Текст книги "Товарищ военврач III (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

– Спокойно, товарищ Смирнова! – улыбаясь, скомандовал я. Выпускать её не хотелось совершенно. – Запрещаю уродовать личный состав!

– Как скажешь… те, товарищ военврач, – неожиданно покорно отозвалась она, замирая.

Отчего Коля вытаращился так, будто я на его глазах одной молитвой унял тайфун или лесной пожар.

Денег оказалось прилично. Новая должность, как и новое звание, оплачивались куда лучше Ваниного сержантского. Там, как говорила его память, даже с «полевыми» выходило чуть больше тридцати рублей в месяц. После присвоения внеочередного получалось аж под восемь сотен. Учитывая то, что тратить мне их было негде, не на что, да и ни к чему, а ещё то, что об их существовании я узнал вот только что, из накоплений получалась вполне себе сумма.

Оксана, которую я выпустил, убедившись, что деформировать сержанта она больше не собиралась, тут же начала прикидывать вслух, сколько можно купить картошки, ботинок, сатина-крепдешина, кастрюль и прочего барахла. И перестала она только тогда, когда поняла, что мы с Колей начинаем откровенно скучать.

– Так, ладно, орлы. Цены, бабы говорили, всё равно каждый день новые, особенно на Первомайской. Торговаться буду я!

Тон её сомнений не предполагал. Но мы и не планировали спорить с железной Оксаной Палной, вышедшей на финишную прямую к одной из любимых женских забав – трате денег на скорость.

И она не торговалась. Она пела!

Это был талант, достойный лучших сцен Союза, а не только торговых площадей Тамбова. Товарищ Смирнова играла на струнах торговых и колхозных душ виртуозно: то нежно и деликатно, как на арфе, то яростно, как на балалайке – с огоньком и напором. Благодарные зрители, толпясь и напирая, хлопали и свистели, биссируя в особенно экспрессивных участках. Мы с Колей только переглядывались время от времени так гордо, будто все покупки, что наполняли наши узлы и свёртки, были исключительно нашей заслугой. Хотя сами выступали даже не декорациями, а сугубо тягловой скотиной.

Набрали мы всего: и пелёнок фланелевых, и распашонок ситцевых, и ползунков вязаных, и даже маленький чепчик, весь в кружевах, от вида которого у Смирновой тревожно заблестели глаза. Кастрюли, чугунки, сковорода, тюлевые занавески, пара толстых шерстяных одеял, два отреза на платья для Лиды. И ещё много чего, что Оксана сочла «путным» или «Ваня, надо брать».

Судя по проклятиям, что неслись нам вслед из некоторых лавок, покупали мы всё это вполне выгодно. Для нас выгодно, не для работников торговли.

Потом удивил Коля, свистнув и махнув рукой. К тротуару подъехала машина, распугав всех по обе стороны улицы. Из-за руля вышел один из Мальцевских и помог погрузить все наши покупки. Смирнова подробно и популярно объяснила ему, тыча пальцем в свёртки и узлы, что из этого нужно было отдать товарищу Плетнёвой, при упоминании которой боец заметно подобрался, а что отнести в сестринскую. Когда машина ушла, мы отправились на Первомайскую, где Оксана обещала больший выбор.

– Милок, купи семечку? – старушка в дырявом потёртом пальто, сером пуховом платке и стоптанных валенках протягивала стоявшему к нам спиной бойцу с рукой на перевязи гранёный стакан жареных семечек. Запах от них шёл такой, что я невольно замедлил шаг, а товарищ военфельдшер посмотрела на меня одновременно и жалобно, и требовательно. Наверное, тоже любила пощелкать-полузгать.

– Пофём? – неприязненно спросил раненый, как-то странно шепелявя.

Старушка что-то ответила ему негромко, поправляя платок.

– Да ты ожверела фто ли, бабуля⁈ – вдруг заорал боец так, что ближайшие прохожие шарахнулись от него в стороны. – За фтакан фемечки⁈ Куда только ОБХФФ фмотрит⁈ Да ваф бы, фпекулянтов, к фтенке на…

А потом крик оборвался. Резко, будто выключили радио. Или разбили приёмник, швырнув о стену.

И я, резко шагнув в сторону, увидел смутно знакомую фигуру в обмотках, шинели и почему-то кепке на голове. Фигура эта стояла прямо перед шепелявым бойцом, вплотную, и прижимала к его щеке чуть ниже скулы совершенно неуставную финку.

Глава 13
Откуда не ждали

– Ты сейчас у меня язык свой поганый по кускам есть будешь, сука, – прошипел тот, что был в кепке.

И тут я узнал его окончательно. Стылый, из банды Толи Франта, которая теперь, выходит, и не банда вовсе, а отделение красноармейцев, ожидающее отправки на фронт.

Он чуть сильнее прижал остриё ножа, и по лезвию медленно, будто нехотя, поехала красная капля. Боец с рукой на перевязи побелел так, что сравнялся в оттенке с бинтом, вполне свежим, кстати. И его я тоже узнал. Это ему вынесла два зуба Зина за то, что он с привычной блатной скандальностью позволил себе усомниться в её кулинарных талантах. Только тогда рука у него была перевязана другая.

– Семёновна трёх сыновей и пятерых внуков на фронт отправила, – продолжал Стылый, и от его голоса становилось зябко. Такими голосами не приговоры читают, а заупокойные поют, тихо, скорбно и страшно. – Двух сынов уже не дождётся. И внучат двоих тоже. Всю скотину со двора свела, отдала госпиталям да раненым. Избу родную продала, деньги в фонд обороны Родины перевела. При госпитале теперь живёт, последние семечки продаёт, всё, что выручит, до копья – раненым… А ты, падла, легкотрудник, на неё, святую, хайло своё разеваешь⁈

Я видел, как дрожали пальцы у старушки, прижимавшей к груди стакан с душистыми семечками. Видел, как ещё сильнее побелело от ужаса лицо шепелявого, хотя казалось, что дальше уже некуда было. И я даже не чувствовал, а просто знал: ещё пара фраз – и Стылый заколет его тут, прямо возле толкучки, как свинью. Бандит явно и сам это знал. А вот тот, с перевязанной рукой, понимал это вряд ли. Он вообще, кажется, ничего не замечал, кроме ножа под глазом.

– Здорово, Стылый, – я шагнул ближе, выдернув рукав из пальцев Оксаны, пытавшейся меня удержать.

Коля стоял на полшага впереди, и то, что он очень хотел бы, чтобы я пошёл, мягко скажем, куда-нибудь в другую сторону, читалось на его напряжённой спине большими красными плакатными буквами. Но я уже вышел вперёд и встал так, чтобы попасть в поле зрения бандита.

– Опять ты, коновал? – не обернувшись, ответил урка-красноармеец. Глазастый какой, и на голоса памятливый. Это, наверное, у них профессиональное?

– Я. Отпусти бойца. Он не знал и больше не будет, – мирно сказал я, подходя ещё ближе.

– Конечно, не будет. Я ему финочку-то сейчас в глаз вгоню, так, чтоб в затылке почесать. Изнутри, – в голосе его не было блатного куража. А вот близкая смерть точно была.

– Зря, – равнодушно бросил я, делая вид, что отворачиваюсь.

И угадал.

– Почему? – насторожился бандит, чуть ослабив хватку.

– Потому что тебя за это расстреляют, как тех тварей, что пришли госпиталь обносить. Из пулемёта, ага, – я даже успел сделать шаг в сторону Оксаны, стоявшей со сжатыми в нитку бледными губами. Но не двинувшейся с места ни на шаг, и точно не с перепугу.

– Какого пулемёта? – озадаченно переспросил Стылый. Уже другим тоном, почти человеческим.

– А из «Максима». Слыхал – тарахтело ночью? Вот из него и причесали голубей. Я сам бумаги заполнял. Жуткое дело – эти пулемёты! И постреляли-то, вроде, всего ничего, а этих – в сито, в решето, только вермишель откидывай.

– Какую вермишель? – финка будто сама собой испарилась из руки человека, который был от убийства даже не в шаге, а на волосок.

Шепелявый всхлипнул, попятился, но Стылый держал его за шиворот, не отпуская.

– Любую, – легко развёл я руками. – Или творог сцеживать. Не марайся, короче, не надо. Прибереги злость для немца, а не для своих дураков. Их у нас, сам знаешь, несчитано. А этот вообще убогий, его у нас в госпитале даже бабы бьют…

– Ловко, – улыбнулся он. – Ты, служивый, выходит, кругом уже опарафинился? Тебя и в госпитале за суку держат?

Стылый тихонько, вроде бы, толкнул локтем под рёбра перевязанного, но тот взвизгнул, отпрыгнул и скачками понёсся куда-то за угол.

– Нервный какой, ты глянь на него, – покачал головой ему вслед бандит. – А ты молодцом, доктор. Прям за ухо меня с-под статьи расстрельной вывел. Должок за мной.

– О чём разговор, брось ты, – покачал я головой. – На фронте врага надо стрелять и резать, а не тут хреноту всякую. А про должок… Обещай, что живым вернёшься.

Поговорка разведчиков и штурмовиков, кочевавшая с одной войны на другую, крепко засела в моей памяти. И то, что она делала, и то, что делали воины, чтобы сдержать такое обещание – тоже.

– Обещаю, – улыбнулся, блеснув железным зубом, Стылый.

И тут раздался пронзительный резкий свисток.

– Рви когти отсюда, прикрою, – резко выдохнул Коля, разворачиваясь на звук.

Повторять урка не заставил. Нырнул в ближайшую подворотню и исчез, будто его и не было.

Со стороны площади, до которой оставалось всего ничего, к нам уверенной походкой направлялся невысокий товарищ в милицейской форме. Имея лицо уставшее, но профессионально бдительное и ответственное, сообразно должности.

– Что здесь происходит, граждане? – в голосе чувствовался привычный властный нажим. – Предъявите документы!

– Всё в порядке, товарищ милиционер, – Оксана проявилась между ним и нами с Колей, как голограмма из фильмов про далёкое будущее. – Красноармеец спросил дорогу до вокзала, мы показали.

Она улыбалась при этом так искренне и честно, что даже я на мгновение засомневался: а был ли Стылый?

– Ваши документы! – жёстче потребовал милиционер и потянулся к кобуре.

Я положил руку на предплечье Чарного, остро понимая, что вот только ссор с людьми Александра Васильевича Матросова нам и не хватало.

– Пожалуйста, – Коля протянул наши справки из госпиталя, которые сам же нам и выправил, с подписью Покровского, с фиолетовыми печатями, всё как полагается.

Милиционер взял бумаги, хмуро поглядывая то в них, то на нас. Что-то в нём мне не нравилось. Понять, что именно, я пока не успел, но левая нога сама собой сделала шаг ближе, а корпус сам чуть повернулся. Закрывая Оксану и одновременно отводя чуть правое плечо. То, что Чарный стал будто бы пониже ростом, словно готовясь прыгнуть, обострившееся зрение отметило, как дополнительный плюс. И Коле персонально, и ситуации в целом.

– А ваше удостоверение покажите, товарищ? – вопрос выкатился из меня будто самостоятельно, без участия мозга, удивив не только милиционера, но и меня самого. Смирнова с Чарным быстро переглянулись, и по их лицам я понял: не меня одного он удивил, этот вопрос. Но я смотрел не на них, а на правую руку, которой тот принял документы. На ней не гнулись указательный и средний пальцы, а на тыльной стороне кисти был большой шрам. Ножевое? Или он, как в цирке, пули ловил?

– Пожалуйста, – милиционер, кажется, тоже растерялся.

Неловко, держа в одной руке все наши справки, другой он вытянул из нагрудного кармана книжечку и одним движением придвинул ко мне, раскрывая. Наверняка рассчитывая продолжением того же самого движения схлопнуть её перед моим носом и убрать обратно. Но всё пошло не так.

Наверное, он что-то понял по моему лицу. Справки выпали из правой руки, а левая метнулась к кобуре.

Моя правая выстрелила сама.

Да, со времён секции бокса прошло очень много времени, притом неожиданно, вперёд. Но некоторые навыки, как выяснилось, не забываются, даже если применять их приходится другому телу. Классический правый прямой, короткий, резкий, без замаха. Точно «в бороду».

Глаза милиционера помутнели, и он свалился бы навзничь, если б не Коля, подхвативший его за отворот шинели и удержавший бритый затылок над бордюром. Правая рука Чарного зажала левую, которой было извлечено упавшее в грязь, рядом с нашими справками, удостоверение. Оксана в это время вязала сотруднику ноги в коленях своим ремнём. Всё-таки мне с ними очень повезло.

– Пояснишь, пока нас не расстреляли? – как-то скучно уточнил Чарный, перетягивая за спиной локти милиционера милицейским же ремнём.

– Глянь удостоверение, – еле выговорил я. Костяшки правой саднило, и я машинально встряхнул кистью.

– Да ла-а-адно, – кажется, на вдохе протянул он, вглядываясь в раскрытую книжечку.

– Вы опять за своё⁈ Поподробнее можно? – Смирнова сидела на сапогах лежавшего, и выглядела злой, как ведьма. В руках у неё уже был милицейский Наган.

– Не может быть, – не внёс ясности Коля, тараща глаза то на меня, то в удостоверение.

– Сам охренел, – совершенно искренне признался я.

– Я щас пну, Вань! – устала ждать деталей Оксана.

– Это тот наш сто тринадцатый, Пална! – выпалил Чарный. – Тот самый «Иванов», что с эшелоном вроде как прибыл, а вроде как и нет!

– Тво-о-ою-у-у то ма-а-ать… – она, видимо, хотела прижать руки к щекам, но забыла, что в одной из них – револьвер. Хорошо хоть, не оцарапалась. И не пальнула.

– Коль, Мальцевские ещё рядом есть? Или чьи угодно? – я быстро оглядел улицу. – Нам этого деятеля втроём, боюсь, не удержать долго. Его сам Березин опасался.

Я смотрел на лежавшего так мирно диверсанта экстра-класса и слизывал кровь с костяшки правой руки. Не те навыки, конечно, у Ваниного тела, не те. Но хоть пальцы не сломал.

Двое ребят Мальцева и сам Серёга появились буквально через пяток минут в сопровождении Коли, который сперва долгих несколько секунд раздумывал – бежать за помощью самому или послать Смирнову. Мысли эти были явно мучительными, по лицу было видно: и меня из виду выпускать тревожно, тем более над телом милиционера оставлять, и Оксану Палну посылать, видно, опасался. Такая сама кого хочешь пошлёт – устанешь идти.

– На два шага от него, – это нам обоим. – Взведи и держи, – это уже Оксане, поднимавшейся и отходившей с револьвером. – Я мухой! – это опять двоим.

Ещё через две-три минуты после их спешного прибытия, свистки других милиционеров, уже настоящих, дали понять всем возле Первомайской площади, что у каждого есть важные дела дома, – улица стала стремительно пустеть, становясь свободнее и просторнее. Когда подлетевшая с юзом чёрная «Эмка» укатила разведчиков вместе со связанным намертво трофеем, народу на быстро темневшей Советской почти не осталось.

Мы не торгуясь купили у бабушки Семёновны все последние оставшиеся семечки и пошли обратно. Оксана пригласила её заходить к нам, в «четырёхсотый», пообещав узнать насчёт работы и жилья при госпитале. Старушка мелко крестила нас вслед.

– Рассказывай, – велел не выходивший из роли и из палаты Березин.

Коля изложил сухо, вполне в духе докладной. Или, скорее, объяснительной, где как мог меня превозносил и выгораживал, а сам готовился понести заслуженное наказание за то, что он, разведчик, проворонил опасность, и отмахиваться от неё пришлось золотым рукам доктора Николина. Про которого говорили ещё в Харькове, что он малость пришибленный, но, видать, ошиблись.

– А он ему с правой как щёлкнет! То есть поднесёт! То есть, извиняюсь… Доктор нейтрализовал противника прямым ударом правой руки в область лица, – эмоции докладчика иногда пробивались, но тут же забивались обратно. Иногда безуспешно:

– Ну как копытом же, товарищ майор государственной безопасности! Бац – и «стряхнул лампочку» падле, я извиняюсь…

– Ладно, достаточно. Потом письменно изложишь, – прервал его улыбавшийся Березин.

Улыбка не покидала его лица с той поры, как он прослушал что-то в чёрной телефонной трубке – аппарат провели к нему в палату в первый же вечер.

– Теперь ты, Ваня.

Я рассказал всё, добавляя те детали, что мозг оценил уже после того, как отдал команду вырубить «милиционера». Про рост под метр семьдесят, про голубые глаза, про то, что документы тот доставал левой, переученной рукой, а не правой, травмированной во взрослом возрасте. И отдельно – про сам документ, заполненный тем самым мелким бисерным почерком, который уже проверил, как выяснилось, столичный эксперт. И признал одну и ту же руку. Левую.

– Ну что, пора выздоравливать, Андрей Ильич? – предложил я деду, закончив рассказ.

– И тебе не хворать, Ваня. Странно – вроде другому по балде-то вделал, а глупить сам взялся, – ответил он с ехидной улыбкой.

Я только что по лбу себе не треснул. Конечно, ещё ведь женщина была и оставалась не выясненной. Значит, и опасность никуда не пропала.

– Ладно, не казнись так. На нервной почве ещё не такое люди отмачивали, – «пожалел» меня старик. – Ты лучше порадуйся за то, что на конце той ниточки в Воронеже, по которой нас дружок твой пухлый, Аполлинарий, провёл, крупная рыба попалась! И что Муртазин сознался, что от левши этого фашистского ампулы он лично получал. А Николай Сергеевич, как только увидел упаковку, сразу отобрал и нам сигнализировал. Так что вполне удачно всё складывается, Ваня!

– Удачно всё сложится, когда последнюю эту тайную дрянь из госпиталя тоже к вам свезут, на Энгельса, – хмуро буркнул я. Хотя за Покровского радовался от всей души. Хорошо, что не ошибся в нём.

– Ну, это уж дай срок, Ваня, дай срок. Не зря ж мы тут, как ты говоришь, одно дело делаем? – ухмыльнулся он, и в его глазах снова мелькнула та самая хитринка.

Дверь распахнулась, и наплевав на вскинутые стволы ТТ, сразу на все четыре, влетела Оксана с таким лицом, что у меня сразу сжались кулаки, и от боли в правом пришлось поморщиться.

– Ваня, беда! Любаня, санитарочка, умирает!

Я вылетел из палаты вслед за ней.

Люба лежала между стеллажами дальнего малого аптечного склада, куда заходили раз в два, а то и три дня. Та самая рыженькая синеглазая санитарка с косичками, что рвалась на крыльцо во время ночного боя, та, которая уверяла, что я перелил танкисту Воронову всю кровь до последней капли. Теперь она лежала без сознания, и лицо её было бледно-серым, как старая штукатурка.

– Когда? – бросил я, падая на колени рядом с ней.

– Только что. Я зашла – она лежит. Я за тобой сразу.

Пульс прощупывался еле-еле, и вряд ли набрал бы больше полусотни ударов в минуту. Поднятое веко показало мне суженный зрачок на синей радужке, который на свет почти не среагировал.

– Зеркало, – я вытянул руку по привычке, как в операционной, и удивился, когда через пару секунд всего в неё легла пудреница, открытая.

Я поднёс её к лицу Любы, отметив, что у неё губы были синими не понарошку, как у Березина. Даже в ноздрях курносого конопатого носа слизистая была синеватой. И ногти тоже синели. А еле заметное пятнышко на зеркале подтвердило поверхностное дыхание, тоже едва уловимое, редкое, аритмичное.

Проведя ладонями по телу, нащупал что-то в кармане, вытянул не глядя, передавая Оксане.

– Из-под Веронала, Вань. Пустой, – прошептала она.

Так. Барбитураты. Смертельная дозировка, если память Вани не врёт, 4–5 граммов. Вряд ли в пузырьке было меньше. И сколько она тут пролежала, я сейчас не выясню, некогда. И времени опять почти не осталось.

– Процедурку ближнюю. Готовь физраствор, два кубика кофеина и глюкозу, бегом!

Когда фраза закончилась, я поднялся с Любой на руках, лёгкой, почти невесомой. Руки болтались – мышечная атония. Кожа была точно холоднее моей – гипотермия. Оксаны в дверях уже не было, а в коридоре поднимался шум.

Кома, угнетение дыхания, сосудистый коллапс. Про то, что в таких случаях острых отравлений препаратами положен форсированный диурез, в этом времени, кажется, не знали. Но я знал, и это обещало рыжей хохотушке ещё один шанс.

– Глюкозу струйно, двадцать сразу, кофеин подкожно, – скомандовал я обступившим Любу девчатам.

А сам взялся за систему с физраствором. Игла нашла вену под белой кожей, усыпанной веснушками, мгновенно, рука открыла зажим на максимум, так, что пузырьки во флаконе побежали снизу вверх густо, а уровень, кажется, стал снижаться на глазах.

– Быстро как, – ахнула Маруся. Но пояснять я не стал. Не было времени.

– Соду, две столовых с горкой, – перебил я. – Зонд!

Три литра воды попали в Любу через зонд. В мути промывных в тазу показались хлопья не растворившегося в желудке Веронала.

Ванина память робко напоминала, что при барбитуровой коме предписывалось вводить кофеин, коразол и стрихнин. Но вот про пикротоксин он, в отличие от меня не знал.

– Пикротоксин, ноль-один, пять кубиков сейчас, ещё пять через десять минут, дальше каждые пятнадцать минут, – Катя уже звенела ампулами в аптечном шкафу, кивая, давая понять, что услышала, поняла и запомнила.

Пульс стал полнее через три минуты после первой инъекции. Дыхание чуть подросло, пятно на зеркальце было уже заметнее.

– Грелки, срочно! К ногам и подмышки.

Ведро с кипятком появилось в двери как по волшебству. То, что висело оно на вытянутой руке, и Марусе до него еле получилось дотянуться, сразу дало понять, кто был спасительницей. Зина, приди нужда, и два полных ведра так могла удержать, наверное.

– Внимательнее, сама не ошпарься! Так Любе легче не станет, – напомнил я.

– Под руку не говори, мать-то… – пробурчала Оксана, забирая у Климовой и ведро, и воронку.

– Пульс падает! – Катя подняла глаза.

– Давление?

– Сто семьдесят на девяносто!

Я поднял оба века. Зрачки были разными по размеру. Как по учебнику: один широкий и на свет не реагирует, второй узкий, как и был. И это на фоне рефлекса Кушинга, вазопрессорной реакции, когда при низком пульсе растёт давление. И всё это вместе даже не говорило, а просто кричало об отёке головного мозга.

– Глюкозу, быстро! Скальпель!

Гадство. Ей бы диуретик мощный, но их пока не придумали. Зато кровопускание, в том числе для снижения внутричерепного давления, придумали уже давно.

Я выделил вену на предплечье, рассёк и направил кровь в измерительный сосуд, подставленный Катей. Почему-то я был уверен, что она закусила губу, хотя под маской этого и не было видно.

Маруся делала очередную инъекцию пикротоксина, когда у Любы начались судороги.

– Предельная доза, прекращаем! – прозвучало резко, Климова выдернула иглу так же. На белой коже показалась кровь.

– Сколько вышло? – я склонился над рыжей, прижимая её к столу. Судороги были не особенно сильными, но общей картине умиротворения не добавляли.

Девочка с косичками и конопушками, которые сейчас смотрелись на белом лице оспинами, подрагивала, обложенная грелками. В одну руку и одну ногу вливались глюкоза и физраствор. Из другой руки выливалась кровь. Про неё я и спрашивал.

– Двести, – напряжённо отозвалась Оксана.

– Предупреди когда триста будет, закроем, – многовато, конечно, она вон какая миниатюрная, но кровь потом ещё выработается в организме. Если давлением ствол мозга ей не выдавит в большое затылочное отверстие. Тогда не выработается уже ничего.

Судороги прошли. Я осторожно убрал руки и проверил зрачки, узкие, но зато одинаково узкие. Значит, отёк убрать удалось. Ванина память притихла восхищённо. Я хмыкнул, вспомнив о том, как настоятельно она предлагала от судорог сделать клизму с раствором хлоралгидрата. А ещё говорили, что в прошлом не всё было через задницу…

– Двести восемьдесят, – серые глаза военфельдшера не пропустили момент.

– Убирай, – велел я, завязав подведённые под вену заранее лигатуры. – Шовный. Как она?

– Пульс шестьдесят восемь, слабый, – отозвалась Маруся. Ну хоть не нитевидый, и то хорошо. И что он в принципе есть. – Давление сто двадцать на восемьдесят.

Ох ты, как у космонавта, как в моём времени говорили. Главное, не ляпнуть об этом сейчас.

– Отлично. Продолжаем капать. Катетер мочевыводящий. Какие есть? – продолжая шить кожу на бледном предплечье, спросил я.

– Стеклянные и резиновый, Нелатона, – конечно, Катя знала и тут всё лучше всех.

– Давай Нелатона. Судорог больше быть не должно, но проверять не хочется, – кивнул я, завязывая очередной узел. Думая о том, что во всей этой суматохе заметил, но не успел обдумать-оценить что-то важное. Что-то очень важное. Вроде бумажки с ювелирными буквами в левой руке у милиционера. И от этого стало холодно спине.

– Бинтуем, – отходя от стола, я снова и снова прокручивал в памяти недавние события.

Склад? Нет. Здесь, на столе? Теплее. Когда смотрел зрачки? Когда резал кожу? Когда её белое безжизненное покрытое веснушками тело обкладывали грелками? Горячо… Горячо… Тело? Грудь? Форма которой была не такой, какой должна была быть!

– Доктор, всё в порядке? – то, как спросила Оксана, давало понять: нет, что-то совершенно точно не в порядке. Тут никто не привык к тому, чтобы Николин так столбенел после работы.

Сухие, потрескавшиеся губы рыжей Любы дрогнули. Веки чуть приоткрылись, но глаза смотрели в пустоту, не фокусируясь. Шёпот был едва слышен, но после вопроса Смирновой в процедурной стояла такая тишина, что хриплые слова прозвучали неожиданно отчётливо:

– Ich bin ganz alleine geblieben. Die Operation ist in Gefahr. Dringende Evakuation ist notwendig.

Всё. Горячее некуда. «Обожжёшься!!!», как кричали в детстве в той игре.

– Что она сказала? – Катя и Оксана выдохнули вопрос хором. Маруся только таращила глаза.

– «Я осталась совсем одна. Операция в опасности. Нужна срочная эвакуация», – перевёл я глухо, не узнавая собственного голоса.