Текст книги "Товарищ военврач III (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

За приоткрытой дверью, в палате через коридор от моей кельи, тихо запела Катя. Еле слышные слова оказались из того самого репертуара, что мы утверждали сегодня. Точнее, уже вчера. Не сказать, чтоб лучший выбор, наверное, но то, чтобы любимый город мог спать спокойно, пожалуй, было бы сейчас не лишним. Хрупкая девочка, вышедшая из окружения, пережившая бомбёжки, пела для взрослого, в отцы ей годившегося сибиряка, старшины разведчиков. Который сейчас лежал без сознания, продолжая цепляться за жизнь, продолжая выполнять поставленную боевую задачу. Наверняка, отправляя, кто-то опытный, мудрый и усталый тоже сказал ему, как тогда Горбатюк: «Вернуться живым!». И Гаврила Ильич не мог подвести, не должен был. Пройдя все фронты и войны. Для того, чтобы спокойно могли спать и другие города.

Я закрыл глаза. Запах ландыша, казалось, всё ещё витал в воздухе, или мне это только чудилось? Но засыпать было легче, когда всё это было рядом – этот запах, этот голос из коридора, чувство того, что мы сделали всё правильно. Ну и Наган на тумбочке, конечно.

Глава 11
Ненулевой пациент

Обедали в общей столовой. После ночной заварухи, после очередных и экстренных операций, есть, вроде бы, не хотелось. Но разум снова одолел усталость, убедив, что поесть горячего и сытного лишним не бывает, а в разрезе нынешнего момента – в особенности. Разум тот, как и трубный голос, принадлежали Зине Плетнёвой, пропускать разносолы которой в госпитале с первого дня единогласно было признано не только глупым, но и опасным. Каждый помнил историю одного легко раненого в руку, прибывшего на днях с эшелоном. Он после обработки и перевода в отделение для «лёгких» отправился изучать территорию. Добрался и до пищеблока.

– Ну чо, братва, и чем тут кормят? – спросил он у ужинавших, не обратив внимание ни на листок с меню при входе на двери, ни на то, как все синхронно перестали жевать и уставились ему за спину.

– Едой, – откашлявшись, после того, как поперхнулся, ответил за всех старший за столом и по возрасту, и по званию, тот самый комбриг-танкист, Воронов, Виталий Андреевич.

– Ну-ка… – новенький бесцеремонно сунул свою ложку в миску начавшего краснеть комбрига. – Так и знал! Баланда лагерная, и та вкуснее! Жижа помойная, мяса в суп и не макали даже! Наверняка на кухне жульё!

Он не обратил внимания и на то, как побледнел и зажмурился герой-танкист. И на то, что на столе перед остальными стояли другие тарелки с другими блюдами, не диетический бульон для послеоперационного «брюшника». Он вообще ни на что внимания не обратил, потому что одна тяжкая длань Плетнёвой развернула его вокруг оси, а вторая… Вторая отправила бы в челюстно-лицевое, но такого отделения в госпитале не было. Как и стоматологии. Но на сроке окончания его лечения это, к счастью, не отразилось, и из минусов, помимо двух зубов, легкомысленному легко раненому выпало только питание за свой счёт и вне столовой. И то это он сам так решил – с довольствия его никто не снимал и в пайке не отказывал. Но вот что-то не решался он больше пересекаться с кухонными работниками.

Коля сметал всё с тарелки со скоростью дорвавшегося до полной миски цепного пса – ложка мелькала, хлеб исчезал кусками, компот вообще испарялся стакан за стаканом. Я смотрел на него и думал о том, что молодость, конечно, великое дело. После сдачи крови, после подготовки ко встрече с урками, после самой той встречи, где он, как я подозревал, тоже не сидел сложа руки, я бы, пожалуй, лежал пластом. Тогдашний я, у которого за спиной было два инфаркта, несколько ранений и командировок и больше полувека. Он поймал мой взгляд, на секунду оторвался от тарелки, кивнул, что-то промычал с набитым ртом и убежал, чмокнув в щёку Лиду. Та проводила его взглядом, усталым, но тёплым, каким смотрят жёны на рассеянных, вечно занятых, но любимых мужей.

– Ешь давай, – негромко сказала Оксана, подвигая к ней тарелку с нетронутым пюре. – Сама-то можешь хоть трижды с голодухи помереть, если охота, а маленькому кушать нужно обязательно. Он же у тебя, считай, красноармеец уже, ему силы нужны, чтоб расти большим. И здоровым.

Лида вздохнула, но послушно взялась за ложку. Ела без аппетита, скорее из необходимости, и я понимал это лучше других. Меня, конечно, не мучал токсикоз, отёки и все прочие «побочные эффекты», но то, что усталость на аппетите сказывалась пагубно, я чувствовал отлично. И даже кулинарные изыски Зины помогали слабо, хотя все раненые в один голос и говорили обратное.

Проходивший мимо боец, один из мальцевских, молчаливый и незаметный, помог Лиде собрать посуду и отнёс поднос. Она поблагодарила его едва заметным кивком и поднялась из-за стола, тяжело опираясь на край. Мы остались вдвоём с военфельдшером.

– Ну что, первая просьба выполнена, товарищ Смирнова, – отчитался я, отставляя миску и подвигая поближе «второе».

– Хвалю, товарищ Николин, – в тон мне ответила она, улыбнувшись. – Насчёт остального списка не передумал ли?

– Да сколько там того списка? Раз-два и обчёлся, – когда на её щеках появлялись такие ямочки, не улыбнуться в ответ самому было чем-то сродни предательству.

– Я ж говорила, вроде, что торговаться – вообще не твоё? – она подняла бровь.

Кажется, вчера, на лавочке, та была чуть шире, а сегодня – почти «в ниточку», по местной моде. Видел краем глаза в ординаторской журнал «Работница» за март 1941 года, там на обложке была барышня-почтальон с точно такими же.

– А я и не собираюсь, – негромко сказал я, глядя в серые озёра. – Думаю, я любую твою просьбу смогу выполнить, Окс. В рамках разумного.

– Ого… – она чуть склонила голову набок, точь-в-точь как в тот раз, когда мы сидели вдвоём в каморке. – «Твой смысл, как воздух, бескорыстен»?

Я опешил. Это же Пастернак, она цитировала Пастернака! Я любил это стихотворение, оно было из тех немногих, что цепляли за живое даже таких толстокожих и рациональных, как старые хирурги. «Любить иных – тяжёлый крест…». Только я и понятия не имел, что оно уже было написано сейчас, в сорок первом.

– «А ты прекрасна без извилин», – строками из него же ответил я.

– Э-э-э, полегче на поворотах, доктор! – она шутливо нахмурилась, став при этом как-то ещё красивее. – Сам ты без извилин!

– Ты прости, Окс, – я пожал плечами. – Я, наверное, плохой романтик. И в быту чересчур… неприхотлив.

– Зато честный, – она положила свою ладонь поверх моей. Пальцы у неё были тёплые, сухие, с трещинками от частых стирок и хлорки. – И человек хороший.

– Откуда знаешь?

– Сердцем чую, Вань, – она ответила медленно, будто подбирая слова. – Такие, как ты, сложные, конечно. Но это только если от них лишнего ожидать или требовать. Это как микроскопом гвозди забивать.

Она замолчала на секунду, глядя на наши сплетённые пальцы, и продолжила:

– Ты врач, лучший из всех, кого я видела. А я, будь спокоен, повидала… Ты, как в какой-то книжонке было, явление другого порядка. Ты работой живёшь, Ваня, она у тебя в сердце, в крови. Заставлять тебя создавать уют, доставать дефицит, разбираться в тряпках и прочей бабьей ерунде – круглой дурой быть.

Я молчал, спасаясь бифштексом. Вернее, «отбивной в сухарях», как значилось на листочке меню, что висел у входа. Отстранённо подумав о том, что Плетнёва снова превзошла сама себя.

– Ты же всегда будешь на работе женат, Ваня. Повезёт только той, у которой работа с тобой одна на двоих окажется. Хоть видеться чаще будете, – как-то невесело продолжила она, качнув одним пальцем на столе стакан с компотом, задумчиво глядя, как жидкость колышется, не проливаясь через край. А я подумал о том, что видеть её глаза над маской через операционный стол – уже счастье.

А после обеда привезли Березина, Андрея Ильича, товарища «Деда».

Шум, негромкий, но какой-то тревожный, настороженный, что создавали вокруг носилок суровые парни в форме, прошёл по этажу волнами, заглушая все остальные. Раненые и больные затихали, не решаясь даже переговариваться, обсуждая то, что из всех больниц и госпиталей Тамбова заместителя самого́ Митряшова доставили именно к нам.

Я зашёл к нему в палату, когда там ещё толпились люди. Двое в штатском, но с очевидной выправкой военных, стояли у дверей. Ещё двое в форме НКВД замерли атлантами у окна. Новая заведующая терапией, Лина, назначенная совсем недавно вместо арестованного Лихова, стояла возле кровати непростого пациента, словно не решаясь подойти.

– Вишь как оно бывает, доктор? – слабым голосом спросил товарищ Дед. Слишком слабым.

– Вижу, – буркнул я, подходя ближе, не дождавшись, когда Лина начнёт уже делать свою работу.

Она посторонилась, уступая мне место у койки, кажется, с облегчением. Я взял Березина за запястье, нащупывая пульс, и глянул на часы, подаренные им же, или его коллегами. Стрелка бежала ровно, отсчитывая секунды.

– Жить буду? – спросил он с тревогой, сделав вид, что пошутил. Или что «с тревогой».

– Освободите палату. Лина, ты тоже, – велел я.

Она выскочила мгновенно, явно радуясь возможности уйти, и это было ожидаемо. Двое в штатском и те, что были в форме, переглянулись. Но по неуловимому движению брови Березина вышли и они, молча, без вопросов. А вот это уже было неожиданно.

– Будете, Андрей Ильич, конечно будете, – ответил я, отпуская его запястье. – Ну, или станете первым, кто умер от того, что натёр губы синей копиркой… Какими судьбами?

Он замолчал на секунду, а потом улыбнулся всё с той же мудрой стариковской хитринкой, которую я так хорошо запомнил по нашей с ним первой встрече под клёном.

– Жук ты, Ваня, ох и жук! – восхитился он, не скрывая удовольствия. – Но шутки у вас, врачей, всё-таки дурацкие, конечно… Как про копирку узнал?

– Пальцы на правой руке, – я кивнул на его кисть, лежавшую поверх одеяла. Подушечки указательного и большого пальцев были едва заметно окрашены в синеватый оттенок. – И со стороны слизистой цвет у губ нормальный, синюшность, цианоз по-нашему, только снаружи.

– Молодцом, доктор, молодцом, – он замолчал.

Я ждал, понимая, что этот человек ничего не делал просто так. И если он симулирует сердечный приступ, чтобы лечь в госпиталь, значит, так надо. Хоть и совершенно точно не мне.

– Кому из моих грозит опасность? – не дождавшись продолжения, спросил я.

– Самому бы знать… – явно нехотя буркнул он, ёрзнув на кровати так, что скрипнули пружины. Лежать в расслабленной позе инфарктника он точно не привык, и это тоже было заметно. – Но то, что шваль эту не предупредили перед налётом, означает одно: искомое лицо по-прежнему тут, в госпитале. И вчера в ночь находилось среди оставшихся здесь же, внутри, не выходя.

Он замолчал, но мне продолжения и не требовалось. Я хмуро кивнул, переваривая информацию о том, что круг подозреваемых сузился. Но от ощущения того, что враг дышит в затылок, легче не становилось. Не самое приятное чувство – вынужденное ожидание удара скальпелем меж рёбер, в почку или в гортань. Неизвестно, чьего и когда.

– Вот и решили мы с товарищами устроить мне за заслуги санаторно-курортное лечение, – продолжал Березин, стараясь сгладить впечатление. – Буду лежать тут, изображая тяжёлого больного. Смотреть, слушать. Ждать. Может, вражина решит, что умирающий чекист – удобная мишень, и выдаст себя. Поможешь?

– Конечно, – хмыкнул я. – Четыре лба с оружием сторожат, или да целься в чекиста, чем не мишень? А помочь – помогу, конечно, я ж клятву давал.

– Бойцы уйдут, им ночевать со мной, стареньким, никакого интересу нет. А клятву вашу читал, как же… – он опять хитро улыбнулся. – Там, помнится, что-то про пессарий было, если мне память не изменяет.

Я невольно хмыкнул. В клятве Гиппократа были слова: «Я не вручу никакой женщине абортивного пессария», но это в исходном варианте, древнегреческом. В тексте «Присяги врача Советского союза», которую давал и я, таких подробностей не было. Надо же, Березин и это знал. Всё-то он знал, этот старый волкодав.

– Ограничимся «не навреди», – ответил я, всё ещё улыбаясь. – В вашем случае это самое актуальное.

– Ну, «не навреди» – это хорошо, – кивнул он. – Я постараюсь не навредить. А ты постарайся быть повнимательнее. И… будь осторожен, Ваня. Ты нужен нам живым.

– Вы тоже, – ответил я, делая вид, что второй и третий смыслы этого толстого намёка не уловил. – Но мне, как вашему лечащему врачу, не помешала бы информация. Для анамнеза, для истории болезни.

Я смотрел на него внимательно, твёрдо, зная, что «Дед» мог и отшутиться, и послать меня своим командным шёпотом к чёртовой матери, чтоб не лез не в своё дело. Но он снова удивил.

– Почерки сличили, исследовали основательно. Из столицы эксперт прибыл, – он смотрел на меня тем самым, за годы натренированным взглядом, от которого не укрылось бы ни единое движение самого малого из мимических мускулов. Но моя маска хмурой усталости, что въелась в них за последние дни, не подвела – ни один не дрогнул.

– Писал мужчина средних лет. Рациональный, холодный, сдержанный в эмоциях. Умеющий мыслить стратегически, но способный к молниеносно быстрому принятию решений. Бесстрашный, спокойный, умеющий выжидать, – Березин говорил ровно, не выделяя интонацией ни одного определения. Но этого и не требовалось. Страшный враг, ядовитая змея прямо за пазухой: дождётся идеального момента и ужалит.

– Ростом скорее всего ниже среднего. Возможно, левша или переученный правша. Говорили, так бывает, когда после травмы учатся во взрослом уже возрасте другой рукой писать, какие-то там наклоны-нажимы, я не вникал, – так, дальше пошли предположения. До этого были факты. Легче и понятнее не становилось. – Но совершенно точно мужчина. Сейчас специалист изучает документы персонала, Ваня. Может, подскажешь чего?

Вопрос прозвучал снова вразрез, как он умел и явно долго практиковал. Но я лишь покачал головой. То, что мне очень жаль, что помочь госбезопасности ничем не могу, наверняка читалось по лицу невооружённым взглядом. И я очень надеялся, что спрятать тревогу из-за слов «учился писать другой рукой во взрослом возрасте после травмы» удалось. Дед вздохнул.

– Это всё? – спросил я, и аж сам удивился. Прозвучало так, будто он прибыл ко мне на доклад, а я недоволен тем, что сведений получил мало.

– Шустёр ты, Ваня, – протянул Андрей Ильич, и глаз его стал ещё острее. – Хорошо же вас учили в твоём институте. Цепкий ты… к деталям.

– Извините, если грубовато вышло, – чуть склонил голову я. – Привычка профессиональная. Если есть шанс узнать о болезни всё, то потерять его нельзя, это преступление, потенциальное убийство пациента.

– Слыхал я про то, как один молодой доктор, – на этот раз акцент был на «молодом», – недавно настаивал на расстреле одними советскими гражданами других. За потенциальный побег.

– Было дело, Андрей Ильич, – согласно кивнул я, не отводя глаз. – Им пояснил, и вам повторю: там советских граждан не было. Там были наши с вами боевые товарищи и шайка ублюдков, что пришли резать и стрелять женщин и раненых.

– Слышал, да, – согласился он. – Но не круто ли? Я думал, ты более… сдержан.

– Я тоже так думал. Ещё пару месяцев назад, каюсь, мне бы и в голову такого не пришло. Видимо, политическая и идейная близорукость. Но прошла неожиданно, вместе с той контузией, что я за Днепром получил. И как рукой сняло лишние мысли, верите? Мы выходили из окружения, когда кругом враги, везде, в каждой вёске… деревне, по-белорусски.

Он вскинул бровь на незнакомое, наверное, слово, вот я и пояснил.

– С нами шли женщины и дети. И по обоим берегам мы тоже видели женщин и детей. Среди них были советские граждане. Они делились хлебом и водой. Были и другие, которые угощали не наших. Их я не виню, и страх их понимаю, хоть и противно это, конечно. Но там у них выбора не было, а за юбками прятались дети. А здесь – был. И они его сделали. И мне плевать, под воздействием препаратов ли, по иным каким-то соображениям или по причине врождённых дефектов. И не поручусь, что вам было бы, кого допрашивать, если бы за пулемётом сидел я сам.

– Спасибо за честность, Ваня, – помолчав, сказал старый чекист. – Это дорогого стоит. И чувства твои я понимаю. Было такое. И в Ферганской группе войск, и после было. Когда одни еду несут, а другие вслед плюют советской власти. И хуже было. Когда днём несли еду, а ночью приходили резать тех, кто с той еды не отравился насмерть.

Сейчас он смотрел не на меня, а куда-то сквозь, и точно видел не стены палаты этого тамбовского госпиталя. Этому старому человеку было, что вспомнить, и то, о чём он говорил, я тоже понимал прекрасно.

– Тогда будем надеяться, что ваш эксперт найдёт что-то нужное и важное в бумагах. И что эту заразу мы тоже изведём, – проговорил я.

– Про заразу тоже верно, – фокусируя снова на мне зрение, хоть и с заметным трудом, ответил Березин. – Я, может, и не должен тебе этого говорить, но скажу, пожалуй. Что-то уж больно по сердцу мне слова твои и мысли…

Внутри шевельнулось было недоверие, слишком уж по-книжному прозвучало это, слишком похоже было на вербовку. Но я на то недоверие внимания не обратил, понимая, что сказанное будет важнее всех моих личных переживаний.

– Это сортировочно-эвакуационный госпиталь, – начал он с известного и неоспоримого. – Сюда с фронта везут раненых, искалеченных и больных. Те, кого вы ставите на ноги, возвращаются в строй. Те, помочь кому здесь невозможно, отправляются дальше, вглубь страны.

Я кивал, понимая, что это присказка, а не сказка.

– Образцы почерка для сличения направлены в Куйбышев, Сталинград, Киров и Горький, туда, куда уходили эшелоны отсюда. Работа ведётся и там. Над этой загадкой, Ваня, сейчас ломает голову много народу. И дело тут не только в том, чтобы обезопасить вас здесь. Тут задачка куда сложнее.

Он замолчал.

А я только сейчас понял, что имел в виду старый чекист. «Карточки скорой помощи», документы, что заполнялись со слов раненых или по данным их персональных медальонов на ПМП и в медсанбатах, были первым документом. Вторым были истории, что заполнялись в госпиталях. И те, кто прибывал сюда с заправленной за пазуху или пришпиленной булавкой к шинели или бинтам карточкой, дальше уходил с историей болезни. И за то, что данные в обоих этих документах совпадали, отвечали медсёстры и лечащие врачи. И начальник госпиталя. Но когда в день приходит два-три военно-санитарных поезда, и один-два эшелона уходят дальше в тыл, потерять можно не только приколотую к сукну или бязи бумажку.

А если допустить, что здесь, в госпитале, находится агент врага, то становится вполне вероятно, что вглубь воюющей на пределе сил страны уезжали люди, чьи подлинные имена-фамилии никак не совпадали с теми, что были написаны чернилами или химическим карандашом в документах. И какой-нибудь Гюнтер Штольц или Хуан Пужоль становился Ивановым или Сидоровым, настоящим, со справкой, направленным на излечение в тот же Куйбышев или Горький. А потом там взрывались заводы или сгорали склады…

– По глазам вижу, понял правильно. Глаза-то умные у тебя, Ваня, – выждав, сказал Березин.

– Ага. Как у собаки. Всё понимаю, только сказать ничего не могу, – невесело улыбнулся я.

– Не можешь, или не хочешь? – резко переспросил он.

Глава 12
Это все семечки

– Ну, нового ничего я вам точно не скажу, Андрей Ильич, – ответил я. – А старое, одно и то же, смысла нет повторять.

– Не скажи, Ваня, – он как-то неопределённо повёл ладонью. – Не скажи.

Березин помолчал, будто собираясь с мыслями, и продолжил задумчиво:

– Бывает, говоришь вот так из раза в раз одно и то же, и на каком-то повторе-прогоне, когда уж счёт давно потеряли, а новое что-то возьми да и найдись. Как в синематографе, понимаешь? Смотришь одну и ту же ленту, и вдруг замечаешь то, что упускал десятки раз. Я вот вспомнил вдруг, что тот, кто приходил на встречи с арестованными Муртазиным и Лиховым, по их словам постоянно скрывал лицо. И всегда молчал, бумажки только передавал, тем же мелким, бисерным почерком писаные. Один из них вспомнил глаза, голубые или синие, но без уверенности. И оба они показали, что ростом тот неизвестный был не выше метра семидесяти. И субтильного сложения.

– Или была, – добавил я.

– Верно, или была. Если только это не был один и тот же человек.

– Вряд ли, – я покачал головой. – Слишком много задач для одного и того же, будь он хоть дважды стратегического склада ума и трижды хладнокровный.

Дед прищурился.

– Думаю, в госпитале работала женщина, – продолжил я свою выкладку. – В дамскую уборную, конечно, могли зайти и сантехник, и плотник, и просто случайный мужик, но это всё слишком приметно, и с версией о том, что тайник посещали регулярно, слабо бьётся. А одновременно за короткое время приохотить двадцать человек к «лекарству», параллельно готовя документы и засылая в тыл шпионов под видом раненых – сложновато. Тут на полноценный отряд работы, а не на какого-то одного уникума.

– Возможно, – помолчав, согласился Березин. – Но я знаю случаи, когда один человек умудрялся наворотить столько дел, сколько потом двум Наркоматам не разгрести. В одиночку, представь себе. Были умельцы, и в Гражданскую, и после неё.

– Ну да. Но в любом случае, на субтильного голубоглазого я не тяну, – улыбнулся я, обводя себя руками. – И рост подгулял, и глаза серые.

– Тут уж не поспоришь, – вернул мне улыбку майор госбезопасности. – А на голубоглазую – тем более.

– Это не может не радовать. Но число подозреваемых в стенах госпиталя у нас всё равно измеряется десятками. Лучше, чем сотнями жителей Тамбова, конечно, но всё равно не то пальто…

– Как сказал? Не то пальто? – Андрей Ильич приподнялся на локте, и глаза его блеснули живым интересом. – Забавное выражение, надо запомнить. Это же из Маршака?

– Наверное, – пожал я плечами, в очередной раз едва не проколовшись с привычной мне по прошлой жизни лексикой. Чуть раньше тоже едва сдержался, чтобы в разговоре про препараты вместо старинного «приохотить» не выдать привычное «подсадить».

– Ну да, точно, он. Как там было? – старик явно веселился, но от чего, я не понимал. Радовался, что я не шпион? В его-то должности это было бы, мягко говоря, странно. – «Надевать он стал пальто – говорят ему: „не то!“»

– «Стал натягивать гамаши – говорят ему: „не ваши!“», – на всякий случай поддержал я, не имея представления о том, что говорить ещё. Стихи детского русского поэта Самуила Яковлевича в наших с Ваней памятях отложились крепко, ещё с детства.

– Ладно, закрываем избу-читальню, – вдруг сошла улыбка с его лица. – На таком уровне, чтоб до детских стишков, вряд ли кто-то знаком с русским языком из диверсионных групп фашистов. Заучить пару-тройку поговорок и применять их к месту – это одно. Но вот чтоб так, на лету́, в разговоре – это вряд ли.

– Ну да, неправильный я какой-то шпион получаюсь, – вздохнул я, будто сам расстроился, что так подвёл госбезопасность. – Вечно лезу куда ни попадя, на глазах постоянно, русским владею…

– И белорусским, – продолжил за меня он.

Вот так. Значит, зря я ему про вёску-деревню переводил. И это я же ещё жук⁈

– Ну да, – совсем уж повесил голову неудачный шпион Иван Николин. Для НКВД неудачный.

– Ну всё, в сторону шутки, – он снова стал серьёзным. – Расскажи-ка мне лучше, Ваня, подробнее, как сыграть сердечный приступ так, чтобы даже ваши не раскусили?

– Никак, – совершенно честно ответил я. – Нормальный врач, не вчерашняя школьница, поймёт если не с первого взгляда, то со второго точно.

– А ты не вчерашний? – скептично поднял бровь он.

– Я позавчерашний. Только у меня вчера война была. И сегодня не закончилась, – ровно, как мне показалось, пояснил я.

Но товарищ «Дед» неожиданно снова нахмурился. Складки между его бровей стали глубже, и взгляд, только что бывший почти дружеским, опять приобрёл ту самую цепкость.

– Странный ты, доктор Николин. Вроде, ты, а вроде и не ты. В тройке лучших на курсе, работать сутками со школьной скамьи начал. Характеристики отличные, устойчив морально, – он будто снова читал личное дело, так же ровно, без выражения, но уже моё. То есть Ванино. – Вот только как скажешь чего – враз кажется, что не по возрасту слова, не по роли реплики. Но прав снова: на войне умнеют быстрее. Те, кто успевает.

И вздохнули мы, отведя взгляды друг от друга, одинаково. Ветеран государственной безопасности и старый хирург в теле вчерашнего студента. Это не был вздох облегчения, конечно. На молчаливую солидарность он походил гораздо больше. На солидарность равных, и это явно удивило бы остальных коллег Березина. Но никого из них для того, чтобы обозначить то удивление, в палате на мою удачу не было.

– Чего там, Вань? – хором спросили Оксана и Коля, едва я вышел и прикрыл за собой дверь палаты.

Лица у обоих были встревоженные.

– Тише. Сердце у товарища Березина прихватило, коронарная недостаточность. Приступ я купировал, теперь тишина и покой, – ответил я, отходя от палаты с мнимым больным.

– Ну и славно… – выдохнула Оксана. – Я, то есть, имела в виду, что беда-то какая, конечно… Но для нас то, что тут ребятки из чрезвычайки будут ходить, только на́ руку.

– Из внутренних дел, – с умным видом поправил хмурый Чарный.

– Ой, слышь, ты, казак санитарный, не учи баушку щи варить, – отмахнулась та. – Внутренние дела кончились, когда тут вся эта заваруха началась. Теперь сплошь наружные. И, думается мне, совсем скоро военная контрразведка тут ещё кого-нибудь мехом внутрь вывернет.

– А у тебя охотники в роду были? – уточнил я у неё, отводя удар от насупившегося было Коли.

– Как узнал? – удивилась она, будто сразу же позабыв о своём воинственном настрое.

– Ну, про мехом внутрь вот эта поговорка. Это ж когда шкурки сушат, на дощечки так натягивают, чтоб просохли равномерно и не покоробились? – я снова говорил совершенную чушь, но сейчас она была гораздо нужнее, чем их бессмысленные подколки или тем более ссора.

– Ну да, так и делают. А ты где видал? Ты ж в столичном городе рос, вроде? – они оба смотрели на меня с одинаковым сомнением, но у Коли в нём так и сквозили бдительность с сознательностью.

– Да ходили с классом в лесничество как-то, на природоведении, – легко ответил я, радуясь тому, что вопросов о том, чем и как я «купировал приступ» Деду, удавалось пока избегать. – Вот там и видел. Сашка Герасимов, одноклассник мой, помню, спросил: «Дядя, а вы как их ловите?». Лесничий отвечает: «Кого в силки, кого капканами, внучок». А Саня на те шкурки, наизнанку вывернутые, посмотрел так хмуро, и говорит ему: «А я думал, сразу им доски в задницы запихиваете…».

Оксана фыркнула, Коля хрюкнул, напряжение, зревшее в коридоре, пропало.

– Ладно, – Смирнова махнула рукой. – Однако, дела не ждут, товарищи. У нас, Вань, ещё поход на толкучку, ты обещал! Коль, ты же с нами?

То, что в Коле я не ошибся, подтвердилось в который раз после ужина. Мы как раз собирались с Оксаной пройтись, как и было решено, до Базарной площади, которую теперь гордо звали Площадью Тамбовского колхозного рынка. Оттуда, если найти ничего приличного или «путного», как говорила Оксана, не получится, можно было дойти до толкучки на Первомайской. Наверное, там было что-то вроде стихийного рынка, я не знал. Эти двое продолжали быть гораздо приспособленнее меня к советской действительности, если только она не касалась хирургии.

– А деньги у тебя есть? – спросила товарищ военфельдшер. И, кажется, даже смутилась от прямого вопроса, хоть и не была в таком замечена ранее. Но я смутился ещё сильнее.

– Наверное… – это был вообще не тот ответ, какой ожидала бы услышать на откровенный вопрос женщина, задавшая его. – Надо в планшете посмотреть. Вроде было что-то.

– Было что-то… Его воля – одним свежим воздухом бы питался и служил задарма, как монах какой старорежимный, – буркнул Коля. И пояснил:

– Я с Харькова ещё, как приказ поступил, взялся следить. И тут в финчасти тоже, самому-то ему некогда, он же только людей ножами режет почём зря. Короче, водится денежка у доктора, не сомневайся, Пална, водится. Не доктор – жених!

И он дёрнулся, убирая голову от очередной близкой затрещины. Успел, специалист.

– Да я не в том… – начал было мямлить он, понимая, что дал маху.

– Ты за своими следи, сержант, а в чужие дела не мешайся! – голос у Смирновой был одновременно и командный, и зловещий. – Ноги в руки – и бегом за деньгами его. Мы тут ждём, без тебя не уйдём.

Он было покосился на неё криво, но она снова занесла руку, явно намереваясь повторить, и Коля резво зашагал вдоль по коридору.

– Балбес. Но верный и преданный, – вздохнула она, глядя ему вслед. – Скажешь ему в воду прыгнуть – про глубину не спросит, так шагнёт, хоть на лёд, хоть с моста. Ты приглядывай за ним, Вань. У него-то ясно, служба такая, а Лидку до слёз жалко. Я как вспомню те леса под Уманью…

Я тоже их помнил, те леса, как и нашу первую встречу. Помнил и то, как летела, падая и поднимаясь, Чарная к мужу, чудом обретённому на левом берегу Днепра. И как смотрели на них тогда Тимофеев с Краско. Как стояли молча, отводя глаза не только от пары молодожёнов, которую разорвала война, но и, кажется, от себя самих.

– Как там Гаврила Ильич? – спросил я.

– Ну конечно, кто о чём, а вшивый всё про баню, – улыбнулась она. – Стабилен Гавря, давление держится, температура субфебрильная. Катька от него не отходит, будильник из сестринской утащила – пульс меряет, журнал ведёт, всё по науке. А ещё разговоры разговаривает, песни поёт. В себя пока не приходил.

Ну, для вчерашнего покойника это уже очень хорошо, это, я бы даже сказал, многообещающе. Хоть и рано пока загадывать, зная о коварстве абдоминальных ранений.

– А ты завтра глянул бы до концерта, чего там Фимка с Генкой начеркали по той операции? – добавила Оксана. – Мало ли, напутают чего? Я по старости годов латынь-то и не помню почти, а у них там почти всё на ней.

– Ты, я не пойму, цену что ли себе набиваешь, что так всю дорогу в старухи норовишь? – удивился я. – За антиквариат больше предложат?

– Я вот тебе сейчас леща-то дам, доктор Николин, чтоб больше не пробовал так шутить неудачно! – она подняла руку. Но ямочки на щеках скрыть не смогла.

– Давай, давай, злая бабка, бей пионеров! – и я выпятил грудь, отведя руки назад, как Мальчиш-Кибальчиш с картинки в детской книжке.

Она рассмеялась, и вместо того, чтобы треснуть, обняла, прижавшись ко мне как-то отчаянно, изо всех сил. Я осторожно обнял её тоже, чувствуя, как расслабляются напряженные плечи и спина товарища военфельдшера.

– Чего, уже задарма договорились? По любви? – раздался голос Коли.

Мы не заметили, когда он подошёл. А он стоял в трёх шагах, держа в руках мой планшет, и ухмылялся, прямо скажем, вполне рискованно.

– А ну, отпусти! Отпусти, я ему сейчас глаз натяну! – зарычала Оксана, пробуя вырваться из моих объятий.