, скорость её приближения всегда кажется до противного медленной.

– Не тридцать, а двадцать семь с хвостиком, мне-то не плети! – я сделал вид, что возмутился.

Это уже становилось чем-то вроде семейной шутки: она настоятельно добавляла себе возраста, а я не менее настоятельно противился.

– Ты, гад такой, мои года считать взялся⁈ – едва ли не взвыла товарищ геройская военфельдшер.

– Да вот ещё чего не хватало! Ты и сама отлично справляешься, – возразил я, утыкаясь носом ей в макушку и прижимая к себе крепче. Ругая про себя последними словами Чарных за то, что не переехали сегодня или лучше вообще вчера.

– Ты про эту-то давай дальше, интересно же! – попытался я вернуть разговор в прежнее русло.

И едва снова не провалился.

– Ах, так тебе про других баб интереснее⁈ Ну, Николин, держись! Таких фонарей понаставлю – будешь без лампы в операционной работать, сам светить!..

Разумеется, был способ прервать этот звонкий красноречивый поток. И я его, конечно, знал. Знал и применил, не раздумывая. Вполне вероятно, что знала его и Оксана. И, не исключаю, вольно или невольно рассчитывала на него.

– Да ну тебя, Вань, – проворчала она, когда поцелуй закончился. – С тобой ругаться – никакого толку. Только дурой себя чувствуешь. Слушай, ладно…

Она вздохнула, поудобнее устраивая затылок у меня на плече, и начала рассказывать.

Люба Сличенко приехала в Тамбов с западной Украины к какой-то дальней родне, которую в живых не застала. Сняла угол у бабки в частном секторе, устроилась мыть полы при больнице. А когда началась война – в числе первых записалась в сандружинницы. Но на сестринские курсы почему-то не спешила, хоть её и рекомендовали за исполнительность и активность. Те самые, на виду из которых, как теперь выяснялось, была лишь очень малая часть.

– А в душевые да в баню с девками не ходила, потому как грибка-ногтееда боялась страшно, постоянно так говорила. Только у той бабки в своей бане и мылась, ещё заливала всю дорогу: «венички берёзовые, свежие». Откуда взяться свежим-то, когда их на Троицу ломают, а на дворе октябрь месяц? Теперь вот поди знай, была ли та бабка вообще… – задумалась Оксана, качнув головой, что лежала затылком мне на плечо.

– Да вряд ли, – хмыкнул я. – Ну, или только какая-нибудь глухонемая старая галоша. Настоящая.

Она треснула меня локтем в живот, но как-то удивительно мягко, беззлобно, по-доброму, и засмеялась тихо.

– Ну вот. Отлучки свои частые объясняла то тем, что бабка та хворала, то тем, что подрабатывала, полы мыла кому-то из партейного аппарата. Да тебе уж, поди, и так товарищи твои с улицы Энгельса сто раз всё рассказали!

– С чего бы? Я ж не по их ведомству, – ответил я. – Андрей Ильич только благодарил за сознательность да руку жал, он да Митряшов.

Новость о том, что всё главное начальство УНКВД прибыло утром в госпиталь, и меня вызвали к Покровскому, уже обросла, как водится, небылицами. Особо отличилась Зина, уверявшая, что сам товарищ Сталин лично прислал мне по отрезу «Бостона» на костюм и наипервейшего драпу на пальто, поскольку прознал, что я как есть оборванец, и носить мне нечего. А ещё выделил чуть ли не собственные персональные наркомовские валенки. «Белые, кавалерийские, об каких и сам Будённый только мечтать может!» – добавляла она с придыханием, закатив глаза. Все, понятное дело, соглашались: дураков спорить с Плетнёвой в госпитале не было.

– А всё ж-таки надо было у них путное чего-то попросить, – вздохнула Оксана. Но тут же зачастила: – Не-не-не, ты не думай, я ж не в укор! Я ж говорила, что ты не про дефицит и барахло всякое, Вань!..

– Да я и не думаю, – честно признался я.

Соврав, правда. Подумать-то было о чём.

– А всё-таки я б с них точно чего-нибудь выцыганила, – мечтательно вздохнула она снова, чуть помолчав.

– Например? – спросил я до противного равнодушно. Понимая, что, когда пытаешься узнать у женщины сокровенное, главное – виду не подавать

– Патефон бы, – она закатила глаза. – В ящичке таком, знаешь? Говорят, в Ленинграде выпускают. И грампластинок к нему, хотя бы пяток. Шульженко чтобы, Юрьева, Козин… И Утёсов!

– Любишь музыку? – я погладил её по волосам. Русые пряди, уже отросшие и мягкие, пахли ландышем. Интересно, где она брала духи? Или это и не духи вовсе, а что-то другое, какое-нибудь мыло из довоенных запасов?

– Люблю, – она повернула голову, заглядывая мне в глаза. – Но я, если что, и сама петь умею, ты не думай! И не напрашиваюсь ни в коем разе!

– Не думаю я, не волнуйся, – улыбнулся я.

И опять почти честно.

В том разговоре, что состоялся у нас в кабинете начальника госпиталя, было много странного. Началось с того, что товарищи из органов рассказали, как фашисты в ходе Киевской стратегической военной операции захватили полковую кассу. Вряд ли одну, конечно, но номер подразделения они, разумеется, называть не стали, а мы с Николаем Сергеевичем и не спрашивали. Мы сидели с одинаково постными лицами: он – не понимая, с чего это такая откровенность органов, и чем это грозит, какими ещё подписками-расписками, а я – зная, что какая-то полковая касса, да хоть бы и все они вместе взятые, ничего не значили в сравнении с потерями Красной Армии в Киевском котле. В сегодняшней утренней сводке Совинформбюро, после упоминаний боёв на Брянском и Вяземском направлениях, диктор Левитан рассказал о том, что фашисты насаждают в оккупированных районах старорежимные порядки, восстанавливают власть помещиков и кулаков. Говорил и про село Чернявка, Черкасского района, Киевской области. Не сообщая прямо, но условно подтверждая, что вся область была занята гитлеровцами. Но о том, что Киев пал, о том, что наши ушли оттуда с огромными потерями ещё в сентябре, ни радио, ни газеты ничего не рассказывали.

Митряшов откашлялся и продолжил, читая по бумажке:

– В ходе оперативных действий, неоценимую помощь в которых оказал персонал четырёхсотого сортировочно-эвакуационного госпиталя города Тамбова, сотрудниками был обнаружен тайник диверсантов. В нём находилась крупная сумма денег. Проверка по номерам купюр установила, что это те самые деньги бойцов и командиров Красной Армии, которые фашистские воры украли под Киевом.

Мы с Покровским переглянулись. Начальник госпиталя неверным движением ослабил галстук и потянулся к графину с водой.

– Командованием было принято решение часть денежных средств, признанных утраченными безвозвратно, перевести в фонд обороны Родины, а частью – премировать особо отличившихся товарищей Покровского Н. С. и Николина И. Н.

Николай Сергеевич, не донеся графин до стакана, замер. Я продолжал молчать, как глухонемой. Мало ли, вдруг там три рубля всего – а я уже разнервничался?

Но там было не три. И не рубля. Суммы оказались такими, что у меня на мгновение перехватило дыхание, а Покровский принялся глотать воду прямо из графина, начисто позабыв про стакан.

На наши с начальником госпиталя решительные заявления, что мы тоже всё передаём в фонд, товарищи из органов лишь усмехнулись и пояснили, что соответствующие переводы от нас уже были оформлены. А эту денежку надо просто принять, и не мешать товарищам работать. Потому что это приказ оттуда.

– Не навреди, – весомо сказал тогда Березин, глядя мне прямо в глаза.

И непонятно было, напоминал ли он про клятву Гиппократа или угрожал, что если я сейчас заупрямлюсь, то всем станет только хуже. У него, как обычно, всё выходило с тремя-четырьмя смыслами, и это как минимум.

В общем, патефон я себе позволить мог. И даже дом, чтобы было куда поставить тот патефон. Вот только не было понимания, зачем вся эта схема чекистам. В альтруизме их я сомнений не имел, конечно, но пониманию это всё равно никак не помогало. Испытать насквозь подозрительного молодого врача деньгами? Или обеспечить ему полный хозяйственно-бытовой уют? Или получить дополнительный рычаг воздействия?

Позволив себе просидеть в обнимку в каморке аж целых полчаса от госпитального «тихого часа», мы разошлись по своим делам, Оксана – в сестринскую, я – в ординаторскую.

Там полным ходом обсуждали предстоящее действо, до которого оставались считаные часы. Товарищ Ройзман, Эсфирь Израилевна, которую Смирнова и Плетнёва уже называли Фирой или даже Фиркой, на этот раз подошла к делу более ответственно. Ну ещё бы. Кто, имея на руках такой, как Зина сказала, «доку́мент», рискнул бы отступать от намеченной линии? Самим начальником госпиталя, товарищем военврачом второго ранга Покровским намеченной, и не просто так, карандашиком – там же печать имелась, настоящая, круглая, с гербом!

До вечера еле дотерпели. Повезло, что экстренных не было – даже раненые, казалось, решили не портить всем общего праздника и отложить осложнения. Девчата летали по коридорам загадочные, румяные, с подведёнными ресницами и бровями, ходячие помогали лежачим, двигая и подкатывая койки и каталки так, чтобы хоть услышать, если не увидеть, получилось почти у всех. Ну, кто в сознании был. Я в актовый зал пришёл от Гаврилы Тимофеева. Он пока в сознании не был, но и температурой высокой не пугал, и рефлексы говорили, что шансов вернуться у старшины становилось больше с каждым днём.

Выступления шли своим чередом: одни бодрые песни сменялись другими, улыбки и румянец на лицах раненых и здоровых опасений не вызывали, не то что в прошлый раз. Ответственный работник культуры, товарищ Ройзман, руководила подопечными со строгостью и вниманием, но видно было – и дело своё любила, и детишек, на которых все женщины старше двадцати пяти посматривали с блестевшими глазами. Кого-то свои ждали дома, с бабушками, кто-то, набравшись смелости и испросив разрешения, привёл своих в госпиталь – Покровский, конечно, разрешил, предупредив важно, хоть и скрывая улыбку, чтоб не забывали о том, что тут режимный объект и важность до детей довели. Теперь те сидели притихшие и нахохлившиеся, как воробьи на проводах, на подоконниках в окружении раненых, будто придавленные той доведённой важностью. А я вспомнил, что в годы моего детства все двери, даже железные и шлюзовые, на любой режимный объект открывала одна фраза: «У меня тут мама работает!».

Особенно запомнился боец с загипсованной до пояса ногой, которую держал на весу. Не удержавшись, он выскочил плясать «Яблочко» вместе с пионерами и едва не выбил, как сказали бы в моё время, из них страйк, когда крутанулся на одном месте. Мальчишки, впрочем, успели попадать ничком на пол, заслужив одобрительные крики и свист от разведки. Никто не пострадал, кроме самого плясуна в гипсе: он поскользнулся на паркете и обязательно рухнул бы, если б не Плетнёва. Завпищеблоком ухитрилась поймать его за шкирку, как котёнка.

– Ну ты-то куды, ёксель-моксель? – гудела она ему прямо в ухо. – А ну как вторую ходулю изломаешь? На чём тогда ходить станешь, горе ты луковое? Молчи уж, не отвечай, хвастун поло́матый! Сотрёшь под самый корешок, как та ёлочка. Если там вообще есть, чего стирать-то…

То, как он краснел едва ли не до синевы, пока над ним ухохатывался весь госпиталь, было, конечно, ярко.

Ещё был момент, когда девчата на струнных врезали «Осенний сон». Я увидел, как вспыхнули глаза и щёки Оксаны при первых звуках вальса, и решительно шагнул к ней. Она пришла чуть позже и стояла ближе к дверям, буквально в пяти шагах от меня, невозможно красивая в каком-то новом зелёном платье. Эти пять шагов показались мне длиннее, чем весь путь от Перегоновки до Днепра.

Когда я был уже в трёх шагах, возле неё возник какой-то лысоватый гражданин в казённой пижаме, пенсне и с локотком на отлёт. Рука у него была загипсована и зафиксирована, как полагается, под прямым углом в суставе. Он что-то сказал Смирновой, галантно склонив голову и шаркнув ножкой, но она только качнула головой, уже двигаясь ко мне навстречу.

И тут пижамный фатально ошибся. Он, кажется, повысил голос и ухватил товарища военфельдшера за рукав.

Не моргнув и даже не обернувшись, Оксана Пална так шаркнула ему каблуком по берцовой кости, что он своим воем и айканьем едва не сорвал весь вальс. Но мы уже были рядом, не сводя друг с друга глаз, и внимания на него не обращали, кружась именно так, как и мечтала Оксана. Моя Окся.

– Ну куды, куды ты лезешь, дура? – краем уха услышал я чей-то хриплый басок, не отводя глаз от серых озёр напротив, в которых кипело счастье. – Это ж Оксана Пална наша! Самого доктора Николина женщина!

И счастья в глазах стало больше. Во всех четырёх.

Вальсов было три. «Осенний сон», под который мы начали свой первый круг, осторожно, будто привыкая друг к другу в новом, нерабочем качестве. «Амурские волны» – побыстрее, посмелее, и я уже вёл её уверенно, чувствуя, как она отзывается на каждое движение, как доверяет мне, как летит надо полом, почти не касаясь его носками туфель. И третий, которого я не знал. Ванина память уверяла, что это супер-шлягер из киноленты «Светлый путь» – какая-то невероятно популярная мелодия, которую крутили по радио всю весну сорок первого. Там ещё что-то про Новый год, кажется, было, и про фигуристов на катке, но это не имело никакого значения. Мы летели, кружась, так, будто это не актовый зал госпиталя, а бальная зала сказочного дворца, будто нам обоим по шестнадцать, будто вокруг нет и никогда не было никаких раненых, никакой войны. Её глаза горели, чуть приоткрытые губы в яркой помаде что-то шептали, но музыка, торжественная и в то же время какая-то манящая, не давала ничего услышать. Или это шум крови в ушах мешал, или мы кружились с такой скоростью, что в них свистело и хлопало?..